1907 (ДО)

Front matter

ОГЛАВЛЕНІЕ.

Часть первая. 1744—1782.

Дѣтскіе годы; воспитаніе, 3 — Любовь кь чтенію, 5 — Первое знакомство съ великою княгинею, 8. — Замужество, 9. — Пребываніе въ Москвѣ и въ имѣніяхъ, 12. — Возвращеніе въ Петербургъ, 18. — Близкое знакомство съ великокняжескою четою, 18. — Ночной визитъ къ великой княгинѣ, 23.

0 Предисловие

ПРЕДИСЛОВІЕ.

Княгиня Екатерина Романовна Дашкова, дочь графа Ром. Илл. Воронцова и жены его, рожденной Сурминой; родилась 17 марта 1744 г., умерла 4 января 1810 г. Ея записки, называющіяся въ рукописи «Mon histoire», писаны приблизительно въ 1804—1806 годахъ и обнимаютъ время до 1803 г. Въ основѣ записокъ лежатъ, вѣроятно, какія-нибудь замѣтки и записи, сдѣланныя въ теченіе длиннаго ряда лѣтъ, современно событіямъ: еще въ 1774—1775 годахъ въ 1-й й 2-й частяхъ «Опыта трудовъ вольнаго россійскаго собранія» напечатана статья «Путешествіе одной россійской знатной госпожи по нѣкоторымъ англійскимъ провинціямъ», безъ имени, но — какъ очевидно по сравненію съ соотвѣтственными частями записокъ Дашковой — именно ея произведеніе; такими записями только и можетъ быть объясняема полная хронологическая точность въ описаніи мельчайшихъ событій, происходившихъ за 30—35 л. до времени составленія записокъ.

Княгиня Дашкова рано начала писать и печатать: уже въ 1763 г. въ журналѣ «Невинное упражненіе» напечатанъ ея переводъ Вольтеровскаго «Опыта объ эпической поэзіи»; ей же принадлежатъ «Письмо къ другу», переводъ «Опыта о торговлѣ г. Гюма», «Посланіе къ слову Такъ», «О значеніи слова: воспитаніе», комедія «Тоисіоковъ или человѣкъ безхарактерный», комедія «Свадьба Фабіана, или алчность къ богатству, наказанная» и еще нѣкоторыя произведенія — всѣ они были напечатаны въ упомянутомъ «Опытѣ трудовъ», въ «Собесѣдникѣ любителей россійскаго слова», въ «Новыхъ ежемѣсячныхъ сочиненіяхъ», и въ «Другѣ просвѣщенія», за 1775—1806 годы. Всѣ эти произведенія Дашковой, нимало не выдающіяся даже для своего времени, давно и по забыты — исключая Записокъ, которыя представляютъ любопытный матеріалъ для характеристики весьма незаурядной фигуры ихъ автора и цѣнный источникъ для исторіи своего времени.

Записки Дашковой впервые были напечатаны на англійскомъ языкѣ, въ 1840 г.; затѣмъ — на нѣмецкомъ, въ 1857 г., на англійскомъ снова въ 1858 г., на французскомъ и на русскомъ въ Лондонѣ въ 1859 г. Въ 1881 г. он онѣ напечатаны по подлинной рукописи, на французскомъ языкѣ, въ Москвѣ, въ 21 книгѣ «Архива кн. Воронцова»; въ 1906 г. переводъ ихъ появился на страницахъ «Русской Старины». Для настоящаго изданія переводъ сдѣланъ по тексту, напечатанному въ «Архивѣ кн. Воронцова».

Когда Дашкова разсказываетъ событія, непосредственно ея не затрогивавшія, безразличныя для ея честолюбія, она сообщаетъ весьма цѣнныя свѣдѣнія; она умѣла въ такихъ случаяхъ вѣрно подмѣтить все существенное, выдвинуть главное, умѣла правильно оцѣнивать событія и лица. Ея разсказы о царствованіи Петра Ѳеодоровича блестящимъ образомъ свидѣтельствуютъ о дарѣ наблюдательности и рисуютъ живую и вѣрную картину этого страннаго времени, а многіе отдѣльные эпизоды, ею передаваемые, почти до мелочей подтверждаются показаніями другихъ очевидцевъ, напр. Болотова, донесеніями иностранныхъ представителей въ Петербургѣ и даже письмами самого Петра Ѳеодоровича къ Фридриху прусскому. Любопытные штрихи даетъ Дашкова и въ своихъ замѣчаніяхъ о московскомъ бытѣ, съ которымъ она познакомилась въ сравнительно кратковременное свое пребываніе въ Москвѣ вскорѣ послѣ свадьбы. Во всѣхъ такихъ случаяхъ разсказы Дашковой представляютъ интересный, цѣнный и вполнѣ достовѣрный историческій матеріалъ.

Осторожнѣе надо относиться къ тѣмъ страницамъ, гдѣ Дашкова говоритъ о своемъ непосредственномъ участіи въ томъ или другомъ событіи, вообще — о чемъ-либо живо и непосредственно ее затрагивающемъ. Нѣкоторыя особыя черты характера княгини Дашковой дѣлаютъ въ такихъ случаяхъ необходимымъ старательно провѣрять ея разсказы.

