Послесловие к роману Мориса Хьюлетта "Ричард Львиное Сердце"

I. Эпоха крестовых походов

«Эпоха крестовых походов» — такое же определение в исторической науке, как «эпоха переселения народов». Да, это был такой же знаменательный перелом в судьбе человечества, как великое передвижение племен, происходившее веков за семь до него. Но значение этих двух переворотов различно, отчасти даже противоположно. Переселение народов было движением человечества с востока на запад, крестовые походы — наоборот. Там варвары-язычники сталкивались с настоящей античной цивилизацией, здесь — полуобразованные христиане прикоснулись к переработке этой цивилизации в виде арабской и византийской культуры. Переселение народов было вызвано исключительно экономикой, исканием «новых мест» со стороны расплодившихся кочевников; в крестовых походах играла видную роль и психика — религиозный порыв. Переселение привело к образованию феодализма и папства, крестовые походы — к падению этих сил средневековья.

Уже из одной этой постановки вопроса ясно великое значение крестовых походов. Так как они, сверх того, полны высокого драматизма как пора истинно рыцарская, а сведения о них часто недостаточны, то историкам естественно было впадать в своего рода романтизм — в преувеличения. В последнее время, когда критика многое уяснила не к выгоде крестоносцев, поднимались недоверчивые голоса. Даже у нас знаток эпохи, профессор Успенский, сказал: «Трудно говорить о том, уравновешиваются ли громадные жертвы и потери той пользой, которую извлекло средневековое общество из знакомства с Востоком. По нашему мнению, выгоды неизмеримо ниже потерь и убытков. Влияние крестовых походов на прогресс средневекового общества подвергается значительному колебанию, если принять во внимание естественный процесс эволюции, который и без крестовых походов мог привести средневековые народы к успехам на пути политического развития и эмансипации».

Мысль глубокая. Тот не историк, кто отрицает непререкаемую силу эволюции общества, этого отрывка из эволюции вселенной. Мы всегда говорили то же и старались искать родников новых сил истории в самих народах, помимо катастроф или таких переворотов, как переселение народов. Но бывают катастрофы местных извержений Везувия или Лысой горы и катастрофы мировые, потопы и ледниковые периоды. Так и в истории есть перекаты, которые составляют «эпохи». И если не признавать значения переселения народов, Возрождения, Реформации, французской революции, то потеряется историческая перспектива и затруднится понимание самой судьбы человечества. Значение таких событий в том, что они ускоряют естественный ход эволюции и служат для историка вехами в безбрежном океане житейских бурь человечества. Сам г. Успенский не отрицает ни политических, ни общественных, ни культурных перемен в рассматриваемую пору: он только предостерегает от натяжки, от желания многих историков поставить всё это целиком «на приход» крестовых походов [Успенский. История крестовых походов. 1901. С. 169—170.].

Мы более согласны с известным английским историком Стёббсом. Он говорит, имея в виду особенно поход Ричарда: «Что касается прямых следствий крестовых походов, то поколение, которое видело крымскую войну и заметило довольно явное сходство между её причинами, ходом и событиями третьего похода, не может думать, чтобы они не влияли прямо на историю христианского мира. Что же касается косвенных последствий этих великих предприятий, то не будет преувеличением сказать, что они затронули и дальше ещё будут затрагивать почти все патриотические и общественные вопросы. Но для оценки этого потребовался бы большой труд» [Stubbs во введении к своему изданию: Chronicles and Memorials of the reign of Richard I. Vol. I. 1864].

На долю крестовых походов выпадает львиная доля в указанных выше переменах. И мы видим именно правильную эволюцию в том любопытном явлении, что это крупповское орудие прогресса было выдвинуто бессознательно именно основными силами средневековья, которые и были им сокрушены. Ведь они продолжались около трех веков — время достаточное для подготовки мировой революции. Они были матрицей, в которой кипели сплавы: их начало окружено лучезарными, теплыми облаками средневекового романтизма, от их конца веет резким ветром ясной рассудочности новой истории.

