Столкновение (Безродная) — ДО

СТОЛКНОВЕНІЕ.

(Эскизъ).

«Любезный сынъ мой Іаковъ!

«Наконецъ-то получилось отъ тебя письмо; а вотъ уже скоро полгода, какъ ты не писалъ мнѣ. Я также не имѣлъ намѣренія писатъ тебѣ, ибо ожидаю отъ сына къ себѣ болѣе почтенія. Удивляюсь: у тебя только и есть близкіе, что я, да мною ты небрежешь? часто много времени пройдетъ, пока ты соберешься освѣдомиться, существую ли я въ семъ мірѣ, или же Господь Вседержитель прибралъ меня, идѣже праведніи упокоеваются…»

— Да, «праведніи»! — прошепалъ сынъ, легкомысленно улыбаясь.

«Но я, все-таки, радъ, что ты переѣхалъ изъ иновѣрной Польши въ нашъ святой городъ. Здѣсь будетъ кому за тебя помолиться: вблизи города существуетъ монастырь, въ которомъ, вотъ уже двадцать лѣтъ, спасается моя племянница, а твоя двоюродная сестра, Анемподиста. Затѣмъ, въ городской богадѣльнѣ живетъ моя дальняя родственница, старушка Марья Гавриловна. Эта старушка, находясь въ потерѣ зрѣнія на оба глаза, теперь очень нуждается, и ты, Іаковъ…»

Тутъ Яковъ положилъ письмо на колѣни и, сильно прищуривъ глаза, посмотрѣлъ въ пространство. Ему захотѣлось вызвать своимъ воображеніемъ лицо слѣпой старушки, — лицо, которое было ему совсѣмъ незнакомо. Какое же оно? Вѣроятно, кроткое, слегка напряженное, голова выдвинута подбородкомъ впередъ туловища, выразительныя руки съ узлами жилъ и тонкою кожей на пальцахъ, и масса неуловимыхъ индивидуальныхъ особенностей.

Яковъ рѣшилъ непремѣнно навѣстить родственницу; видѣть оригинальное лицо приходится такъ рѣдко, что поневолѣ надо дорожить каждымъ экземпляромъ.

Яковъ посидѣлъ еще нѣсколько секундъ, полузакрывши глаза, какъ бы предоставляя работавшему воображенію полную свободу; но мало-по-малу съ души его стерлось представленіе о слѣпомъ женскомъ лицѣ и онъ, переждавъ мгновеніе, опять взялъ письмо въ руки:

«И ты, Іаковъ, не забывай старухи: посѣщеніе убогихъ пріятно Господу. Въ Евангеліи сказано: „болѣнъ бѣхъ…“ Впрочемъ, быть можетъ, ты позабылъ уже словеса Божіи, поэтому продолжу о другомъ. Посылаю тебѣ два рубля для Марьи Гавриловны. Быть можетъ, ей деньги эти понадобится размѣнять на мелкое серебро для расходовъ, — ты размѣняй, отдай ей и объясни при этомъ, что вся мелость состоитъ изъ двадцати и пятнадцати копѣешниковъ, дабы она твердо помнила это, ибо по слѣпотѣ она сама ихъ различить не сможетъ. Еще прошу тебя: купи мнѣ святую икону покровителя моего преподобнаго Антонія Печерскаго и перешли на мое имя. Совѣтую тебѣ проставить на этой посылкѣ цѣну ниже стоимости святой иконы, чтобы меньше платить за пересылку».

— Что за чепуха! — прошепталъ сынъ, съ удивленіемъ глядя на твердыя, круглыя буквы, нанизанныя терпѣливою рукой отца. — Старикъ съ каждымъ годомъ становится все причудливѣе и необыкновеннѣе.

«Съ благоговѣніемъ приступай къ сей покупкѣ. Говорю это, ибо вы думаете только о суетѣ мірской, а о Богѣ не помыслите».

— Ну, назиданіе можно и пропустить… Что же дальше? Господи, все изъ пророковъ!

Яковъ перевернулъ страничку толстой писчей бумаги, аккуратно срѣзанной по краямъ ножницами, но и въ концѣ продолжалось поученіе, которое, однако, кончалось словами:

«А впрочемъ остаюсь твой всегда доброжелательный отецъ Антонъ Сычуговъ».

