СВ 1895 (ДО)

I.

Всякій изъ насъ видитъ по-своему, слышитъ по-своему, обоняетъ, осязаетъ по-своему. Между нами на столѣ стоитъ стаканъ съ виномъ, но вы и я иначе смотримъ на него и видимъ его, и вино въ немъ вызываетъ совсѣмъ различныя вкусовыя ощущенія въ каждомъ изъ насъ, я передать другъ другу, какъ мы его видимъ, какой у вина вкусъ мы никогда не можемъ. Мы довольствуемся обманомъ словъ, и когда каждый изъ насъ сказалъ, что стаканъ прозраченъ и блеститъ и что вино сладко или сухо, — мы воображаемъ, что онъ прозраченъ для насъ одинаково, что оно сладко одинаково, что эти слова точно подходятъ къ тому впечатлѣнію, которое каждый изъ насъ воспринялъ, и что эти впечатлѣнія одинаковы и одинаково отразились въ сознаніи. И мы воображаемъ, что мы понимаемъ другъ (друга. А мы только обманулись словомъ, той жалкой иностранной размѣнной монетой (какъ уже давно замѣтилъ какой-то умный человѣкъ), которая никогда не можетъ вполнѣ соотвѣтствовать настоящей цѣнности вашихъ денегъ — идей, а лишь пытается приблизиться къ ней. И вотъ когда уже такое ничтожное, внѣшнее, матерьяльное явленіе, какъ видъ стакана и вкусъ вина, совершенно иначе отражается въ двухъ сознаніяхъ, является причиной разныхъ впечатлѣній, чувствъ, оттѣнковъ мысли, розни вообще въ двухъ человѣческихъ душахъ, то насколько-же эта рознь оказывается глубже, выступаетъ рѣзче, насколько маленькое несходство впечатлѣній влечетъ за собою большее несходство въ процессахъ, происходящихъ въ сознаніи, когда дѣло идетъ не о явленіи внѣшняго міра, а о нашей внутренней, психической жизни. То, что меня выводитъ изъ себя, больно поражаетъ, — васъ оставляетъ спокойнымъ; то что я называю любовью — вовсе не любовь, а только дружба по вашему, даже то, что мы оба называемъ горемъ или непріятностью, радостью или счастьемъ — все это для каждаго изъ насъ совсѣмъ иное, несходное, и въ точности передать другому свои мысли, чувства, оттѣнки чувства, ощущенія — никто и никогда не можетъ. Мопассанъ удивительно глубоко понималъ это, когда говорилъ въ «Одиночествѣ»: «Великое мученіе нашего существованія происходитъ оттого, что мы вѣчно одиноки, и всѣ наши усилія, всѣ наши дѣйствія направлены лишь на то, чтобы избавиться отъ этого одиночества… Я говорю съ тобой, ты слушаешь меня, и мы оба одиноки, мы идемъ бокъ о бокъ, но мы одиноки… И я напрасно стремлюсь отдаться весь, открыть всѣ двери моей души, я не могу передать всего себя. Я сохраняю въ глубинѣ, въ самой глубинѣ, тотъ тайный уголокъ моего я куда никто не проникаетъ. Никто не можетъ открыть его, проникнуть въ него, потому что никто ни на кого не похожъ, потому что никто не понимаетъ никого»…

Но мы не хотимъ вѣрить этому, видѣть этого, мы упорно и съ понятнымъ отчаяніемъ добиваемся того, чтобы насъ поняли, мы стремимся выйти изъ своего я, разорвать эти узы, войти въ настоящее общеніе съ другими душами. И мы говоримъ, пишемъ и проповѣдуемъ, и убѣждаемъ, и дружимся, и любимъ, — и вѣримъ, что всѣмъ этимъ мы достигаемъ духовнаго общенія, единенія съ другими душами. Особенно когда мы любимъ. Тогда мы особенно легко обманываемся словами и точно жаждемъ обмана. Ты мнѣ сказала: «я люблю тебя» — и я счастливъ и воображаю, что эти слова такъ-же звучатъ въ твоей душѣ, какъ въ моей, что они для меня и тебя значатъ одно и то-же. Мы даже клятвенно и страстно увѣряемъ другъ друга, что это именно такъ. Фразы въ родѣ: «Я тебя такъ-же страстно люблю, какъ ты меня». «Я испытываю то же самое, что и ты», — такъ и сыплются съ устъ любящихъ. Такъ-же, то-же самое! жалкіе безумцы! кто это взвѣсилъ, измѣрилъ, кто сказалъ вамъ, что даже это слово такъ-же одинаково дѣйствуетъ на слуховые нервы того и другого? Человѣкъ не можетъ выйти изъ своего я, отрѣшиться отъ своихъ глазъ, своихъ ушей, нервовъ, мозга онъ ихъ вѣчный рабъ, онъ закованъ въ нихъ, какъ въ непроницаемую броню, — и кругомъ него такъ-же, какъ въ скорлупу, заключенныя въ свои индивидуальности, людскія души. И онѣ-то воображаютъ, что понимаютъ, знаютъ другъ друга.

Нельзя отрицать, что оттѣнковъ этой разницы между индивидуальностями безконечное множество, что бываетъ извѣстное сходство натуръ, а что сходство воспитанія, вкусовъ, а особенно одинаковый способъ выражать словами наши мысли и чувства ведетъ къ тому, что къ однимъ людямъ мы чувствуемъ себя ближе, отъ другихъ дальше, съ одними сходимся медленно, къ другимъ чувствуемъ почти внезапную симпатію. Но тутъ-то и опасность. Симпатія, дружба, стремленіе къ ней, — они-то легче всего и заставляютъ насъ забывать о томъ, что полнаго единства, тожества быть не можетъ. А что такое наша любовь, какъ не одна непрерываемая мечта о такомъ тожествѣ, единствѣ, жажда его и вѣра въ него. И чѣмъ сильнѣе вѣра — тѣмъ горше сомнѣніе, отрезвленіе, разочарованіе, и чѣмъ глубже любовь — тѣмъ больнѣе сознаніе, что «чужая душа потемки». А къ этому сознанію всѣ приходятъ рано или поздно. Какъ-же не радоваться на тѣхъ, кто къ нему еще не пришелъ, какъ не благословить судьбу за то, что оно всякому даетъ хоть годъ, хоть недѣлю этого блаженнаго самообмана, этой вѣры въ единеніе съ другимъ духомъ, необходимой для всякаго жаждущаго жизни духа? И какъ не удивляться, что все-таки и несмотря на все, люди еще любятъ другъ друга, бываютъ счастливы?