Крестовые походы были вызваны руководящими силами глубокого средневековья — религиозным восторгом и рыцарством, с его феодальным хаосом, земельным хозяйством и закрепощением масс. Они окончились крушением папства и феодализма, подъемом основных сил новой истории — светской власти или монархизма и третьего чина или среднего, городского сословия, с его свободою коммун, с его денежным хозяйством или движимой собственностью. Таков был полный переворот политический и общественно-экономический. Едва ли не важнее было культурное превращение. Западный европеец, мнивший себя избранником Божиим, несмотря на свое монастырское и замковое убожество, натолкнулся на неведомый великий мир цивилизации. Пред ним встал старший брат — сравнительно высокая арабская культура, с прямыми остатками античности в греческих землях. Она уже дала тогда такие образцы ума и человеческого достоинства, как Аверроэс и Саладин. Крестоносец был смущен и побит даже более умелой тактикой и политикой ислама: он смирился. Нет ничего выше самосознания, этого раскаяния народов! С глаз западного европейца спала пелена, застилавшая этот мир из-за «того света». Он начал присматриваться к новым бытам, верованиям, понятиям: он стал учиться, то есть развиваться.

И вот под конец перед нами встают величавые картины как прообразы наших дней. Зарождается национальное самосознание и благородная гордость личности. Люди восстают против папского всемогущества и мудрствуют лукаво в ересях. Прорастают семена возрождения и гуманизма, побивающего церковную схоластику. Начинается искание новых торговых путей, эта подготовка Колумбов и конкистадоров. И под злую насмешку поэта-мастерового слагаются такие типы, как папа в волчьей шкуре, рыцарь-разбойник и разные предтечи Дон-Кихота.

С этой точки зрения нечего смущаться и восточным вопросом, который иногда ставится вовсе не на приход крестовым походам. Господин Успенский говорит, что они «оставили Западной Европе тяжелое бремя в восточном вопросе, который требует от неё новых жертв и служит препятствием к её дальнейшим успехам на пути развития». Он имеет в виду специально восточный вопрос, возникший около половины 19-го века. Это — одна из жалких форм национального соперничества. Но в том обобщении, которое видно в словах же почтенного профессора, этот вопрос имеет другой смысл. Иначе пришлось бы отрицать мировое культурное значение того влияния, которое оказал в древней истории Восток на Элладу и Рим (для последних, смеем думать, это — тоже был свой восточный вопрос).

Таков великий приход крестовых походов в исторической перспективе. Он нисколько не противоречит тому, что непосредственно для самих крестоносцев ничего не было, кроме убытков. Иначе и быть не могло при крупных недостатках европейского ополчения. Сами крестоносцы вполне разочаровались: сколько ни возились они в святой земле, всё вышло вопреки их желаниям и усилиям. Эти самоотверженные и столь искусные в одиночку рыцари были как масса выбиты из седла восточными наездниками. И тут виновата не одна неразвитость крестоносцев. История полна примеров невозможности крупных предприятий при многих участниках: довольно таких поучительных примеров на наших глазах, как Гаагская конференция и усмирение Китая. Понятно, что крестоносцы шли не разом, а по частям, случайно. А достигнув цели, они больше воевали между собой, чем с «неверными». Нации и отдельные герои были на ножах между собой: Венеция и Генуя жестоко оспаривали взаимные выгоды; туземные, сирийские христиане, составившие вскоре особую породу людей, враждовали с пришельцами-спасителями, которые хотели поработить спасаемых. А чего стоили козни благочестивейшей Византии против крестоносцев? И какая же голова была тогда настолько светла, чтобы задумываться о колониальном вопросе, — мысль, которая опять под влиянием крестовых походов начала мелькать в мемуарах 14-го века?

Все сказанное мы увидим наглядно в истории третьего крестового похода, к которому относится наш роман. Но для лучшего понимания того и другого обрисуем в общих чертах начало эпохи и личность нашего героя, Ричарда Львиное Сердце.

II. Первые два похода

«По мне, причина крестовых походов — такое же религиозное движение, как Реформация, и гораздо в меньшей степени политика», — говорит Стёббс. Он имеет в виду начало величавого явления. Конечно, и тогда были рядом другие побуждения с преобладанием вездесущей экономики. Помимо благочестия и, главное, отпущения грехов, жажда приключений и драки, надежда пресытиться сказочными наслаждениями, сокровищами и богатствами Востока, освобождение от крепостничества и податей, а для преступников — и от казни, отсрочка долгов — всё влекло западного христианина вдаль. Всем казалось, что нашелся выход из давней тяготы и беспросветного горя: снаряжались в поход, как переселенцы, с семьями и домашним скарбом. Волной подымался ошалелый народ. «Отец не смел удерживать сына, жена — мужа, господин — раба», — говорит очевидец. Снаряжались даже женщины и дети. Но эти-то походы целых армий детей, не исключая девочек (а не отдельных гимназистов, бегущих спасать буров), — самое красноречивое и небывалое проявление церковного романтизма той поры. За исключением религиозных войн в начале истории ислама, мы не знаем другого подобного примера религиозной восторженности.