Яковъ Антоновичъ сложилъ письмо и улыбнулся. Его смѣшилъ тонъ отца, самоувѣренный и строгій. Отецъ полагаетъ, что его «Іаковъ» бѣденъ, и поэтому въ состояніи вытерпѣть получасовое наставленіе за тѣ одиннадцать тысячъ, которыя лежать на храненіи въ государственномъ банкѣ. А что такое для Іакова одиннадцать тысячъ? Ему переѣздка изъ Варшавы и обстановка здѣсь, въ «святомъ городѣ», стоила едва ли не дороже. Строгій папаша въ заблужденіи. Это — одно изъ тѣхъ комическихъ недоразумѣній, на которыя такъ щедра судьба-насмѣшница. Но въ письмѣ есть мѣсто, которое надо запомнить, — это строки о слѣпой старушкѣ Марьѣ Гавриловнѣ. Поскорѣе бы завязать интересное знакомство! Лучшее средство для этого — два-три кредитныхъ билета, посланныхъ въ богадѣльню.

Яковъ Антоновичъ не откладывалъ разъ принятаго намѣренія, потому что считалъ скорое выполненіе задуманнаго однимъ изъ условій счастливой жизни. Поэтому онъ тотчасъ же запечаталъ въ конвертъ двѣ трехрублевыхъ бумажки, написалъ адресъ и поручилъ своему лакею доставить письмо въ городскую богадѣльню.

Яковъ Антоновичъ, занятый своимъ дѣломъ, не замѣтилъ, какъ въ комнату вошла молодая дѣвушка. Она была высока и стройна, имѣла некрасивое, но привлекательное лицо съ небольшими сѣрыми глазами, вздернутымъ носомъ и пухлымъ ртомъ. Въ посадкѣ головы, въ движеніяхъ плечъ чувствовалась грація, непринужденное изящество молодаго, великолѣпно развитаго дѣвическаго тѣла.

— Вотъ и я! — сказала дѣвушка.

— Вы опять опоздали, Сашенька! — отвѣтилъ Яковъ Антоновичъ, строго морща брови.

— Я вносила въ гимназію деньги за брата.

— Мнѣ это безразлично, — если вы станете опаздывать, мы никогда не окончимъ нашей Флоры. Я говорю: не время — деньги, а аккуратность — деньги. Ступайте одѣваться и помните, я начну вычитать съ васъ за каждую пропущенную четверть часа. Я не скупой, но только хочу пріучить васъ къ аккуратности.

Сашенька надула пунцовыя губки и, что-то ворча, пошла одѣваться. Яковъ Антоновичъ отправился въ мастерскую.

Большой залъ, въ пять зеркальныхъ оконъ, съ лѣпнымъ потолкомъ и мраморными подоконниками, былъ раздѣленъ на двѣ половины портьерой темно-краснаго бархата. За портьеру не проникалъ взоръ непосвященнаго, потому что тамъ стояли картины, которыя еще не были окончены и хранились въ глубокой тайнѣ. Тутъ же находилось начатое полотно «Флора», для которой позировала Сашенька.

Посѣтители допускались только въ первую половину зала, украшенную такъ, какъ того требовалъ вкусъ богатой толпы и закащиковъ художника. Тутъ были портьеры, тканыя золотомъ, спускавшіяся изъ-подъ золоченыхъ карнизовъ, и мраморная копія Аѳины Паллады во весь ростъ, въ мѣдномъ шлемѣ, съ копьемъ въ рукахъ; шкапчики Буль; подлинный торсъ, привезенный изъ Италіи, съ мраморомъ, изрытымъ отъ старости; столики, изукрашенные живописью и перламутромъ; пушистый коверъ, на которомъ въ причудливомъ безпорядкѣ была разбросана мебель фантастической формы, изогнутая, удлиненная, съ креслами въ подушкахъ и безъ подушекъ, и тутъ же, на столѣ, подъ стекляннымъ колпакомъ, стояло произведеніе современной французской школы — смѣющаяся дама изъ терракоты. Дама щеголяла великолѣпно исполненными кружевами и юбкой, чуть-чуть не шелестѣла; но лицо этой дамы производило впечатлѣніе непріятное, а открытый ротъ казался до излишества переполненнымъ слишкомъ большими зубами.