А между тѣмъ одною изъ наиболѣе часто встрѣчающихся человѣческихъ странностей — и странностью наиболѣе поражающею всякаго серьезнаго наблюдателя людскихъ дѣлъ и страстей — является привычка наша удивляться или отыскивать глубокія причины тому, что друзья, любовники или супруги расходятся, — тогда какъ человѣка, хоть немного задумывающагося надъ своей и чужой жизнью, гораздо болѣе долженъ поражать фактъ, что люди сходятся, что у каждаго изъ насъ [бываютъ минуты или годы почти полнаго духовнаго единенія съ другими, чуждыми душами, что еще встрѣчаются въ жизни многолѣтняя дружба, счастливая любовь, вообще — счастье въ томъ или иномъ видѣ.

И никогда не приходится такъ часто наталкиваться на эту странную привычку, какъ въ тѣхъ случаяхъ, когда въ разговорахъ или книгахъ рѣчь заходитъ о романахъ, счастливыхъ или несчастныхъ (а какой романъ не несчастенъ?!) въ жизни великихъ или выдающихся людей. И всегда одна и та-же пѣсня: «Какъ это случилось, что они разошлись? Что за причина разрыва? Кто виноватъ?» А надо-бы восклицать: «Какъ это такія несхожія индивидуальности сошлись? Что за удивленіе, что они полюбили другъ друга? Какъ судьба милостива, что она дала имъ хоть короткое, хоть отравленное счастье!» А причинъ разрыва искать нечего: онѣ во всемъ.

Переходя въ частности ко всѣмъ романамъ въ жизни Жоржъ-Сандъ, мы по отношенію къ нимъ со стороны біографовъ и публики наталкиваемся именно на эту удивительную привычку, а также на тотъ курьезный способъ сужденія, о которомъ мы говорили еще во вступительной главѣ нашей книги: способъ сужденія и осужденія. Чуть рѣчь заходитъ о какой-нибудь психологической коллизіи, или говоря точнѣе, о какихъ-нибудь человѣческихъ отношеніяхъ, въ основѣ которыхъ лежитъ то или иное чувство, — мы всѣ тотчасъ обращаемся въ судей, а чаще всего въ прокуроровъ и тотчасъ должны обвинитъ и осудитъ ту или другую сторону. Біографы Жоржъ-Сандъ, разумѣется, оправдываютъ ее, и точно также, разумѣется, біографы Мюссе или Шопена обвиняютъ ее. И вѣчно, вѣчно этотъ судъ. А между тѣмъ именно въ любовныхъ исторіяхъ Авроры Дюдеванъ ко всему прочему присоединяется еще то усложняющее обстоятельство, что и сама героиня и почти всѣ герои были люди выдающіеся, таланты, геніи, — значитъ натуры вдвойнѣ, въ сто разъ болѣе индивидуальныя, чѣмъ всякій изъ насъ, иначе впечатлительныя, по своему думающія, по своему чувствующія, еще болѣе разнящіяся отъ другихъ людей, еще болѣе закованныя въ броню своей личности. Чегоже удивительнаго, что всѣ эти жизненные романы Жоржъ-Сандъ оканчивались несчастьемъ той или другой, или вѣрнѣе обѣихъ сторонъ. Разумѣется, какъ всегда, болѣе несчастной въ каждомъ данномъ случаѣ оказывалась сторона болѣе любившая, что въ обыденныхъ любовныхъ исторіяхъ выпадаетъ почти всегда на долю женщины, но что въ любовныхъ исторіяхъ Жоржъ-Сандъ часто выпадало и на долю героевъ — тѣхъ изъ нихъ, которые были слабѣе, или любили сильнѣе.

Въ любви совсѣмъ особый, и очень странный кодексъ. Въ любви всегда правъ тотъ, кто меньше любитъ, и всегда виноватъ тотъ, кто больше любитъ. Или вѣрнѣе: побѣда всегда на сторонѣ того, кто уже не любитъ, еще не любитъ или вовсе не любитъ. И чѣмъ больше васъ любятъ, чѣмъ преданнѣе, беззавѣтнѣе, чѣмъ тотъ, кто васъ любитъ, неспособнѣе скрыть отъ васъ хоть малѣйшій оттѣнокъ своей мысли, хоть сколько-нибудь защититъ свою душу отъ васъ — тѣмъ вы къ нему относитесь небрежнѣе, жестче, презрительнѣе. То, что васъ восхищало-бы и казалось-бы высшимъ счастьемъ, еслибъ вы сами любили, — теперь кажется вамъ несноснымъ, надоѣдаетъ вамъ, злитъ, выводитъ изъ себя. Вы способны ненавидѣть этого человѣка или эту женщину, вы смѣетесь надъ ними. И чѣмъ онъ или она лучше, тѣмъ вы хуже. Онъ вамъ пишетъ отъ всей души, не скрывая ни единаго шага, желая точно вновь и вновь отдать вамъ всю свою душу, всего себя, чувствуя вѣчную потребность все разсказать вамъ про себя, чтобъ вы все знали, — вамъ несносны эти длинныя письма, вы ихъ читаете небрежно, кое-какъ, черезъ строчку. Онъ стремится васъ видѣть, онъ говоритъ вамъ, что безъ васъ онъ тоскуетъ день и ночь, — это кажется вамъ малодушіемъ, навязчивостью, безтактностью, посягательствомъ на вашу свободу, доказательствомъ его слабости и отсутствія серьезныхъ интересовъ въ его жизни. Она васъ любитъ безкорыстно и самоотверженно, ничего не требуя въ отвѣтъ. Это кажется вамъ унизительнымъ для него, отсутствіемъ гордости и чувства собственнаго достоинства. Онъ теряетъ терпѣніе, страданія заставляютъ его сбросить съ себя маску, онъ говоритъ вамъ сумасшедшія, страстныя слова, — вы возмущены, вы въ негодованіи: онъ неделикатенъ, грубъ, низменная натура, онъ вамъ навязываетъ свою особу, а вы этого вовсе не желаете. Однимъ словомъ, всегда, всегда онъ виноватъ, а вы правы. Но если онъ, или она уже, или еще или вовсе не любитъ, а любите вы — тогда все наоборотъ! Тогда вы пишете письма, вы навязчивы, вы неделикатны, это у васъ нѣтъ чувства собственнаго достоинства, вы надоѣдаете своимъ грустнымъ лицомъ, письмами, посѣщеніями, вопросами, заботами, тою безконечною любовью, которая сказывается во всякомъ вашемъ словѣ, жестѣ, взглядѣ, поступкѣ. Вы, вы виноваты, — а онъ или она правы. Vae victis!