Причина явления ясна, и она сразу проливает яркий свет на значение возрождения античной цивилизации, к которому привели крестовые походы в конце концов. До 10-го века на Западе, благодаря Испании и Византии, ещё хранились зачатки светскости, реализм античных наук и искусств. Но в 11-м веке классицизм падает под влиянием разрыва с Византией и феодальных смут: по латинской поговорке, «среди грома оружия искусства замолкают». И вот в христианство вторгаются материалистические понятия, нравы ожесточаются, женщина превращается в рабу и ведьму. Папа, унизивший [Григорий VII воспользовался тяжелой борьбой императора Генриха IV с саксонцами и крамолой его немецких феодалов, а главное — духом времени. Когда созванный Генрихом собор немецких иерархов объявил его низложенным, папа отлучил соперника от церкви, что означало и освобождение подданных от присяги. И подданные в ужасе отшатнулись от проклятого, а феодалы даже заточили его в замок. Генрих просил пощады. Но Григорий сказал, что простит его только тогда, когда «король станет обращаться с церковью не как со служанкой, а как с госпожой». Генрих явился в тосканский замок Каноссу в разгар зимы. Здесь он, босой, без шапки, во власянице, три дня стоял, не евши и обливаясь слезами, перед воротами на глазах у безжалостного папы (1077). Вот верх могущества папства и весь тот дух, который вскоре создал крестоносцев!] римско-немецкого императора Генриха IV в Каноссе, становится царем царей, ибо он сделался властителем душ фанатичных поколений. Под влиянием Григория VII иерархия превращается в могучий организм, оторванный от жизни, и проповедует аскетизм. Человек совсем разрывает с классическими преданиями; мир населяется отшельниками, колдунами и пророками. Довольно было малейшей причины — и появились чудеса и знаменья, разнеслась молва, будто воскрес сам Карл Великий. И христианская Европа снарядилась в поход против мусульманского Востока.

А причина была немаленькая. Восток действительно становился грозным. К концу 11-го века выступил на сцену восточный вопрос почище нынешнего. Дело было уже не в арабах, владычество которых падало и в Испании, и в Италии, а в общем подъеме такой могучей силы, как ислам. Исчезали даровитые, образованные арабы, зато ислам выдвинул полудиких, но свежих физически и многочисленных турок разных племен. К 1058 году багдадским халифатом овладела та их отрасль, которую называли сельджуками.

Эти завоеватели захватили всю Переднюю Азию, и перед их флотом уже трепетала Византия. Рядом с ними, в Египте, окрепла другая отрасль ислама — исмаилиты, благодаря тоже притоку свежих сил в лице курдов и их знаменитого вождя Саладина.

Сельджуки были отважные воины, исмаилиты — хитрые, искусные дипломаты и фанатики. Эти редкие свойства исмаилитов особенно воплотились в их азиатском владении — в Аламуте, или Орлином Гнезде, на высотах у южных берегов Каспия. Это — ассасины, род ордена, основанного столетним старцем Хасаном. Этот злой, коварный честолюбец, передавший преемникам звание Старца Гор, собирал молодежь и опаивал её гашишем. Эта дружина «федавиев», или самоотверженных, с собственными знаками и обрядами, по одному слову Старца, с ловкостью тигра совершала загадочные убийства и умирала под пыткой, не проронив слова. Пользуясь изумительным шпионством и голубиной почтой, Старец чудесным образом исполнял все свои кровавые замыслы. На Западе «ассасин» стал означать убийцу. В течение двухсот лет ассасины были грозой особенно христиан и своих соседей, сельджуков. Перед самым началом крестовых походов ассасины перенесли свою столицу на неприступные скалы Ливана. Только монголам удалось одолеть их: они перебили их всех, до детей в колыбели (1256 г.).