«Съ ранняго дѣтства я жаждала любви окружающихъ меня людей и хотѣла заинтересовать собою моихъ близкихъ», говоритъ Дашкова въ самомъ началѣ своихъ записокъ. Эта черта сохранилась навсегда въ характерѣ княгини и даже, съ теченіемъ времени, развилась въ высшей степени: княгиня Дашкова не только все болѣе и болѣе хотѣла интересовать собою своихъ близкихъ, но привыкла считать себя чѣмъ-то совершенно , центромъ всѣхъ совершающихся на ея глазахъ событій; были ли это событія крупныя или второстепенныя — княгинѣ безразлично всегда представлялось, что она тотъ центръ, къ которому направлены всѣ самыя разнообразныя чувства другихъ свидѣтелей и участниковъ, которые только группируются около нея, какъ величины далеко меньшаго значенія. Если что-нибудь дѣлалось не такъ, какъ бы она желала — по ея убѣжденію это было непремѣнно результатомъ особенныхъ усилій и интригъ, спеціально противъ нея направленныхъ, вслѣдствіе зависти къ ней; если ей оказывали вниманіе, любезно принимали ее при какомъ-нибудь дворѣ, — ей всегда представляется, что никому другому никогда такого вниманія не оказывалось; всякій, самый обычный комплиментъ она принимаетъ непремѣнно за чистую монету, за невольное выраженіе чувствъ, которыя, быть можетъ, иногда хотѣлось бы даже и скрыть и т. д.; во всѣхъ такихъ случаяхъ необходима тщательная провѣрка разсказовъ княгини, и нерѣдко открывается, что княгиня Дашкова, въ лучшемъ случаѣ, сильно заблуждалась. Такую чрезмѣрно субъективную окраску даетъ она, прежде всего, описанію того эпизода, которому сама же отводитъ исключительное мѣсто въ своемъ повѣствованіи, именно перевороту 1762 г.; Дашкова чрезмѣрно преувеличиваетъ свою роль и значеніе въ немъ. Императрица Екатерина въ первые же дни по воцареніи писала Станиславу Понятовскому между прочимъ: «шесть мѣсяцевъ я была въ сношеніяхъ со всѣми вождями заговора, прежде чѣмъ Дашкова узнала хоть одно имя». Но если даже усумниться, лучше ли знала Екатерина о связяхъ заговорщиковъ, чѣмъ Дашкова — хотя, конечно, дѣло неизмѣримо ближе касалось императрицы — то въ разсказахъ самой Дашковой можно найти доказательства, что она невѣрно оцѣниваетъ свое участіе въ заговорѣ. Прежде всего — Дашкова ни разу не сообщаетъ достаточно и опредѣленно, гдѣ, когда и какъ сговаривалась она съ офицерами — хотя рядомъ же передаетъ съ большою обстоятельностью совершенно незначительные разговоры; вѣроятно, надо представлять себѣ дѣло такъ, что Дашкова заговаривала со многими на щекотливую тему о переворотѣ и, не встрѣчая возраженій, частью потому, что большинство думало такъ же, частью — по весьма естественной осторожности собесѣдниковъ, она сейчасъ рѣшала, что это она именно первая и внушала людямъ такія мысли. Соловьевъ совершенно правдоподобно истолковалъ появленіе у Дашковой вечеромъ 27 іюня двухъ братьевъ Орловыхъ одного за другимъ, какъ наблюденіе, что дѣлаетъ эта молодая женщина, къ тому же сестра фаворитки императора. Разсказъ Дашковой, что она улеглась спать около полуночи 27 іюня и явилась уже во дворецъ въ седьмомъ часу утра, когда все было кончено, слишкомъ ясно свидѣтельствуетъ, можно ли считать ее руководительницею заговора; а когда сама же Дашкова признается, что лишь послѣ переворота она поняла, какія отношенія существуютъ между Екатериною и Гр. Орловымъ, то можно ли сомнѣваться, что у императрицы съ нею далеко не было такой близости, какъ стремится представить это Дашкова, и что княгиня безъ достаточныхъ основаній принимала на себя говорить за императрицу. И есть даже основанія предполагать, что первоначально, ближе къ событію, Дашкова сама правильнѣе представляла себѣ свое участіе въ немъ и что только впослѣдствіи, мало-по-малу, стала она выставлять срою роль все активнѣе и активнѣе и, наконецъ, и сама себя въ этомъ убѣдила.

Допускала Дашкова очевидныя неточности и въ передачѣ другихъ эпизодовъ, близко ее интересовавшихъ: такъ, напр., она говоритъ, что послѣдніе 10—12 дней своего пребыванія въ Парижѣ она была почти неразлучна съ Дидро, но его бесѣды почти не передаетъ, зато сообщаетъ, что послѣ ея рѣчи о крѣпостномъ правѣ въ Россіи, которую она текстуально и приводитъ, философъ воскликнулъ, въ сильнѣйшемъ душевномъ движеніи: Quelle femme vous êtes! Vous bouleversez des ideés que j'ai chéries et nourries pendant 20 ans! — Дидро въ своей замѣткѣ; посвященной знакомству съ Дашковой, говоритъ, что былъ у нея 4 раза, и ничѣмъ не даетъ понять, чтобы она произвела на него сколько-нибудь глубокое впечатлѣніе, а очевидно, что въ этомъ отношеніи Дидро безспорно лучшій судья, чѣмъ его собесѣдница. По поводу пожалованія имѣнія Круглое Дашкова говоритъ, что она, конечно, не напоминала и не просила о прибавкѣ, на которую, по ея мнѣнію, имѣла полное право — но сохранилось документальное доказательство, что она и напоминала, и просила. Дашкова постоянно говоритъ, что испытывала стѣсненіе въ средствахъ, разсказываетъ, что она многое раздавала роднымъ, по ея словамъ, конечно, безъ процентовъ и даже безъ отдачи — но послѣ ея смерти осталось наличными деньгами до 70.000 р. — сумма по тому времени громадная — и остались письма къ роднымъ, гдѣ она не только напоминаетъ о долгахъ, но очень аккуратно высчитываетъ и проценты.