Въ жизни Жоржъ-Сандъ любовныхъ исторій было много, увы! слишкомъ много — и, можетъ быть, ничто такъ не заставляло предполагать или видѣть проповѣдь безнравственности въ ея написанныхъ романахъ, какъ именно этотъ фактъ, — хотя героини ея, — какъ мы не разъ увидимъ при разборѣ ея произведеній, почти всѣ отличаются совсѣмъ не тѣмъ характеромъ и темпераментомъ, какимъ отличалась сама Аврора Дюдеванъ. Враги Жоржъ-Сандъ постарались изобразить этотъ темпераментъ и характеръ самыми черными красками. Друзья и біографы, какъ мы уже указывали, или лицемѣрно обходили молчаніемъ или подыскивали всякія увертки, чтобы сказать нѣсколько таинственныхъ словъ о томъ или другомъ событіи или чертѣ въ жизни своей героини. Теперь мы вновь скажемъ, что положительно не находимъ нужнымъ подыскивать всѣ тѣ «смягчающія вину обстоятельства», безъ которыхъ какъ будто нельзя обойтись, говоря о любовныхъ исторіяхъ Жоржъ-Сандъ. Жоржъ-Сандъ была личность совершенно исключительная, геніальная, къ ней немыслимо примѣнять мѣрки общепринятой морали, какъ смѣшно было-бы примѣнять ихъ къ Байрону или Лермонтову. Если въ каждомъ изъ насъ недостатки тѣсно связаны съ достоинствами, и всякая черта характера почти неотдѣлима отъ другихъ, то это особенно ясно сказывается въ натурахъ крупныхъ и исключительныхъ.

Прежде чѣмъ придти къ безмятежно-объективному спокойствію философа и той гармоніи духа, которая насъ поражаетъ и восхищаетъ въ Гёте, — этотъ геніальный человѣкъ провелъ бурную молодость и жизнь полную самыхъ разнообразныхъ столкновеній и приключеній. Судьба точно постаралась дать ему все извѣдать, всѣмъ насладиться, все испытать, собрать звуки, краски отовсюду. И читая повѣсть его жизни, видишь, что можетъ быть добрую службу сослужили ему въ этомъ и извѣстное легкомысліе и почти безпримѣрный эгоизмъ въ отношеніяхъ и съ друзьями и съ любившими его женщинами. Несомнѣнно, что многимъ изъ тѣхъ, кто послужилъ такимъ объектомъ для испытаній и пзвѣдованій всеобъемлющаго ума поэта — горько пришлись эти опыты. Но теперь, по прошествіи столѣтія, сокрушаться объ участи прототипа Лотты или Лили странно. За человѣка-Гёте грустно, и больно за человѣка-Шарлотту, но очень прискорбно было-бы, еслибъ Гёте-поэтъ не испыталъ этой любви въ юности. Въ исторіи развитія этого великаго духа этотъ эпизодъ былъ необходимъ. Точно также мы были-бы смѣшны, еслибъ стали сокрушаться надъ разными любовными исторіями Гейне или Мюссе, Пушкина или Байрона. Почемъ мы знаемъ, что каждая изъ нихъ оставила въ душѣ художника, что прибавила къ его внутреннему росту, какими невѣданными путями и въ какую сторону направила въ данную минуту его мысль, весь ходъ его душевной жизни? Все, всякая изъ нихъ была необходима, всѣ эти эпизоды, смыслъ и значеніе которыхъ скрыты отъ дѣйствующихъ лицъ, отъ окружающихъ ихъ, отъ современниковъ — все это необходимые моменты въ жизни каждой такой выдающейся личности и несомнѣнно служатъ для высшихъ цѣлей. Только мы ихъ не знаемъ. Никто изъ насъ не можетъ никогда знать, — отъ какихъ чисто — внѣшнихъ, случайныхъ встрѣчъ, столкновеній, впечатлѣній зависятъ перевороты въ нашей духовной жизни и къ чему они приводятъ. Никто не можетъ ручаться, какъ самый внѣшній, мелкій эпизодъ жизни, — положительно и прямо, или отрицательно и по закону противорѣчія, — отзовется во внутренней жизни. Нѣтъ человѣка, факта, встрѣчи, которые были-бы ненужны для развитія и хода впередъ каждаго изъ насъ. Тѣмъ болѣе всѣ они необходимы, нужны, а потому и законны въ жизни всякаго генія или выдающейся личности. Потому, отбросивъ въ сторону всѣ общепринятыя точки зрѣнія и сужденія, я буду говорить о личныхъ романахъ Жоржъ-Сандъ съ совершеннымъ спокойствіемъ историка, и для того, чтобы заранѣе напугать добродѣтельнаго читателя, скажу прямо, что на обыкновенную женскую жизнь слишкомъ хватило-бы и десятой доли всѣхъ этихъ любовныхъ исторій, но что для меня она отъ этого кажется ни безнравственной, ни даже нисколько не умаляется, какъ великая душа. Страсти, увлеченія и событія жизни, ими вызываемыя — это одно, а основная высота душевнаго строя, неуклонное стремленіе этой души къ правдѣ и свѣту, постоянное совершенствованіе (и часто именно благодаря этимъ будто-бы паденіямъ или помѣхамъ), — неукоснительное шествіе духа все выше, все ближе къ идеалу высшей правды, красоты и добра — это другое. Великая душа живетъ не такъ, какъ мы, маленькія, скромненькія души, исторія ея развитія часто бываетъ рядомъ пораженій и побѣдъ, борьбы, отчаяній и ликованіи, — жгучихъ сомнѣній и восторженной вѣры. Важно, чтобы поступательное движеніе духа не останавливалось, а какъ надлежитъ ему совершиться: плавно и постепенно, или скачками и per asperas ad astras — это судить не намъ, а развѣ Причинѣ всего геніальнаго и божественнаго въ людяхъ.