Силу ислама подрывали только внутренние раздоры [В исламе возник раскол со смертью Мухаммеда. Его любимец, муж его дочери Фатимы Али, строго держался Корана и отвергал возникшую тогда сунну, или предание, — изустные изречения, слышанные будто бы «матерью правоверных», женой пророка, Айшой]. Сельджуки и исмаилиты были на ножах между собой: первые были суннитами [Сунниты (в странах распространения ислама сунниты составляют большинство — турки, татары, арабы) объявили приверженцев Али шиитами, или раскольниками (государственная религия в Иране, Йемене, Южном Ираке). Средоточием шиитства стали египетские исмаилиты, производившие себя от Исмаила (старшего сына 6-го шиитского имама). А вождями их стали фатимиды, происходившие от Фатимы и Али. Их низверг Саладин], вторые — шиитами. Сами сельджуки распадались на множество султанатов, владельцы которых знать не хотели багдадского халифа и старались поглотить друг друга. Оттого-то уже папа Григорий VII, став главой всего Запада, мечтал, захватив Византию, истребить турок. Вскоре после него сам император этой Восточной Римской империи обратился в Рим с просьбой о помощи. Алексею Комнину приходилось плохо от турок. Они уже заняли флотом Босфор и вошли в сношения со своими соплеменниками, печенегами, которые доходили с севера почти до Византии. Алексей послал грамоты о помощи к половцам, соперникам, хотя и родичам печенегов, а также к русским князьям и к графу фландрскому. Последнему он писал: «Мы предпочитаем быть под властью ваших латинян, чем под игом язычников». Комнин писал и папе, намекая на соединение греческой и латинской церквей. Помощь пока получилась только от половцев да от Василька Ростиславича, которые уничтожили печенегов (1091 г.).

Относительно же Запада крестовые походы привели Византию лишь к пущему разладу. Рознь между этими двумя половинами Европы началась с самого основания Константинополя в 4-м веке: недаром же он и был основан. Она разгоралась по мере развития иконоборства в Византии и папства в Риме. Византия презрительно смотрела на папу как на своего ослушника, а на западного римского императора как на похитителя своего престола. Император же везде подставлял ей ногу и отбирал у неё остатки Италии. А борьба с папством привела к ненависти между двумя мирами Европы: в 1054 году восточная церковь окончательно отделилась от западной. Этот раскол в христианстве привел и к политической вражде, тем более что Алексей Комнин имел неосторожность напомнить Западу (в письме к графу фландрскому) «о бесчисленных богатствах и драгоценностях, которые скоплены в столице нашей».

Громадное значение Константинополя в левантской (восточной) торговле довершало распрю, делая его предметом алчности итальянских торговых республик. Понятно, что крестовые походы были направлены против греков столько же, сколько и против мусульман: четвертый из них, дело венецианцев, окончился взятием крестоносцами Византии, всего лет тринадцать спустя после событий нашего романа в 1204 г. Крестоносцы со своей стороны могли считать это дело лишь божеским возмездием за проделки «этих греченков, самого подлого народа в мире»: византийцы вредили им во время крестовых походов чуть ли не больше турок. Уже при первом появлении крестоносцев в Византии. Алексей потребовал, чтобы все их завоевания в Азии становились его ленами. Дело доходило до того, что византийцы и крестоносцы заключали союзы с турками друг против друга.

При всех описанных условиях крестовые походы могли держаться главным образом религиозным порывом. А он, как и всякая лирика, начал быстро остывать. Уже после первого похода, когда на Западе узнали о всех ужасах и неудачах христолюбивого воинства, картина меняется. Уже потребовалось всё изумительное усердие, красноречие и слава св. Бернара, чтобы наладить второй поход (1147 г.). Он сам считал свой успех чудом из чудес. Да и это было уже не народное, массовое движение: пошли государи Франции и Германии, Людовик VII да Конрад III. В военном отношении это было лучше, чем толпа. Но с государями выступила политика, макиавеллизм, распри — здесь-то начало национальной вражды между французами и немцами. После трехлетних страшных страданий, ничего не сделав, возвратились — Конрад почти один, а Людовик с горстью спутников. И — замечательное знамение нового времени! Все проклинали Бернара за «лжепророчество» и называли папу Антихристом; Бернар проклинал крестоносцев за беспутство и разбой да ссылался на волю папы; папа в бумагах называл дело Бернара «глупостью». И целые полвека никто не смел заикнуться о новом «святом деле».