При всѣхъ этихъ недостатках записки княгини Дашковой представляютъ тѣмъ не менѣе весьма цѣннымъ историческимъ памятникомъ — и потому, что содержатъ нѣкоторыя интересныя указанія и, особенно, какъ произведеніе, рисующее отличный портретъ женщины, во всякомъ случаѣ весьма выдающейся. Дѣятельность княгини Дашковой въ Академіи была дѣйствительно замѣчательна и полезна для русскаго просвѣщенія. И въ этомъ случаѣ мы почитаемъ нелишнимъ представить нѣкоторыя фактическія дополненія къ тому, что говоритъ о своемъ президентствѣ княгиня Дашкова, посвящающая этому періоду своей жизни гораздо меньшѣ вниманія, чѣмъ онъ заслуживаетъ сравнительно съ участіемъ ея въ переворотѣ 1762 г. и съ заграничнымъ путешествіемъ, очень подробно и обстоятельно изложеннымъ въ ея запискахъ.

24 января 1783 г. послѣдовалъ именной указъ Сенату: «Дирекція надъ С.-Петербургскою Академіею Наукъ препоручается статсъ-дамѣ княгинѣ Дашковой».

За двѣнадцать лѣтъ своего управленія Академіею Наукъ Дашкова упорядочила ея хозяйство, уплатила долги Академіи и даже собрала нѣкоторый капиталъ: довольно значительную сумму доставила продажа академическихъ изданій, которыя получили значительное распространеніе, когда, по рѣшенію Дашковой, понижена была ихъ цѣна. Небывалымъ до того времени успѣхомъ пользовались и два учено-литературныя періодическія изданія, основанныя Дашковой при Академіи: «Собесѣдникъ любителей россійскаго слова» и «Новыя ежемѣсячныя сочиненія», къ сотрудничеству въ которыхъ Дашкова привлекла всѣ лучшія литературныя силы своего времени; въ «Собесѣдникѣ» участвовала и сама императрица. Княгиня Дашкова возобновила при Академіи общедоступные курсы, которые читались раньше, но прекратились при ея предшественникѣ, Домашневѣ; ежегодно, въ теченіе четырехъ лѣтнихъ мѣсяцевъ, академики Озерецковскій, Котельниковъ, Северинъ и др. читали лекціи no естественной исторіи, математикѣ минералогіи и т. п. Въ управленіи Академіею Дашкова руководствовалась по преимуществу совѣтами И. И. Лепехина и выборъ этого достойнѣйшаго человѣка и отличнаго ученаго дѣлаетъ большую честь уму и такту княгини.

30 сентября 1783 г. по мысли Дашковой учреждена была и ввѣрена ей же въ управленіе Россійская Академія. Дашкова весьма энергично повела это новое дѣло. Почти всѣ члены Россійской Академіи были избираемы по ея рекомендаціи и въ Академіи соединился, безъ преувеличенія, весь цвѣтъ тогдашней русской интеллигенціи, — писатели, духовные іерархи, государственные дѣятели. Изъ числа 364 засѣданій Академіи, происходившихъ за время управленія ею Дашковой, 263 происходили подъ ея личнымъ предсѣдательствомъ и часто у нея на дому. Первымъ дѣломъ академики приступили къ составленію словаря. Дашкова принимала въ этомъ дѣлѣ весьма активное участіе. По отзыву Сухомлинова, этотъ «Словарь Россійской , расположенный по словопроизводному порядку» составлялъ въ свое время гордость и славу Академіи; позднѣйшія поколѣнія ученыхъ и писателей отзываются о немъ также съ большимъ уваженіемъ, находя, что Академія вѣрно поняла свое призваніе и принесла существенную пользу тогдашней нашей литературѣ.

Въ 1794 г., послѣ новаго охлажденія отношеній съ императрицей, Дашкова уѣхала въ продолжительный отпускъ и болѣе не видалась съ Екатериной. Въ декабрѣ 1796 г. по повелѣнію Павла Петровича она должна была уѣхать изъ Москвы и до весны 1798 г., когда получила разрѣшеніе вернуться въ подмосковную, провела въ отдаленной своей деревнѣ Коротовѣ. При Александрѣ 1 она жила въ столицахъ и въ своемъ Троицкомъ. Послѣдніе годы ея были печальны и унылы. Отношенія съ дочерью и сыномъ были совершенно порваны. Сынъ кн. Дашковой умеръ въ 1807 г., женатымъ, но бездѣтнымъ; дочь свою, Щербинину, она лишила наслѣдства и передала его, вмѣстѣ съ именемъ Дашкова, своему двоюродному племяннику, гр. Ив. Илл. Воронцову, получившему фамилію Воронцова-Дашкова.

Княгиня Дашкова представляетъ весьма замѣтную и весьма оригинальную фигуру среди дѣятелей екатерининскаго царствованія. Едва ли можно указать другую женщину, которая бы въ 18 лѣтъ принимала участіе въ заговорѣ, a 38 лѣтъ была президентомъ двухъ Академій. Всѣмъ, что прославило Дашкову, она обязана своему характеру, своей энергіи и рѣшительности; характеръ господствовалъ у нея и надъ умомъ, во всякомъ случаѣ тоже недюжиннымъ. Ея Записки, любопытныя вообще, особенно интересны какъ произведеніе, рисующее намъ умственный и нравственный обликъ этой далеко не заурядной женщины.