Романовъ въ жизни Жоржъ-Сандъ, повторяю, было слишкомъ много и несомнѣнно, что большую роль игралъ въ этомъ ея увлекающійся, страстный темпераментъ, унаслѣдованный ею отъ отца и матери, и ея вѣчно-жаждавшая новыхъ впечатлѣній натура. Но также несомнѣнно, что Жоржъ-Сандъ могла-бы сказать про себя то, что сказала ея знаменитая пріятельница, Марія Дорваль про себя: «Est-ce que ce sont les sens qui entraоnent? Non, c’est la soif de tout autre chose. C’est la rage de trouver l’amour vrai qui appelle et fuit toujours». А главное, я не берусь сказать — возможна-ли была-бы Жоржъ-Сандъ безъ всѣхъ этихъ романовъ, была-ли-бы она тѣмъ выходящимъ изъ ряду явленіемъ духовнаго порядка, еслибъ отбросить изъ исторіи развитія ея души всѣ эти увлеченія, паденія, отчаянія, порывы и раскаянія?

Можетъ быть, никого Жоржъ-Сандъ такъ страстно не любила и.никто ее такъ искренно не любилъ, какъ Альфредъ де-Мюссе, и любовь эта внесла горе и страданіе и въ ея и въ его жизнь. Эту грустную исторію разсказывали уже десятки разъ, серьезно и сатирически, спокойно и съ пѣной у рта, друзья и враги, въ прозѣ и стихахъ, просто — и съ беллетристическими вымыслами. Не считая всѣхъ пересказовъ этой исторіи во всевозможныхъ курсахъ литературъ, статьяхъ и біографіяхъ, гдѣ о ней говорится мимоходомъ, укажемъ, что спеціально на ней останавливались и ею занимались: Поль Мюссе, виконтесса де-Жанзе, Линдау, Баринъ, Кертбени, Сентъ-Бёвъ, Максимъ Дюканъ, Спульберкъ-де-Лованжуль, Никсъ (въ своей біографіи Шопена), Георгъ Брандесъ, Миркуръ, миссъ Берта Томасъ и т. д. и т. д. Укажемъ, что эта исторія послужила темой для «Confession d’un enfant du siècle» Мюссе, «Elle et Lui» Жоржъ-Сандъ, «Lui et Elle» Поля Мюссе, «Lui» Луизы Коле. Что вслѣдъ затѣмъ послѣдовалъ цѣлый безчисленный рядъ самыхъ неприличныхъ памфлетовъ и quasi-сатирическихъ книжонокъ, гдѣ эта исторія, а особенно личность Ж.-Сандъ изображалась самымъ отвратительнымъ образомъ. Таковы статьи Барбу и Барбэ сІ'Орвилъи, таковы «Eux, drame contemporain par moi», «Eux et Elles», histoire d’un scandale par M. de Lescure, «Les amours d’un poète, idylle en 4 colonnes», (приписывалось Делатушу, но это было опровергнуто редакціей «Gaulois», гдѣ этотъ памфлетъ впервые появился) «Lelia, la femme socialiste» poème eu quatre nuits, и, наконецъ, «Songe de M-me Sand pour faire suite au songe d’Athalie», — верхъ того, что можетъ себѣ позволить даже самый беззастѣнчивый писака. Если мы прибавимъ, что начиная съ «Леліи», въ цѣломъ рядѣ произведеній самой Ж.-Сандъ мы найдемъ отголоски ея знаменитой венеціанской поѣздки и что многія изъ нихъ въ тѣ годы и написаны («Письма Путешественника», «Адьдо Риѳмачъ», «Орко», «Ускокъ», «Матеа», «Послѣдняя Альдини»), что отголоски итальянскаго путешествія слышатся и въ «Габріэлѣ» и въ первой части «Консюэло» и во мн. др. произведеніяхъ Жоржъ-Сандъ, что съ своей стороны Мюссе лучшія свои лирическія стихотворенія («Ночи», «Воспоминаніе», «Письмо къ Ламартину», «Моему брату, возвращающемуся изъ Италіи» и т. д.) написалъ по пріѣздѣ изъ Италіи и что итальянскія воспоминанія навѣяли ему и «Лорензаччіо» и мн. др. драматическія произведенія, — то мы даже изъ такого бѣглаго перечня увидимъ, что этотъ, надѣлавшій въ свое время много шуму, романъ между двумя поэтами имѣлъ большое значеніе для литературы и по одному этому невольно останавливаетъ вниманіе критики.