Прошло столетие после начала крестовых походов. Что же представляла собой к концу 12-го века сама цель, эти святые места? Первый поход кончился, по-видимому, громко: возникло целое Иерусалимское королевство, а подле — графство Триполи, княжество Антиохия и графство Эдесса. Это — всё сирийское прибрежье, до гор Ливанских. Иерусалимским королем стал по заслугам герцог лотарингский Готфрид Бульонский — «святой монах как в вооружении, так и в герцогском уборе», первый тип идеального рыцарства и поэтического романтизма. Когда он умер, в честь его избрали его брата Балдуина, первого политика и ученого среди крестоносцев, который сначала готовился в монахи. Казалось, в Сирии водворялась новая Франция: Иерусалим и Эдесса принадлежали лотарингцам, Триполи — провансальцам в лице графа Раймунда Тулузского. В Иерусалиме лотарингцы скоро вымерли (1131 г.), последний из них отдал свою дочь Мелизинду за Фулька Анжуйского, владельца Средней Франции, а сын этого Фулька стал королем Англии. Так как во Франции феодализм достиг лучших определений, этот Фульк дал своему королевству «ассизы», или законы, сколок с феодальных хартий своего отечества.

Но не прошло и полувека, как настало падение заморского царства христиан. Уже феодализм в самом чистом виде вел к усобицам, к закрепощению и обнищанию народа. Тут впереди боролись между собой: патриарх с вождями, вассалы со своими сюзеренами, германцы с романцами, пуланы с сурианами [Суриане — туземные христиане восточной церкви. Пуланы — европейцы, католики, рожденные в Палестине]. Когда остыл фанатизм, пришельцы стали погружаться в восточную изнеженность и добывать средства разбоем, тогда как туземцы представляли собой целый водосток прирожденных пороков Востока. Патриарх открыто беспутничал, рыцари даже мусульманились, а рядом — грабили купеческие караваны мусульман, подрывая торговлю христиан же. А дворы стали притонами всяких козней, особенно благодаря женщинам, которые правили за малолетством государей. К тому же в Иерусалимском королевстве не было точного престолонаследия: иногда являлись выборы, особенно правителей; иногда женщины наследовали, а мужья нет. Оттого последняя из потомства Готфрида — Сивилла и её муж Гюй Люзиньян были государями только по имени: распоряжались туземные олигархии, которые готовы были скорее подчиниться Саладину, чем признать власть какой-нибудь сильной европейской державы.

Всеми этими неурядицами и пользовался ловкий политик Саладин. В 1187 году он нанес христианам невиданное поражение у Хиттина, у Генисаретского озера, где Христос накормил пять тысяч человек. Он отнял у них не только Иерусалим, но и Честной Крест, о котором очевидец говорит: «По нем текла честная кровь Христа; его знамению поклоняются ангелы, и чтят его люди, а дьяволы боятся». Саладин пленил самого короля Гюя, которого, впрочем, выпустил за выкуп, зная его ничтожество. За христианами оставался один Тир, который отстоял мужественно Конрад Монферратский, но и он сдался года через два. Всюду храмы были обращены в мечети, по крепостям поставлены турецкие гарнизоны. Только Гроб Господень Саладин пощадил, предоставив его христианам за известную подать. Весь ислам — и сунниты, и шииты — ликовали и прославляли своего великого героя.

Весть о падении Иерусалима разнеслась на Западе в октябре 1187 года. Услышав её, папа умер через две недели. В ноябре Ричард, граф Пуату, принял крест. В январе 1188 года Филипп Французский и Генрих Английский примирились и тоже приняли крест, а император Фридрих I Барбаросса объявил, что выступает в марте. Генрих стал готовиться за ним, но его задержала распря с сыном. А летом 1189 года он умер. На престол Англии вступил герой третьего похода и нашего романа.

III. Старый лев и Львиное Сердце

Распря между отцом и сыном, спровадившая старика в могилу, шла всю жизнь. Этого требовала не одна их историческая постановка: это были две противоположные природы.

Генрих II был тоже недюжинная личность, а обстоятельства заставили его сыграть видную роль в истории. Помимо всеобщей грубости нравов той поры, в нем кипела южная анжуйская кровь, но она проявлялась более в личных делах. Это был более правитель и труженик на троне, чем рыцарь. Генрих походил на поденщика: коренастая фигура, заскорузлые руки, кривые ноги, бычья шея, глаза навыкате, наливавшиеся кровью в гневе, рыжие, остриженные под гребенку волосы, как щетина, грубый, неприятный голос — вот молодец, довольно верно описанный в нашем романе. Но Юлет забыл прибавить, что Генрих одевался небрежно, ел как попало, был на ногах от зари до зари, всякого расспрашивал, во всё вникал. Он признавал только полезное: болтал и сквернословил за обедней, никогда не исповедовался, зато окружал себя учеными, сам много знал, обладая дивной памятью, и изъяснялся по-латыни, копил деньгу, предпочитал дипломатию и стратегию войне и резне.