1 Царствование Елизаветы Петровны

Я родилась въ 1744 г. въ Петербургѣ. Императрица Елизавета уже вернулась къ тому времени изъ Москвы, гдѣ она вѣнчалась на царство. Она держала меня у купели, а моимъ крестнымъ отцомъ былъ великій князь, впослѣдствіи императоръ Петръ 3. Оказанной мнѣ императрицей честью я была обязана не столько ея родству съ моимъ дядей, канцлеромъ, женатымъ на двоюродной сестрѣ государыни, сколько ея дружбѣ съ моей матерью, которая съ величайшей готовностью, деликатностью, скажу даже — великодушіемъ снабжала императрицу деньгами въ бытность ея великой княгиней, въ царствованіе императрицы Анны, когда она была очень стѣснена въ средствахъ и нуждалась въ деньгахъ на содержаніе дома и на наряды, которые очень любила.

Я имѣла несчастіе потерять мать на второмъ году жизни и только впослѣдствіи узнала отъ ея друзей и людей хорошо знавшихъ ее и вспоминавшихъ о ней съ восхищеніемъ и благодарностью, насколько она была добродѣтельна, чувствительна и великодушна. Когда меня постигло это несчастіе, я находилась у своей бабушки съ материнской стороны въ одномъ изъ ея богатыхъ имѣній и оставалась у нея до четырехлѣтняго возраста, когда ее съ трудомъ удалось убѣдить привезти меня въ Петербургъ съ цѣлью дать мнѣ надлежащее воспитаніе, а не то, какое я могла получить изъ рукъ добродушной старушки-бабушки. Спустя нѣсколько мѣсяцевъ, канцлеръ, старшій братъ моего отца, вовсе изъялъ меня изъ теплыхъ объятій моей доброй и сталъ воспитывать меня со своей единственной дочерью, впослѣдствіи графиней Строгановой. Общая комната, одни и тѣ же учителя, даже платья изъ одного и того же куска матеріи, — все должно было бы сдѣлать изъ насъ два совершенно одинаковыхъ существа; между тѣмъ трудно было найти людей болѣе различныхъ во всѣхъ обстоятельствахъ жизни (обращаю на это вниманіе тѣхъ людей, которые мнятъ себя свѣдущими въ воспитаніи и измышляютъ собственныя теоріи относительно столь важнаго предмета, имѣющаго рѣшающее значеніе для дальнѣйшей жизни и для счастья людей и вмѣстѣ съ тѣмъ столь мало ими изслѣдованнаго, можетъ быть, вслѣдствіе того, что всѣ его многочисленныя развѣтвленія не могутъ быть восприняты во всемъ своемъ объемѣ однимъ умомъ).

Не буду говорить о моей фамиліи; ея старинное происхожденіе и выдающіяся заслуги моихъ предковъ такъ прославили имя графовъ Воронцовыхъ, что имъ могли бы гордиться даже люди, гораздо болѣе меня придающіе значенія знатности рода.

Мой отецъ, графъ Романъ, младшій братъ канцлера, былъ молодъ, любилъ жизнь, вслѣдствіе чего мало занимался нами, своими дѣтьми, и былъ очень радъ, когда мой дядя, изъ дружбы къ нему и изъ чувства благодарности къ моей покойной матери, взялся за мое воспитаніе. Мои двѣ старшія сестры, находились подъ покровительствомъ императрицы и, будучи еще въ дѣтскомъ возрастѣ назначены фрейлинами, жили при дворѣ. Въ родительскомъ домѣ оставался только мой старшій братъ, Александръ, и я только его одного знала съ дѣтства; мы съ нимъ часто видѣлись и между нами съ ранняго возраста возникла привязанность, которая съ годами превратилась въ неослабное взаимное довѣріе и вѣрную дружбу. Мой младшій братъ жилъ у дѣдушки въ деревнѣ и по возвращеніи его въ я его рѣдко видѣла, такъ же какъ и моихъ сестеръ. Я останавливаюсь на этомъ, потому что эти обстоятельства оказали вліяніе на мой характеръ.

Мой дядя не жалѣлъ денегъ на учителей, и мы — по своему времени — получили превосходное образованіе: мы говорили на четырехъ языкахъ и въ особенности владѣли отлично французскимъ; хорошо танцовали, умѣли рисовать; нѣкій статскій совѣтникъ преподавалъ намъ итальянскій языкъ, а когда мы изъявили желаніе брать уроки русскаго языка, съ нами занимался Бехтеевъ; у насъ были изысканныя и любезныя манеры, и потому не мудрено было, что мы слыли за отлично воспитанныхъ дѣвицъ. Но что же было сдѣлано для развитія нашего ума и сердца? Ровно ничего. Дядя былъ слишкомъ занятъ и у него не хватало на это времени, a у тетки не было къ тому ни способностей, ни призванія: ея характеръ представлялъ изъ себя странное сочѣтаніе гордости съ необыкновенной ыувствительностью и мягкостью сердца.