Но вслѣдствіе указаннаго обилія малодостовѣрныхъ и просто апокрифическихъ разсказовъ о немъ, а особенно о событіяхъ итальянской поѣздки, — исторія этой любви сдѣлалась легендой, и, какъ во всякой легендѣ, всѣ истинные факты прикрашены и искажены въ ней до неузнаваемости. Имена Мюссе и Жоржъ-Сандъ у всѣхъ на устахъ, но почти никто не знаетъ правды. Какъ мы уже не разъ указывали, причиной тому удивительная недобросовѣстность и многорѣчивость враговъ Жоржъ-Сандъ и боязнь друзей говорить просто и прямо о такихъ вещахъ, о которыхъ въ сущности всѣ слыхали. Они молчатъ или туманно намекаютъ, а враги разсказываютъ разныя небылицы. А главное — друзья и біографы обѣихъ сторонъ почему-то тщательно стараются замалчивать даже имя героя противной стороны. «Никто изъ окружавшихъ ихъ не сообразилъ, что, умаляя другого, тѣмъ самымъ умаляютъ и собственнаго героя» — справедливо замѣчаетъ Арведъ Баринъ въ своей «Біографіи Мюссе». Между тѣмъ всѣ тѣ безпристрастные люди, которые имѣли случаи узнать всю эту исторію на основаніи подлинныхъ документовъ, пришли къ заключенію, что истина, разсказанная открыто, послужила-бы къ чести обѣихъ сторонъ. Гренье прямо это утверждаетъ. Еще опредѣленнѣе высказывается объ этомъ извѣстный біографъ и знатокъ литературы, авторъ монографій о Бальзакѣ и Готье — виконтъ де Спульберкъ, который въ числѣ своихъ безцѣнныхъ библіографическихъ сокровищъ владѣетъ и всѣми бумагами Сентъ-Бева, его перепиской съ Жоржъ-Сандъ (Сентъ-Безъ былъ какъ бы наперсникомъ Ж.-Сандъ), нѣсколькими письмами Мюссе къ С. Беву, а также громаднымъ количествомъ документовъ и писемъ самой Ж.-Сандъ. Г. Снульберкъ дважды высказалъ въ печати убѣжденіе, что если-бы была обнародована подлинная переписка Мюссе съ Ж.-Сандъ и письма ея къ Сентъ-Беву изъ той же эпохи, то это «не только не повредило бы памяти этихъ двухъ великихъ именъ», но что эти письма «своей правдивостью и искренностью еще увеличили бы очарованіе великаго имени Ж.-Сандъ, ничего не отнявъ отъ мира, въ которомъ пребываетъ ея память». Какъ намъ извѣстно, въ данную минуту г. де Снульберкъ исполнилъ хотя отчасти свое давнишнее желаніе «способствовать всѣми силами обнародованію этой переписки», приготовивъ къ печати ту часть своей монографіи о Ж.-Сандъ, въ которой онъ, на основаніи имѣющихся у него документовъ, разсказываетъ истинную исторію ея и его. И онъ поступаетъ тутъ совершенно согласно съ желаніями обѣихъ заинтересованныхъ сторонъ, ибо если изъ обнародованныхъ Арведомъ Баринъ и г. Гренье писемъ Мюссе видно, что Мюссе непремѣнно желалъ повѣдать міру исторію своей любви къ Жоржъ-Сандъ и тѣмъ возвеличить и прославить имя своей возлюбленной, то съ другой стороны и Ж.-Сандъ всегда желала и устно и письменно не разъ выражала «формальное желаніе однажды представить публикѣ письма ея и его». Я имѣлъ возможность ознакомиться со всей перепиской Ж.Сандъ съ С. Вевомъ и прочесть собственноручное ея желаніе обнародовать эту переписку и тѣмъ, наконецъ, оправдаться по крайней мѣрѣ въ трехъ изъ главныхъ взведенныхъ на нее обвиненій. Долженъ прибавить, что всѣ наведенныя мною у ея родныхъ и друзей справки и провѣрка документовъ, хранящихся въ разныхъ архивахъ, вполнѣ подтвердили это непремѣнное желаніе Жержъ-Сандъ. Благодаря всѣмъ этимъ документамъ, различнымъ устнымъ указаніямъ и возможности пользоваться письмами д-ра Паджело, совершенно неизвѣстными публикѣ и чрезвычайно важными по своей трезвой правдѣ и подкупающей искренности, я могъ ко всему имѣющемуся въ печати громадному матеріалу отнестись уже не только лишь какъ къ подспорью, но и вполнѣ критически.

Жоржъ-Сандъ познакомилась съ Мюссе черезъ два съ чѣмъ-то года послѣ своего переселенія въ Парижъ и черезъ годъ послѣ того, что появленіе «Индіаны» и «Валентины» сдѣлало ее сразу изъ никому неизвѣстнаго сотрудника тогдашняго маленькаго «Фигаро» — знаменитостью и именемъ. Весь литературный міръ Парижа былъ заинтересованъ этой восходящей звѣздою, и къ желанію познакомиться съ авторомъ горячо-написанной Индіаны и поэтичной Валентины присоединялось любопытство увидѣть ту оригинальную, чуть не эксцентрическую женщину, о которой уже ходили цѣлыя легенды, ту красавицу, которая успѣла уже покорить сердца и Сентъ-Бева, и пессимиста Делатуша, и непримиримаго Гюстава Планша, автора «Mes haines littéraires» — эту оригинальнѣйшую личность, до сихъ поръ недостаточно оцѣненную во Франціи, — и многихъ другихъ. Чуть не ежедневно приходилось Жоржъ-Сандъ знакомиться съ разными болѣе или менѣе знаменитыми личностями тогдашняго литературнаго и артистическаго Парижа, — да она и сама шла на встрѣчу этимъ новымъ знакомствамъ со всѣмъ увлеченіемъ «годовъ странствій и ученья», со всѣмъ неостывшимъ пыломъ «литературнаго школьника» (какъ она сама себя называла). Она точно стремилась наверстать золотое время, потерянное въ теченіе однообразной, пошловатой и неинтересной жизни въ Ноганѣ и Ла-Шатрѣ. И 24-хъ часовъ дня ей почти не хватало на то, чтобы все увидѣть, все услышать, все узнать, что только было интереснаго. Совершенно такъ же, какъ въ тѣ-же годы другая геніальная личность — Листъ, — Жоржъ-Сандъ спѣшила изъ Луврскаго музея — въ церковь, гдѣ говорилъ знаменитый проповѣдникъ, съ лекціи, на сборище сенъ-симонистовъ или въ театръ, гдѣ впервые шла «Лукреція-Борджіа» или пѣла Малибранъ; изъ библіотеки, гдѣ поглащала все, что выходило новаго, или все, что было ей мало извѣстно изъ сокровищъ всемірной литературы, — она отправлялась странствовать по привлекавшему всѣхъ романтиковъ старому Парижу. Всѣ и вся ее интересовали, привлекали. Она радовалась всякому не банальному новому знакомству, смиренно надѣясь услышать нѣчто доброе, прекрасное, научиться, стать лучшей — какъ она сама съ удивительною скромностью полагала. Во всякой выдающейся личности — писателѣ, художникѣ — она привѣтствовала новый «свѣточъ», отъ каждаго ждала «новаго слова», глубокой мысли, откровенія, жадно ловила всякое яркое проявленіе человѣческаго духа, не подозрѣвая, что эта самая жажда свѣта, этотъ неугасимый пылъ души, стремившейся къ какимъ-то новымъ, неяснымъ еще горизонтамъ, это стремленіе къ знанію, къ расширенію своего кругозора, — все это дѣлало ее самое непохожей на обыкновенныхъ женщинъ, отличало ее отъ людской толпы и привлекало къ ней всякаго, кто способенъ былъ понять и оцѣнить ее. Она не подозрѣвала того, что сама она была отмѣчена печатью генія, — и считала себя счастливой, когда встрѣчалась съ такими избранниками неба.