Все это черты одного из предвозвестников государя нового времени: правление Генриха важно для внутренних дел Англии. Он поднял нешуточную борьбу с феодализмом и папством. Из смут он вынес убеждение в необходимости восстановить абсолютизм «железных королей», как называли Вильгельма Завоевателя и его потомство. Он заменил воинскую повинность баронов «щитными деньгами», на которые содержал наемников (брабансонов), и отнял у баронов суд: королевские странствующие судьи разбирали дела с помощью двенадцати «присяжных», и на них можно было жаловаться только в королевский же суд при дворе. Шерифы [Шериф — должностное лицо, выполняющее в своем округе определенные административные функции] назначались не из баронов, а из законоведов, рассадником которых служил двор. То были важные реформы, которые подготовляли в такой стране, как Англия, Великую хартию свобод, явившуюся при его сыне Джоне в 1215 году. Генрих же вступил в борьбу с зазнавшимся папством: он издал Кларендонские статьи, этот предвестник Реформации, отнимавший у церкви даже самосуд. Когда его бывший сподвижник Фома Бекет [Бекет Фома (Томас) (1118—1170) — архиепископ кентерберийский с 1162 года, канцлер Англии с 1155 года. Противник политики Генриха II, направленной на подчинение английской церкви светской власти. Убит по приказу короля.], став главой английской церкви, вдруг взялся за роль нашего Никона, он был убит. Генрих не взял в расчет духа времени: ему пришлось испытать свою Каноссу.

Страна взволновалась; Франция, Шотландия и только что покоренная Ирландия выставили войска. Этим воспользовались собственные дети Генриха. Отец был суров и своеволен с ними, смотрел на них как на орудия своей политики. Он выдвигал своего Вениамина, младшего Джона и загонял Ричарда, любимца своей жены Элеоноры; из-за политических выгод он играл его браком, что вечно мучило, сына и, пожалуй, было причиной его пороков; а про третью невесту Ричарда, сестру Филиппа Французского, Элоизу, ходила даже позорная молва. Вражду детей к отцу раздувала Элеонора, которая мстила мужу за измены и тиранство. Ей помогал прирожденный враг Англии двадцатичетырехлетний французский король Филипп II Август, с которым Ричард подружился так, что, по обычаю той поры, спал с ним в одной постели. Изнеможенный Генрих признал наконец самого противного ему сына наследником, а «мальчишку», как он называл Филиппа, — своим сюзереном. Но тут ему донесли, что восстал и Вениамин. Старик умер, восклицая в бреду: «Срам, срам побежденному королю!»

Нелюбимый сын был другого закала. Это — настоящий Анжуец и рыцарь. По преданию, Анжуйский дом пошел от бретонского лесного разбойника, которому император Карл Лысый дал титул графа анжуйского за изгнание норманнов с берегов Луары. Его потомок, Фульк Черный, — тип Анжуйцев. Он сжег одну красавицу, убрав её в свадебный наряд, мучил своего сына, обобрал и заточил друга, спасшего ему жизнь. Грабитель церквей, Фульк, однако, страшился конца мира: тогда наступил 1000-й год, в который ожидалось светопреставление. Дикими воплями покаяния оглашал он Иерусалим, бродя по улицам в рубище, с веревкой на шее, весь в крови от самобичевания. Но Фульк, а также его дети, были искусными полководцами и политиками: тогда Анжуйцам уже принадлежала одна пятая нынешней Франции, и они посягали на английскую Нормандию. Чтобы обезоружить их, сын Вильгельма Завоевателя — Генрих I выдал свою наследницу, Матильду, за Готфрида Анжуйца, по прозванию Плантагенета. Отсюда бесконечные войны Англии с Францией: сын Готфрида Генрих II, открывший династию Анжуйцев-Плантагенетов в Англии, имел больше земель во Франции, чем на своем острове. От отца и от сына, женатого на наследнице Бретани, он получил Западную Францию, а от жены, герцогини аквитанской, — Южную. Эта герцогиня Элеонора была пылкая, чувственная южанка, да ещё воспитанная в роскоши. Её черты отчасти отразились в её сыновьях Вениамине и Ричарде.