Только благодаря случайности — кори, которою я заболѣла, — мое воспитаніе было закончено надлежащимъ образомъ и сдѣлало изъ меня ту женщину, которою я стала впослѣдствіи. Съ ранняго дѣтства я жаждала любви окружающихъ меня людей и хотѣла заинтересовать собой моихъ близкихъ, но когда, въ возрастѣ тринадцати лѣтъ, мнѣ стало казаться, что мечта моя не осуществляется, мною овладѣло чувство одиночества. Къ тому времени былъ изданъ указъ, въ силу котораго воспрещались всякія сношенія съ дворомъ тѣмъ семействамъ, въ средѣ которыхъ появлялись прилипчивыя болѣзни, въ родѣ оспы, кори и т. п., изъ опасенія, чтобы великій князь Павелъ, впослѣдствіи императоръ Павелъ 1, ими не заразился. При первыхъ же признакахъ кори меня отправили въ деревню, за 17 верстъ отъ Петербурга. Кромѣ моихъ горничныхъ меня сопровождали одна нѣмка и жена одного маіора; но я ихъ не любила и общеніе съ ними не удовлетворяло моего чувствительнаго и любящаго сердца и тѣхъ понятій о счастіи, которыя я соединяла съ присутствіемъ родныхъ и нѣжныхъ друзей. Болѣзнь моя пала главнымъ образомъ на глаза и лишила меня возможности заниматься чтеніемъ, къ которому я пристрастилась. Глубокая меланхолія, размышленія надъ собой и надъ близкими мнѣ людьми измѣнили мой живой, веселый и даже насмѣшливый умъ. Я стала прилежной, серьезной, говорила мало, всегда обдуманно. Когда мои глаза выздоровѣли, я отдалась чтенію. Любимыми моими авторами были Бейль, Монтескьё, Вольтеръ и Буало. Я начала сознавать, что одиночество не всегда бываетъ тягостно, и силилась пріобрѣсти всѣ преимущества, даруемыя мужествомъ, твердостью и душевнымъ спокойствіемъ. Мой братъ Александръ уѣхалъ въ Парижъ еще до моего возвращенія въ городъ. Съ его отъѣздомъ я лишилась человѣка, который своею нѣжностью могъ бы залечить раны, нанесенныя моему сердцу окружавшимъ меня равнодушіемъ. Я была довольна и покойна только, когда погружалась въ чтеніе или занималась музыкой, развлекавшей и умилявшей меня; когда же я выходила изъ своей комнаты, я всегда грустила; иногда я просиживала за чтеніемъ цѣлыя ночи напролетъ, что въ связи съ моимъ настроеніемъ придавало мнѣ болѣзненный видъ, обезпокоившій не только моего почтеннаго дядюшку, но и императрицу Елизавету. По ея приказанію меня сталъ лечить ея лейбъ-медикъ Бургавъ. Внимательно осмотрѣвъ меня, онъ объявилъ, что физическое мое состояніе не оставляетъ желать ничего лучшаго, а что болѣзненныя явленія, встревожившія моихъ друзей, вызваны какой-нибудь сердечной заботой, вслѣдствіе чего меня стали осаждать вопросами, не коренившимися однако въ любви или дѣйствительной заботѣ обо мнѣ. Потому-то я и не дала на нихъ искренняго отвѣта, тѣмъ болѣе, что мнѣ пришлось бы признаться въ своей гордости, уязвленномъ самолюбіи и раскрыть принятое мною самонадѣянное рѣшеніе собственными силами добиться всего, что было мнѣ доступно — можетъ быть, то, что я сказала бы, было бы принято за упрекъ. Я и рѣшила не открывать поглощавшей меня тайны и объявила, что мой болѣзненный видъ происходитъ исключительно отъ головныхъ болей и разстроенныхъ нервовъ. Тѣмъ временемъ умъ мой зрѣлъ и укрѣплялся. На слѣдующій годъ, перечитывая книгу «О разумѣ» Гельвеція, я пришла къ заключенію, что если бы не было второго тома этой книги, болѣе приспособленнаго къ пониманію большинства людей, и если бы ея теорія не была принаровлена къ состоянію вещей и человѣческаго ума, свойственному массамъ, то она могла бы нарушить гармонію и порвать цѣпь, связующую всѣ столь разнородныя части, составляющія государственность. Я потому останавливаюсь на этихъ мысляхъ, что онѣ доставили мнѣ впослѣдствіи нѣмало истинныхъ наслажденій.

Шуваловъ, фаворитъ императрицы Елизаветы, желая прослыть меценатомъ, выписывалъ изъ Франціи всѣ вновь появлявшіяся книги. Онъ оказывалъ особенное вниманіе иностранцамъ; отъ нихъ онъ узналъ о моей любви къ чтенію; ему были переданы и нѣкоторыя высказанныя мною мысли и замѣчанія, которыя ему такъ понравились, что онъ предложилъ снабжать меня всѣми литературными новинками. Я особенно оцѣнила его любезность на слѣдующій годъ, когда я вышла замужъ и мы переѣхали въ Москву, гдѣ въ книжныхъ лавкахъ можно было найти только старыя, извѣстныя сочиненія, къ тому же уже входившія въ составъ моей библіотеки, заключавшей въ себѣ къ тому времени 900 томовъ. Въ этомъ году я купила Энциклопедію и словарь Морери. Никогда, драгоцѣнное ожерелье не доставляло мн больше наслажденія, чѣмъ эти книги; всѣ мои карманныя деньги уходили на покупку книгъ. Иностранные артисты, литераторы и министры всевозможныхъ иностранныхъ дворовъ, находившіеся въ Петербург и посѣщавшіе постоянно моего дядю, должны были платить дань моей безжалостной любознательности. Я разспрашивала ихъ объ ихъ странахъ, законахъ, образахъ правленія; я сравнивала ихъ страны съ моей родиной и во мнѣ горячее желаніе путешествовать; но я думала, что у меня никогда не хватитъ на это мужества, и полагала, что моя чувствительность и раздражительность моихъ нервовъ не вынесутъ бремени болѣзненныхъ ощущеній, уязвленнаго самолюбія и глубокой печали любящаго свою родину сердца. Я думала, что достигла уже всего, и если бы кто-нибудь могъ бы тогда предсказать мнѣ страданія, ожидавшія меня, я бы положила конецъ своему существованію: у меня уже появлялось предчувствіе, подсказывавшее мнѣ, что я буду несчастна. Нѣжность, которую я питала къ брату моему, графу Александру, побуждала меня писать ему часто и аккуратно. Я писала ему два раза въ мѣсяцъ и сообщала ему городскія, дворцовыя и военныя новости. Этой перепискѣ я обязана сжатымъ и образнымъ слогомъ. Мнѣ хотѣлось заинтересовать его и сдѣлать ему удовольствіе, и худо ли, хорошо ли я пишу, своимъ слогомъ я обязана этимъ дневникамъ, которые я писала для горячо любимаго брата.