Въ началѣ 1833 года однимъ изъ героевъ дня въ Парижѣ былъ Альфредъ де-Мюссе, авторъ надѣлавшихъ столько шуму «Contes d’Espagne et d’Italie», «Баллады къ лунѣ», «Намуны» и т. д. и т. д. Мюссе, которому не минуло еще 23 лѣтъ, былъ тоненькій бѣлокурый юноша съ нѣжнымъ цвѣтомъ лица и задумчивыми, красивыми глазами, взглядъ которыхъ однако часто бывалъ дерзокъ, чтобъ не сказать болѣе. Несмотря на такіе юные годы — творецъ «Намуны» и «Порціи» былъ далеко уже не новичкомъ ни въ литературѣ, ни. въ жизни. По внѣшности это былъ изящнѣйшій дэнди, безукоризненно одѣтый по послѣдней модѣ, баловень великосвѣтскихъ дамъ и представитель золотой молодежи, удовольствія и времяпровожденія которой онъ раздѣлялъ съ утра до вечера, начиная съ завтраковъ и прогулокъ на Итальянскомъ бульварѣ и кончая раутами и балами у какой-нибудь изъ представительницъ сенъ-жерменскаго предмѣстья, хотя такое времяпровожденіе не только мѣшало ему работать, но было просто и не по средствамъ ему, такъ какъ состоянія своего у него не было, но за то было влеченье ко всему аристократическому {Братъ-біографъ говоритъ: «То прилежный, то праздный, онъ работалъ съ невѣроятнымъ рвеніемъ, если только ничто его не отвлекало, ибо, едва окончивъ или прервавъ работу — поэтъ становился дэпди. Его друзья, болѣе богатые, чѣмъ онъ, слишкомъ часто увлекали его отъ книгъ. Съ тому-же онъ не скрывалъ своихъ аристократическихъ вкусовъ. Всѣ мѣста увеселеній, отмѣченныя модой, (fashion) имѣли для него непреоборимую притягательную силу. Это была Опера, гдѣ онъ былъ абонированъ, итальянскій театръ, бульваръ de Gand (теперешній итальянскій), Cafй de Paris, гдѣ собирались люди очень изящные, по между которыми не было иной связи, кромѣ привычки. Велась большая игра, устрапвались parties de plaisir, продолжавшіяся безконечно, дера;ались безумные пари, условія которыхъ надлежало выполнять, хотя бы пришлось сломить себѣ шею. Девизомъ этихъ сборищъ было: „Pas de quartier“. Однажды вечеромъ узнали, что одинъ изъ завсегдатаевъ этой компаніи болѣе не появится. Разнесся слухъ, что онъ поклялся застрѣлиться въ тотъ день, когда истратитъ свой послѣдній червонецъ, и что, когда этотъ мигъ насталъ — онъ сдержалъ слово съ хладнокровіемъ и мужествомъ, достойными лучшаго дѣла. Этотъ мрачный эпизодъ не былъ чуждъ созданію Rolla. Чтобы свободно вращаться на такой опасной почвѣ, недостаточно было быть одѣтымъ во фракъ послѣдней моды, надо было имѣть и хорошо набитый карманъ; и когда этого багажа у него не хватало, молодой дэнди къ счастью былъ настолько разсудителенъ, что возвращался къ работѣ». («Notice biographique sur А. de-Musset» par Paul de-Musset).

На стр. 216, 17, 18, 19, 221, 239 «Biographie» мы находимъ указанія нѣсколько иныя и показывающія, что А. де-Мюссе не очень безпокоился о своихъ долгахъ и уплатѣ ихъ, и что даже деньги, забранныя впередъ у издателя, не могли его заставить работать. Съ другой стороны, M-me de-Janzé разсказываетъ въ своей книжкѣ «Etudes et récits sur А. dе-Musset», что когда у Альфреда было слишкомъ мало денегъ, то онъ завтракалъ или обѣдалъ въ какомъ-нибудь плохомъ ресторанчикѣ, но затѣмъ съ зубочисткой въ рукѣ отправлялся на бульваръ, имѣя видъ человѣка, возвращающаяся съ роскошнаго обѣда. Эта курьезная черта очень характерна для того кружка, въ которомъ вращался Мюссе.}.