Любимец матери-романки, питомец Аквитании и её трубадуров, живший по большей части во Франции, Ричард был южанин, а не норманн или англосаксонец. Англичане, гордясь таким славным королем, видели в нем, однако, какое-то чуждое, непостижимое существо; французы, несмотря на национальную борьбу с представителем прирожденного врага, считали его своим, понимали его сердцем. Но северная среда не могла иногда не отражаться на нем, хотя гораздо слабее, чем на Генрихе II. Отсюда вечные противоречия в этой богатой натуре. Сегодня это — один огонь, бушующая страсть, с её чудесами отваги, самозабвения, бескорыстия, отчаянных безумств, завтра — холодность полюса, расчетливость торгаша, насмешливость едкого рассудка, бесчувствие до жестокости. Вот перед нами рыцарь-бродяга, любящий войну и приключения ради них самих, ценящий в копейку жизнь, и свою, и чужую. Его идеал — всех вышибить из седла на турнире, быть первым в отчаянной схватке, спасти святую землю, ошеломить всех щедростью так же, как и чудесами дьявольской отваги. Он трубадур с романтическими мечтами, с высокопоэтическим настроением, очаровательно-любезный и красноречивый, глубоко религиозный, всенародный покаянник, с оголенной спиной, с пуком розог в руках. А рядом это — своенравный, хитрый, жадный деспот и грубиян, хладнокровный до окаменелости, стратег и правитель, который умеет отлично выбирать своих министров, горячо борется с папой, гонит от себя духовника, как собаку. В этих противоречиях отразилась и глухая борьба исторических сил, на которую мы указали с самого начала. «Ричард, — говорит Стёббс, — был творением и воплощением своего века»; а этот век, хотя полный своеобразия и приключений, был краток и преходящ по самому своему существу. И, по редкому роковому закону, жизнь людей переходного времени также была коротка и преходяща. Но тогда ещё преобладали силы средневековья. И даже современники, а тем более историки, всегда видели в Ричарде то, чем кажется он и своему биографу Джемсу: «Это — тип своего времени; его хорошие и дурные свойства верно представляют собой пороки и достоинства феодализма и рыцарства».

С этой точки зрения приобретает глубокое историческое значение вопрос: какие же свойства преобладали в Ричарде? Несмотря на все тяжкие грехи пред человечеством, которыми окружено мимолетное поприще этого представителя ужасной эпохи, его героическая личность подкупает историка так же, как она подкупила и память народов, и воображение нашего романиста. От него веет милым идеализмом молодости (к счастью для себя, он умер сорока двух лет). Трогательно встретить в такую жестокую пору такое детское сердце. Ричарда легко было растрогать до слез; он хватался за малейший предлог, чтобы простить врагу, забыть кровную обиду, и никогда не изменял друзьям; он был до того доверчив, что в отъявленном негодяе не предполагал зла; в минуты ярости он вдруг покорялся умному и особенно правдивому слову, кротко выслушивал советы, тихо и глубоко обдумывал их. Вникнув во все подробности жизни Ричарда, мы присоединимся к вдумчивым словам его биографа.

«Разница нашей и той поры несомненна, — говорит Джемс, — и она должна отвечать за многие деяния Ричарда, смягчать суд над многими его заблуждениями, удерживать нас от поспешного осуждения даже там, где мы не можем оправдать. Ричард был искренен, благороден, незлопамятен. Этого никто не отрицает. Не знаю, был ли он всегда справедлив, но во всей его жизни чувствуется вообще правдивость. Его нельзя обвинять в унижении своего народа. Его войны были или вынуждены, или вытекали из эпидемического бешенства, от которого не были свободны тогда ни монархи, ни народы. Никто не обвинял его в растрате собранных денег на собственные удовольствия. Одно темное, неизгладимое пятно омрачает его память — избиение гарнизона Акры. И тут был вызов, но он — не оправдание. Ричард был свиреп, страстен, необуздан, но храбр, честен, великодушен. Он обладал твердостью и храбростью, хладнокровием и отвагой, искусством и доблестью. У него не было крупных пороков, а были высокие качества. Самый ярый его враг (французский патриот) мог сказать про него только одно: «Из всех королей Англии Ричард был бы самым лучшим, если б только он сохранил верность королю, поставленному над ним законами (Филиппу)» [Генрих, граф шампанский, — внук Людовика VII Французского и Элеоноры. Ричард женил его в 1192 году на Изабелле, вдове убитого тогда Конрада Монферрата, и сделал королем иерусалимским. В 1197 году Генрих потерял последние земли и выбросился в окно. Его дочь Алиса вышла за кипрского короля и стала прародительницей кипрских королей из рода Люзиньянов. Другой племянник Ричарда — Оттон, сын его сестры и Вельфа Генриха Льва, воспитывался у него. Благодаря искусству дяди он стал императором Священной Римской империи Оттоном IV в 1198 году.].