Въ ту же зиму великій князь, впослѣдствіи императоръ Петръ 3, и великая княгиня, справедливо названная Екатериной Великой, пріѣхали къ намъ провести вечеръ и поужинать. Иностранцы обрисовали меня ей съ большимъ пристрастіемъ; она была убѣждена, что я все свое время посвящаю чтенію и занятіямъ, что и привлекло мнѣ ея уваженіе, оказавшее столь большое вліяніе на всю мою жизнь и вознесшее меня на такой пьедесталъ, о которомъ я никогда не смѣла и мечтать. Я смѣло могу утверждать, что кромѣ меня и великой княгини въ то время не было женщинъ, занимавшихся серьезнымъ чтеніемъ. Мы почувствовали взаимное влеченіе другъ къ другу, а, очарованіе, исходившее отъ нея, въ особенности когда она хотѣла привлечь къ себѣ кого-нибудь, было слишкомъ могущественно, чтобы подростокъ, которому не было и 16 лѣтъ, могъ ему противиться, и я навсегда отдала ей свое сердце; однако она имѣла въ немъ сильнаго соперника, въ лицѣ князя Дашкова, съ которымъ я была обручѣна; но вскорѣ и онъ проникся моимъ образомъ мыслей, и между ними исчезло всякое соперничество. — Великая княгиня осыпала меня своими милостями и плѣнила меня своимъ разговоромъ. Возвышенность ея мыслей, знанія, которыми она обладала, запечатлѣли ея образъ въ моемъ сердцѣ и въ моемъ умѣ, снабдившемъ ее всѣми аттрибутами, присущими богато одареннымъ природой натурамъ. Этотъ длинный вечеръ, въ теченіе котораго она говорила почти исключительно со мной одной, промѣлькнулъ для меня какъ одна минута. Онъ и сталъ первоначальной причиной многихъ событій, о которыхъ рѣчь будетъ ниже.

Однако мнѣ надо въ своемъ повѣствованіи вернуться къ іюлю и августу мѣсяцу, предшествовавшимъ этому вечеру. Мой дядя, его жена и дочь жили съ императрицей въ Петергофѣ и въ Царскомъ Селѣ; легкое нездоровье и любовь къ чтенію и покойной жизии задержали меня въ городѣ; я изрѣдка ѣздила въ итальянскую оперу и бывала только въ двухъ домахъ: у княгини Голицыной, которая очень любила меня, также какъ и ея мужъ, 65-ти лѣтній старикъ, человѣкъ очень интересный, и у госпожи Самариной, мужъ которой принадлежалъ къ числу приближенныхъ моего дяди и бывалъ у насъ положительно каждый день. Госпожа Самарина была какъ-то больна, и я пошла провести съ нею вечеръ и поужинать у нея, вслѣдствіе чего я отправила свою карету, приказавъ кучеру пріѣхать за мной къ одиннадцати часамъ вмѣстѣ съ моей горничной. Вечеръ былъ чудесный, и сестра госпожи Самариной предложила мнѣ отправить мою карету впередъ и пройтись съ ней пѣшкомъ до конца малолюдной улицы. Я согласилась, тѣмъ болѣе, что мнѣ необходимъ былъ моціонъ. He успѣли мы пройти и нѣсколькихъ шаговъ, какъ изъ боковой улицы вышелъ намъ навстрѣчу человѣкъ, показавшійся мнѣ великаномъ. Меня это поразило, и когда онъ былъ въ двухъ шагахъ отъ насъ, я спросила свою спутницу, кто это такой. Она назвала князя Дашкова. Я его никогда еще не видала. Будучи знакомъ съ , онъ вступилъ съ ней въ разговоръ и пошелъ рядомъ съ нами, изрѣдка обращаясь ко мнѣ съ какой-то застѣнчивой учтивостью, чрезвычайно понравившейся мнѣ. Впослѣдствіи я не прочь была приписывать эту встрѣчу и благопріятное впечатлѣніе, которое мы произвели другъ на друга, особому соизволенію Промысла Божія, котораго мы не могли избѣгнуть; такъ какъ если бы я слышала когда-нибудь его имя въ домѣ моего дяди, куда онъ не имѣлъ доступа, мнѣ пришлось бы одновременно услышать и неблагопріятные для него отзывы и узнать подробности одной интриги, которая разрушила бы всякіе помыслы о бракѣ съ нимъ. Я не знала, что онъ слышалъ и что ему было извѣстно обо мнѣ до этой встрѣчи; но несомнѣнно, его связь съ очень близкой моей родственницей, которую я не могу назвать, и его виновность передъ ней должны были отнять у него всякую мысль, всякое желаніе и всякую надежду на соединеніе со мной. Словомъ, мы не были знакомы другъ съ другомъ, и, казалось, бракъ между нами не могъ бы никогда состояться; но Небо рѣшило иначе. He было той силы, которая могла бы помѣшать намъ отдать другъ другу наши сердца и наша семья не поставила никакихъ препятствій нашему браку, а его мать, очень желавшая женить сына и тщетно и непрестанно умолявшая его выбрать жену, была внѣ себя отъ радости, когда узнала о принятомъ имъ рѣшеніи вступить въ бракъ. Хотя онъ и отвергъ невѣсту, намѣченную ею для него, она осталась довольна его выборомъ и тѣмъ, что онъ породнится съ нашей семьей. Какъ только князь убѣдился, что можетъ найти счастіе только въ бракѣ со мной, онъ, заручившись отъ меня согласіемъ поговорить объ этомъ съ моими родителями, попросилъ князя, Голицына просить руки у моего отца и дяди въ первый же разъ, какъ онъ будетъ въ Петергофѣ, и просить ихъ держать это обстоятельство въ тайнѣ до возвращенія его изъ Москвы, куда онъ отправился, чтобы испросить разрѣшеніе и благословеніе своей матери на нашъ бракъ. До отъѣзда князя, Ея Величество пріѣхала однажды въ итальянскую оперу въ свою закрытую ложу, находившуюся рядомъ съ нашей. Ее сопровождали только мой дядя и Шуваловъ, и такъ какъ она намѣревалась ужинать послѣ оперы у моего дяди, я осталась дома, чтобы принять ее; князь былъ со мной. Императрица отнеслась съ большой добротой ко мнѣ и къ моему жениху и, какъ настоящая крестная мать, вызвавъ насъ въ сосѣднюю комнату, объявила, что знаетъ нашу тайну, похвалила сыновнее почтеніе и повиновеніе князя своей матери, пожелала намъ счастья, увѣряя насъ, что будетъ всегда принимать участіе въ нашей судьбѣ, и въ заключеніе сказала князю, что велитъ Бутурлину дать ему шестимѣсячный отпускъ для его путешествія. Доброта и очаровательная нѣжность, которыми Ея Величество насъ осчастливила, до того умиляли меня, что мое волненіе стало очевиднымъ и своей интенсивностью не могло не отозваться вредно на мнѣ. Императрица ласково потрепала меня по плечу и сказала:

—Успокойтесь, дитя мое; а то, пожалуй, подумаютъ, что я васъ бранила.

Я никогда не забыла этой сцены, еще сильнѣе привязавшей меня къ государынѣ, обнаружившей такое доброе сердце.

По возвращеніи своемъ изъ Москвы князь представился всей моей семьѣ, но свадьба наша была отложена до февраля вслѣдствіе тяжелой и опасной болѣзни моей тетки, жены канцлера; но и къ этому новому сроку моя тетка еще лежала въ постели, вслѣдствіе рецидива; поэтому наша свадьба была отпразднована безъ малѣйшаго блеска и намъ удалось уѣхать въ Москву только въ началѣ мая, когда здоровье моей тетки не внушало уже никакихъ опасеній. Передо мной открылся новый міръ, новая жизнь, которая меня пугала тѣмъ болѣе, что она ничѣмъ не походила на все то, къ чему я привыкла. Меня смущало и то обстоятельство, что я довольно плохо изъяснялась по-русски, а моя свекровь не знала ни одного иностраннаго языка. Ея родня состояла все изъ стариковъ и старушекъ, которые относились ко мнѣ очень снисходительно, вслѣдствіе того, что мой мужъ былъ ихъ общимъ любимцемъ и всѣ они сильно желали, чтобы онъ женился, такъ какъ онъ былъ послѣдній князь Дашковъ; но я все-таки чувствовала, что они желали бы видѣть во мнѣ москвичку и считали меня почти чужестранкой. Я рѣшила заняться русскимъ языкомъ и вскорѣ сдѣлала большіе успѣхи, вызвавшіе единодушно одобреніе со стороны моихъ почтенныхъ родныхъ, въ отношеніи которыхъ я проявила до конца ихъ жизни нѣжную и почтительную заботливость, завоевавшую ихъ искреннюю дружбу, не ослабѣвшую даже послѣ смерти моего мужа, когда всякая другая женщина, 20-ти лѣтъ, могла бы считать соединявшія насъ родственныя узы расторгнутыми.