Правда, что время съ вечера до утра любимецъ дамъ сенъ-жерменскаго предмѣстья нерѣдко проводилъ въ компаніяхъ ничего общаго ни съ аристократизмомъ, ни съ добродѣтелью не имѣющихъ, и совершенно правы тѣ его біографы, которые отмѣчаютъ, что уже въ тѣ юные годы Альфредъ де-Мюссе обнаруживалъ, увы! такое знаніе всевозможныхъ парижскихъ трущобъ и общественныхъ подонковъ, какое рѣдко встрѣчается и въ болѣе зрѣломъ возрастѣ. Всѣхъ читателей «Андалузскихъ балладъ», «Каштановъ изъ огня», «Межъ чашей и устами» поражала въ юномъ авторѣ, наряду съ яркими поэтическими образами, рѣдкой наблюдательностью и ранней проницательностью — его глубокое разочарованіе, раннее знаніе жизни и на рѣдкость раннее знакомство съ мрачными и порочными ея сторонами. Братъ-біографъ изъ всѣхъ силъ старается убѣдить этихъ читателей, что все это-де «только коза», притворство, что все это писано, какъ говорится, «изъ головы», а что авторъ въ тѣ годы былъ благонравнымъ и невиннымъ мальчикомъ, жившимъ подъ крылышкомъ маменьки, никуда безъ ея вѣдома не отлучавшимся, а потому и не могшимъ при своемъ писаніи «вспоминать» ничего иного, кромѣ развѣ «уроковъ» да школьной скамьи, которую онъ едва оставилъ. Пауль Линдау, при всей любви къ своему герою, нашелъ однако нужнымъ показать всю шаткость подобныхъ утвержденій. Онъ говоритъ: «Но развѣ нельзя возразить, что инстинкты этого неиспорченнаго младенца все-таки весьма что-то поразительны, что они всѣ (sammt und sonders) сводились къ одному и тому-же, къ тому, что, если употребить самое сильное выраженіе, называется испорченностью. Я признаю себя свободнымъ отъ филистерской чопорности и я бы не упрекнулъ юнаго поэта за то, что онъ иногда отступалъ отъ пути добродѣтели (auschweifte) и изъ-прихоти или по какимъ либо другимъ причинамъ заходилъ на тѣ тропинки, которыя добродѣтель считаетъ запрещенными. Но когда я замѣчаю, что поэтъ только по этимъ грязнымъ дорогамъ и странствуетъ, что его фантазія только такія мѣста и разыскиваетъ, которыя порядочнымъ обществомъ обходятся, и что онъ тутъ обнаруживаетъ такое „знаніе мѣстности“, которое при его юномъ возрастѣ просто ужасаетъ, — тогда мнѣ становится затруднительнымъ представлять себѣ этого бѣлокураго юношу тѣмъ невиннымъ младенцемъ, котораго оберегаетъ нѣжность матери. Тогда мнѣ ничего не остается, какъ съ горькимъ сожалѣніемъ высказать убѣжденіе, что этотъ удивительный талантъ такъ-же рано созрѣлъ, какъ и испортился…» Но Поль де-Мюссе въ своей близорукой погонѣ за монтіоновски-буржуазной добродѣтельной репутаціей брата находитъ нужнымъ утверждать, что и впослѣдствіи авторъ «Ролла» (!), «Исповѣди» «Лорензаччіо» и т. д. все оставался такимъ-же невиннымъ младенцемъ, не видѣвшимъ въ жизни ничего, кромѣ маменькиной гостинной и бальныхъ залъ. Поль де-Мюссе вооружается противъ одного очень вѣрнаго замѣчанія Тэна и восклицаетъ: «Не понимаю, почему Тэнъ… представилъ Альфреда де-Мюссе бродящимъ по вечерамъ по самымъ гадкимъ улицамъ Парижа. Ничто не можетъ быть болѣе невѣрнымъ. Мюссе ненавидѣлъ клоаки и только въ каретѣ проѣзжалъ мимо нихъ!» и затѣмъ онъ посвящаетъ нѣсколько энергичныхъ строкъ по адресу разныхъ, будто-бы неправдоподобныхъ, воспоминаній и розсказней о Мюссе. Нѣтъ сомнѣнія, что «воспоминанія о Мюссе» вѣроятно такъ-же часто грѣшатъ противъ истины, какъ всѣ воспоминанія на свѣтѣ, но какъ согласовать это абсолютное отрицаніе того, что Мюссе зналъ разные трущобы, кабачки и притоны, съ собственными его описаніями ихъ напр. въ «Confession d’un enfant», или съ слѣдующими словами изъ его посмертныхъ тетрадей: «Между завсегдатаями кабачковъ есть веселые и румяные; есть и блѣдные и молчаливые. Какое зрѣлище тягостнѣе страдающаго развратника? Я видалъ такихъ, смѣхъ которыхъ заставляетъ вздрогнуть…» и т. д.. Неужели все это взято не съ натуры? Неужели въ правдивости и реальности этихъ описаній мы должны опять-таки видѣть только «поэтическую вольность» и «позу», какъ и въ «Contes d’Espagne et d’Italie»? Какъ странно, что многіе изъ біографовъ Мюссе желаютъ во что-бы то ни стало изображать его какъ какого-то салоннаго фатика, вѣчно затянутаго и вѣчно думающаго лишь о соблюденіи свѣтскихъ приличій. Какъ ни страдалъ Мюссе вышеуказаннымъ пристрастіемъ къ дэндизму и какъ ни были велики его недостатки и пороки, губившіе его физическое и нравственное здоровье, — но это былъ настоящій поэтъ, который инстинктивно слѣдовалъ совѣту Гёте:

Greift nur Hinein ins volle Menschenleben,

Ein jeden lebt’s, nicht vielen ist’s bekannt,

Und wo Ihr’s packt, da ist’s interessant.

Стоитъ вспомнить, что самъ Мюссе говорилъ въ своемъ: «Poète et prosateur» о поэтѣ:

«Малѣйшее существо, ничтожнѣйшее созданіе возбуждаютъ его любопытство однимъ тѣмъ уже, что существуютъ. Великій Гёте бросалъ перо, чтобы разсмотрѣть камешекъ, и разглядывалъ его по цѣлымъ часамъ. Онъ зналъ, что въ каждой вещи заключается чуточка тайны боговъ. Такъ поступаетъ поэтъ, и даже безжизненныя существа кажутся ему нѣмыми мыслями… Видѣть, чувствовать, выражать — вотъ его жизнь; все съ нимъ говоритъ, онъ разговариваетъ съ былинкой; во всѣхъ очертаніяхъ, поражающихъ его взоры, даже въ самыхъ уродливыхъ, онъ почерпаетъ и питаетъ непрестанную любовь къ высшей красотѣ, во всѣхъ чувствахъ, которыя онъ испытываетъ, во всѣхъ поступкахъ (дѣяніяхъ), которыхъ онъ бываетъ свидѣтелемъ, онъ ищетъ вѣчную истину»…

Человѣкъ, который-бы не видѣлъ ничего, кромѣ салоновъ разныхъ герцогинь и только «въ каретѣ» проѣзжалъ-бы мимо всей грязи жизни и всего ея разнообразія, навѣрное не написалъ-бы никогда ни такихъ потрясающихъ страницъ, какъ заключительная сцена «Ролла», ни только что упомянутыхъ, полныхъ глубокаго трагизма, сценъ въ тавернѣ изъ «Confession», ни выше приведенныхъ словъ: «Между завсегдатаями»… ни, наконецъ, всѣмъ извѣстныхъ, глубоко-скорбныхъ строкъ въ «Письмѣ къ Ламартину»:

«C'était dans une rue obscure et tortueuse

De cet immense égout qu’on appelle Paris;

Autour de moi criait cette foule railleuse»… и. т. д.