Ричард привлекает нас не только преобладанием лучших сторон сердца, но и своим талантом. Это — несомненно загубленный судьбой гений. Он напоминает Наполеона в юности, по своей могучей непосредственности, быстроте соображения, дьявольской стремительности в исполнении, а также по высокомерному сознанию своего величия: он презирал почти всех как «дураков» и пошляков. Он говорил о себе: «Во мне есть что-то особенное, не моё». В более творческую эпоху из Ричарда мог выйти и крупный государь. Он начал было продолжать великое дело отца внутри Англии. Он уже расправлялся с феодалами так, что сравнительно с мерами отца его затеи считались «скорпионами». При Ричарде Бекетам было бы ещё хуже, чем при Генрихе II: он уже боролся с папой, но без коварства отца, а открыто, мужественно, — и с него, который с детства ненавидел монахов, начинается падение политического значения церкви, особенно монашества в Англии.

Во внешней политике Ричард менее отца предвозвещал государя нового времени. Он не думал о кропотливом собирании земель, и тут особенно видную роль играло своенравие странствующего рыцаря. Но герой должен был отдать дань духу времени. Да и тут, если б не собственные враги хуже турок, только он мог утвердить Палестину за Европой (во всяком случае, не забудем, что он доставил Англии Кипр — эту первую опору её владычества на Средиземном море). А политика Ричарда относительно империи и папства, как увидим, соответствовала требованиям времени и не лишена глубокого смысла. И ему удалось посадить двух своих племянников на троны Готфрида Бульонского и Карла Великого. То же должно сказать о злополучном пленении героя: тут виноваты более обстоятельства, чем неверный расчет. И если этот плен, так же как и весь поход, довели Англию до анархии, то не должно забывать, что тут герой пострадал от излишней доверчивости. Отправляясь в Палестину, он обязал своих братьев не ездить в Англию три года, а они изменили ему и завели предательские козни в Лондоне; а этим воспользовался другой Иуда, Филипп Французский, также обещавший не нападать на англичан во время его служения «святому делу».

Нельзя отрицать одного: конец царствования Ричарда — явление тяжелое. Тут сосредоточиваются прискорбные пятна на памяти героя. Его финансы при сборе в поход, а потом при его выкупе из плена — работа разбойника и плута, хотя тут больше виноваты сборщики, поживившиеся безбожно. В Палестине поражает ряд жестоких безумств, венчавшихся бойней пленников в Акре, которую напрасно военные историки стараются оправдывать правом войны, как подобное же злодейство Наполеона там же [Здесь речь идет об египетской экспедиции Наполеона Бонапарта (1798—1801) с целью завоевания Египта]. Недаром же с тех пор стали говорить: «Саладин был хорошим язычником, Ричард — плохим христианином».

Дышат правдой слова очевидца: «Под конец в короле развилась такая нестерпимая дикость, что все хорошие задатки начала правления отступали перед избытком жесткости. Всякого, кто имел с ним дело, он пронзал своим резким взором и прогонял с грубостями; в его движениях и ужимках сквозила лютость льва, если только не удавалось укрощать его деньгами или денежными обещаниями. Только за столом, в кругу близких, бывал он обходителен, мил, даже забывал на минуту свою резкую раздражительность за шуткой и шалостью. В особенности же алчность одолевала этого, прежде столь щедрого, владыку: ему просто хотелось у всех высосать соки. Можно сказать, что ни один состоятельный человек не мог добиться наследства, если не умел как бы выкупить его у короля».

Это уже что-то вроде конца Ивана Грозного. Да, то были последние года гения, сумерки богов. И какие годы! Истомленный телесно и душевно, герой изнывал в Палестине, зарождалось почти безумие, которое усилилось после плена. Но важно, что и это затмение не могло помрачить того яркого следа, который оставило за собой мимолетное светило.