На слѣдующій годъ, 21-го февраля, я родила дочь; въ маѣ мѣсяцѣ мы уѣхали съ свекровью въ Троицкое. Въ обществѣ моего клавесина и моей библіотеки время для меня быстро летитъ. Въ іюлѣ мѣсяцѣ мы съ мужемъ посѣтили его орловскія помѣстья. Я была снова беременна, но дорогой князь окружилъ меня такимъ заботливымъ попеченіемъ, что это путешествіе не принесло мнѣ никакого вреда. Когда мы вернулись въ Москву, отпускъ моего мужа приходилъ къ концу и мы написали моему отцу, чтобы онъ испросилъ намъ разрѣшеніе его продлить. Императрица Елизавета была слаба и часто болѣла и ея приближенные стали ухаживать за наслѣдникомъ; кажется, это и доставило великому князю болѣе прямое командованіе лейбъ-гвардіи Преображенскимъ полкомъ, въ которомъ онъ числился подполковникомъ; мой мужъ былъ штабсъ-капитаномъ въ томъ же полку, такъ что пришлось испрашивать у великаго князя продленіе отпуска еще на пять мѣсяцевъ, дабы я могла оправиться послѣ родовъ. Великій князь, можетъ бытъ, думая сдѣлать любезность, объявилъ, что не разрѣшитъ отпуска, если князь, не пріѣдетъ на двѣ недѣли въ Петербургъ. Мой отецъ настаивалъ на томъ, чтобы мой мужъ пріѣхалъ, увѣряя его, что великій князь настроенъ очень дружественно. Я была безутѣшна и мысль о разлукѣ съ мужемъ меня такъ печалила, что я не могла даже наслаждаться его присутствіемъ, пока онъ былъ еще со мной, и съ грустью думала о горестной разлукѣ и печальномъ прощаніи. Такое состояніе духа отразилось на моемъ здоровьѣ, и когда, наконецъ, мой мужъ уѣхалъ 8-го января, я была такъ огорчена, что у меня сдѣлался жаръ,который скорѣй гнѣздился въ моихъ нервахъ и моемъ мозгу, чѣмъ въ крови; кажется, благодаря тому, что я упорно отказывалась принимать лекарства, предписанныя мнѣ докторами, черезъ нѣсколько дней у меня все прошло. Я много плакала и этимъ облегчила свое стѣсненное сердце и натянутые нервы и благодаря наступившей большой слабости и нѣжнымъ попеченіямъ моей младшей золовки я отложила въ сторону свое перо, которымъ собиралась писать день и ночь своему мужу. Не надо забывать, что мнѣ было всего 17 лѣтъ и что я страстно любила своего мужа. — Ихъ императорскіе высочества были очень милостивы къ нему и приглашали его принимать участіе въ катаньи на саняхъ, въ Ораніенбаумѣ, благодаря которому онъ простудился и схватилъ ангину. Но, зная, что его мать и жена будутъ сильно безпокоиться, если онъ не пріѣдетъ въ назначенный день, онъ выѣхалъ изъ Петербурга съ больнымъ горломъ. Во время путешествія онъ выходилъ изъ экипажа только для того, чтобы смочить горло чаемъ. Подъѣзжая къ московской заставѣ, онъ почувствовалъ, что потерялъ голосъ и не можетъ выговорить ни слова; зная, что его появленіе въ такомъ видѣ среди насъ могло бы повлечь за собой тяжелыя послѣдствія, такъ какъ его мать и жена теряли головы при малѣйшемъ его нездоровьи, онъ знакомъ объяснилъ своему лакею, что онъ желаетъ сперва поѣхать къ своей теткѣ Новосильцевой, чтобы прополоскать горло, дабы имѣть возможность сказать хоть нѣсколько словъ, пріѣхавъ къ намъ; но моя тетка, видя его совершенно больнымъ, заставила его лечь въ постель и послала за докторомъ. Чтобы не возбуждать нашихъ подозрѣній, рѣшили задержать почтовыхъ лошадей, чтобы на слѣдующій день пріѣхать къ намъ, какъ бы прямо изъ Петербурга; докторъ нашелъ, что князь начинаетъ потѣть, и велѣлъ ему оставаться въ постели до утра. Это было 1-го февраля, и хотя морозъ не былъ великъ, но безопаснѣе было не подвергать больного риску новой простуды. Однако то, что произошло у насъ послѣ пріѣзда князя, могло бы имѣть роковыя послѣдствія. Моя горничная, которая была моихъ лѣтъ и очень легкомысленна, знала, что у меня начались уже родовыя боли; моя свекровь и ея сестра, княгиня Гагарина, присутствовавшая при первыхъ моихъ родахъ, уже нѣсколько часовъ находились въ моей комнатѣ, вмѣстѣ съ акушеркой. Несмотря на это, воспользовавшись тѣмъ, что я вышла на минуту въ другую комнату, она объявила мнѣ, что мужъ мой пріѣхалъ. Я испустила крикъ, который, къ счастью, не былъ услышанъ моей свекровью, бывшей въ сосѣдней комнатѣ. Горничная стала умолять меня держать это въ тайнѣ, такъ какъ князь запретилъ объявлять намъ о своемъ прибытіи, такъ какъ, пріѣхавъ въ Москву, онъ остановился у своей тетки. Надо себѣ представить семнадцатилѣтнюю безумно влюбленную женщину, съ горячей головой, которая не понимала другого счастья какъ любить и быть любимою, и на богатства и знатность смотрѣла какъ на ненужное и тяжелое бремя, отягчавшее ея счастье и спокойствіе, чтобы вообразить, какое дѣйствіе произвели на меня необдуманныя слова моей горничной. Я собралась съ силами и съ самымъ спокойнымъ видомъ вернулась къ княгинѣ-матери и объявила, что болей у меня нѣтъ и что я приняла желудочныя колики за родовыя схватки, и что по всей вѣроятности роды будутъ продолжаться не менѣе двадцати часовъ, какъ и въ первый разъ; вслѣдствіе чего я и попросила ихъ удалиться къ себѣ, обѣщая, что, когда настанутъ настоящія боли, я позволю себѣ обезпокоить ихъ и пригласить къ себѣ. Когда онѣ ушли, я спросила акушерку, не желаетъ ли она за мной слѣдовать. Она вытаращила глаза и, сомнѣваясь въ моемъ здравомъ разсудкѣ, объяснила на своемъ силезскомъ нарѣчіи, что она не намѣрена поощрять безумнаго поступка, не желая отвѣчать передъ Богомъ за смерть невиннаго ребенка, такъ какъ она увѣрена, что я рожу черезъ нѣсколько часовъ. Въ отчаяніи отъ ея отказа, я съ волненіемъ разсказала ей, что хочу пойти въ сосѣднюю улицу навѣстить мужа, который должно быть боленъ или ранѣнъ, потому что не пріѣхалъ прямо домой, и что въ случаѣ ея отказа я пойду одна, причемъ прибавила, что придется идти пѣшкомъ.