Всѣ благожелательные біографы не подозрѣваютъ, какъ они этими своими защитами умаляютъ Мюссе и какъ человѣка, и какъ поэта.

Въ томъ-то и дѣло, что подъ наружностью этого великосвѣтскаго дэнди и въ то-же время безшабашнаго участника ночныхъ оргій скрывалась душа горячая и страстная, чуткая, порывистая, откликающаяся на всякое явленіе жизни съ силою, несвойственною обыденнымъ людямъ, которую, «какъ лютню, забытую на стулѣ, всякій вѣтерокъ заставлялъ звучать», — настоящая душа поэта со всѣми ея слабостями и великими качествами. Мюссе ни къ чему не могъ относиться равнодушно: каждая мелочь, проходящая незамѣтно для всякаго простого смертнаго, каждое впечатлѣніе внѣшней жизни, природы — могли привести его въ восторгъ или повергнуть въ отчаяніе. Всякая промелькнувшая въ воображеніи мечта принимала для него почти реальный образъ, разросталась до громадныхъ размѣровъ, становилась дѣйствительностью — и, какъ дѣйствительность, мучила или радовала его. Еще съ дѣтства онъ проявлялъ самое страстное отношеніе къ мельчайшимъ фактамъ жизни. Въ первыхъ главахъ біографіи Поль Мюссе разсказываетъ нѣсколько интересныхъ эпизодовъ и подробностей изъ жизни маленькаго Альфреда — необычайно характерныхъ и для всей дальнѣйшей жизни его. Когда ему было напр. 3 года, ему подарили красные башмачки, которые онъ долженъ былъ надѣть по случаю какого-то семейнаго торжества. Ребенокъ просто не могъ дождаться минуты, когда ему надѣнутъ прелестные башмачки, и отъ нетерпѣнія не могъ спокойно стоять на мѣстѣ, пока мать расчесывала его кудри. Наконецъ, чуть не со слезами онъ воскликнулъ: Поторопитесь-же, мама, мои новые башмаки станутъ старыми. И братъ — біографъ справедливо замѣчаетъ: «Надъ этой выходкой тогда только посмѣялись, но это было первое проявленіе того нетерпѣнія наслаждаться и привычки торопиться жить (прожигать время), которые уже никогда не измѣнились и не успокоились». Поль де-Мюссе приводитъ въ этихъ первыхъ (наиболѣе цѣнныхъ) и въ послѣднихъ главахъ своей книги еще нѣсколько такихъ фактовъ изъ дѣтства и изъ зрѣлыхъ лѣтъ Мюссе, которые показываютъ, какая это была страстная, нетерпѣливая, сильно — почти болѣзненно — чувствующая душа. Страданія другихъ были ему невыносимы, и онъ спѣшилъ сдѣлать все, что могъ для людей и животныхъ, только-бы избавить самого себя отъ невыносимаго для него сочувствія, отъ состраданія въ буквальномъ смыслѣ этого слова, доходившаго у него до болѣзненности, до потери спокойствія и сна. И въ то-же время, въ минуты раздраженія и запальчивости, онъ способенъ былъ жесточайшимъ образомъ оскорбить любимаго человѣка; отъ гнѣва или огорченія онъ такъ-же легко терялъ голову, какъ отъ радости и счастья. Въ немъ не было ни малѣйшей устойчивости, выдержки, самообладанія. Онъ не умѣлъ немножко любить, спокойно хотѣть, благоразумно ждать исполненія своихъ желаній. Онъ самъ говорилъ про себя: «Je ne suis pas tendre; je suis excessif». Онъ былъ индивидуалистъ въ самомъ лучшемъ и самомъ худшемъ значеніи этого слова. Братъ его говоритъ: «во всемъ это былъ человѣкъ самый независимый, весь во власти своихъ впечатлѣній и управляемый своей фантазіей. Постоянно случалось, что онъ выходилъ изъ дому съ намѣреніемъ идти въ такое-то мѣсто и передумывалъ на полдорогѣ»… Независимый до упрямства, самостоятельный до противодѣйствія всякому, даже самому почтенному авторитету, даже когда такимъ авторитетомъ являлся долгъ относительно самого себя, уваженіе къ собственному таланту, — безъ всякой путеводной нити, кромѣ собственной воли, собственныхъ причудъ и страстей, онъ бурно промчался черезъ жизнь, не желая остановиться ни предъ какой преградой и не заботясь о томъ, чтобы хоть выработать силы, необходимыя для преодолѣнія выставляемыхъ жизнью препятствій, или о томъ, чтобы возстановить потраченныя силы, — онъ предпочиталъ, вмѣсто того, чтобъ отдохнуть, — съ трудомъ тащиться дальше, пока только возможно, а когда силы ему измѣнили — онъ упалъ и остался недвижимъ"… — вотъ какими словами характеризуетъ Линдау жизнь и общій характеръ Альфреда де-Мюссе. Такъ онъ жилъ, такъ и работалъ. «Все, что называется правильностью и порядкомъ, было ему противно. Когда онъ былъ въ настроеніи, то случалось, что онъ дни и недѣли, иногда даже мѣсяцы жилъ исключительно въ умственномъ трудѣ. Но затѣмъ слѣдовали паузы, длившіяся недѣли, мѣсяцы, даже годы, — паузы, въ теченіе которыхъ онъ ничего не дѣлалъ, развѣ только изрѣдка въ какую-нибудь благопріятную минуту напишетъ какое-нибудь стихотвореніе „на случаи“, когда къ тому представлялся поводъ. Недостаточное самообладаніе проявлялось и въ этомъ, и даже въ началѣ своей дѣятельности онъ тратилъ на разные пустяки драгоцѣнные дни и недѣли. Упреки, которые онъ себѣ долженъ былъ дѣлать, старался онъ заглушать развлеченіями (Frivolitäten) которымъ предавался»…