На другомъ столѣ помѣщался кусокъ желто-грязнаго барельефа въ бархатной рамѣ. На барельефѣ была изображена лошадь съ запрокинутою головой и раздутыми ноздрями. Каждому посѣтителю Яковъ Антоновичъ указывалъ на нее какъ на подлинное произведеніе греческаго рѣзца, хотя самъ и не сомнѣвался въ поддѣлкѣ.

На Сашеньку мастерская не производила пріятнаго впечатлѣнія. Ей казалось, что лица съ картинъ, висѣвшихъ на стѣнѣ, глядятъ холодно; Аѳина, спрятанная въ углу у красной портьеры, такъ свирѣпо выставляла полную руку и будто потрясала бронзовымъ копьемъ, а торсъ, безъ головы и конечностей, какъ бы кривлялся, издѣваясь надъ глупцами, которымъ эта комната могла бы показаться храмомъ исусства. Только одна французская дана глядѣла на всѣхъ смѣющимися глазами, съ привѣтливымъ лицомъ, на которомъ не свѣтилось ни луча мысли.

Такъ дѣйствовала мастерская на Сашеньку; хозяинъ же входилъ сюда съ чувствомъ наслажденія и удовлетвореннаго самолюбія. Его восторгало богатство, потому что въ дѣтствѣ онъ былъ бѣденъ и тщеславенъ; онъ ощущалъ еще роскошь собственной обстановки и не могъ пока къ ней привыкнуть.

Видъ Аѳины Паллады, подлиннаго торса, француженки и золоченыхъ карнизовъ сразу разсѣялъ неудовольствіе Якова Антоновича противъ Сашеньки, а прикосновеніе къ бархатнымъ складкамъ портьеры и звонъ раздвигавшихся бронзовыхъ колецъ вызвали даже на его холодное лицо улыбку удовлетворенія.

Сашенька успѣла уже снять свое старенькое шерстяное платье и стояла передъ огромнымъ трюмо облаченная въ багряную тунику. Она нетерпѣливою рукой бросала правый конецъ туники черезъ лѣвое плечо, стараясь расположить ея складки по-вчерашнему; но это ей не удавалось.

Яковъ Антоновичъ ловко расправилъ складки, приподнялъ на плечѣ аграфъ, вынулъ гребень изъ волосъ и, распустивъ ихъ мягкіе локоны, отошелъ въ сторону. Онъ оглядывалъ стройную фигуру натурщицы, полузакрывъ глаза и наклоняя голову на бокъ. Наконецъ, онъ сказалъ, улыбаясь:

— Берите-ка рогъ изобилія и становитесь въ позу… Право, Сашенька, вы совсѣмъ не такая дурнушка, какъ кажется съ перваго раза. А ваше тѣло — вашъ капиталъ. По-моему, вы можете сдѣлать школу, если бы не стѣснялись служить при академіи.

— Стыдно, — отвѣчала дѣвушка, принимая неподвижную позу классической Флоры, — тамъ народу много, а тутъ вы одинъ.

— Ну, какъ знаете, дѣло ваше.

Яковъ Антоновичъ взялъ палитру, на которой краснымъ вѣнкомъ лежали свѣжія краски, и сдѣлалъ нѣсколько штриховъ по полотну, еще не засохшему отъ вчерашней работы.

— Когда кончу Флору, — продолжалъ онъ думать вслухъ, — то начну этюды со слѣпой старушки. Я очень радъ, что мнѣ подвернулась такая натура.

— Откуда вы ее раздобыли?

— Отецъ пишетъ, что здѣсь въ богадѣльнѣ есть его родственница, слѣпая старушка.

— Какъ, вы имѣете отца?… Ботъ я не знала!

— Я его уже лѣтъ шесть какъ не видалъ. Мы съ нимъ не ладимъ, хотя я и единственный сынъ.

— Вѣрно, вы къ нему непочтительны?

— Да мы и не ссоримся, а просто не можемъ поладить. Мать моя умерла рано, росъ я всегда на чужихъ рукахъ, а отецъ вѣчно шлялся по церквамъ да по монастырямъ.

— Что-жь, можетъ, онъ тамъ и ваши грѣхи замаливаетъ.

— Да, замаливаетъ! Таковскій… Онъ только о себѣ умѣетъ молиться, о другихъ же никогда не вспомянетъ. Я его не люблю.

— Отца-то? Ахъ, какой срамъ!

— И ребенкомъ не любилъ. Въ дѣтствѣ жилъ я у тетки, она меня по праздникамъ водила на поклонъ къ папашѣ. Сидитъ онъ въ маленькой комнаткѣ; тамъ только и есть, что кровать, пара столовъ, да нѣсколько стульевъ, и еще какой-то хламъ. Поставитъ меня между колѣнъ, возьметъ за подбородокъ и молчитъ. Скука смертная. Особенно обидно, что смотрѣть некуда: окно выходитъ во дворъ, въ комнатѣ никакихъ украшеній. Остается смотрѣть на отцову бороду. И смотришь. А потомъ тетушка читаетъ наставленія, почему я не разговариваю весело съ папашей. А папаша меня и не зналъ совсѣмъ, думалъ, что его сынокъ такой смиренникъ благочестивый, а я былъ шалунъ ужасный. Онъ меня даже въ гимназію отдавать колебался на томъ основаніи, что «русскіе и безъ науки православны», но и тутъ, спасибо, тетка отстояла. Съ пятнадцати лѣтъ сталъ я себя самъ прокармливать и самъ ужъ поступилъ въ академію.

— Вотъ когда, вѣрно, вашъ папаша разсердился!

— Чуть не проклялъ. Только опять тетушка успокоила: онъ тамъ, молъ, иконы рисовать научится, святымъ дѣломъ будетъ занятъ.

— Хорошо святое дѣло, ха-ха!

— Да, этимъ только и успокоился, и то не совсѣмъ. Въ прошломъ году спрашиваетъ снова, чѣмъ я занимаюсь? Неужели въ нашъ невѣрующій вѣкъ писанье святыхъ иконъ можетъ доставить молодому человѣку средства къ жизни? Отвѣтилъ ему, что сдѣлался учителемъ рисованія. Отсталъ.

— Ахъ, бѣдный старикъ!

— Да, «бѣдный»! Отъ него всѣ терпятъ, такой онъ суровый я придирчивый. Стала было съ нимъ жить племянница его, не ужилась и та: сбѣжала въ монастырь.

— Все-таки, бѣдный. Что же, онъ служитъ гдѣ-нибудь?

— Теперь въ отставкѣ. Все по монастырямъ шатается. А у себя дома занятъ составленіемъ завѣщанія, — одно рветъ, другое пишетъ. Все распредѣляетъ благопріобрѣтенныя одиннадцать тысячъ. То одинъ билетъ назначаетъ въ здѣшнюю лавру, то въ Почаевскую лавру. То измѣнитъ рѣшеніе и дарить Іерусалиму или монастырю на Аѳонѣ. То лишаетъ меня наслѣдства, то вдругъ смягчится и наградитъ.

— Вы бы его почаще посѣщали, онъ бы и пересталъ такъ колебаться.

— Какъ-то я разогнался въ его городишко. Хотѣлось и старика провѣдать, и обновить эскизы. Сукно какое-то въ подарокъ привезъ. Ничего. Сначала папенька будто и размякъ. Водилъ меня по церквамъ, изъ одной въ другую подрядъ. Ходили мы, били поклоны. Но скоро замѣчаю, старикъ будто сдѣлался недоволенъ. Сталъ допытываться, за что. Оказалось, мало благоговѣнія выказываю.

— Ага, попались-таки!

— Ну, вотъ у насъ и началось съ этого благочестія. Потомъ обидѣлся, что иконы не привезъ собственнаго издѣлія: другимъ, молъ, пишешь, а собственному отцу… и прочее. Нарисовалъ я ему Марію Магдалину — пуще обидѣлся: святости въ ликѣ нѣтъ и на копѣйку…

— Ужь какая тутъ святость, ха-ха!

— Тише: пишу губы. Ну, съ тѣхъ поръ и совсѣмъ плохо стало между нами, сталъ онъ меня оскорблять: «Не ко мнѣ ты пріѣхалъ, а для наслѣдства. Не получишь ты отъ меня ничего, а за корыстныя мысли, погоди! еще тебя и Богъ накажетъ!» Уѣдливый такой старикашка! Ну, я плюнулъ и уѣхалъ. Съ тѣхъ поръ мы и не видались. Раза два-три въ годъ получаю письма съ наставленіями изъ пророковъ.

— Яковъ Антоновичъ, позвольте немножко отдохнуть, я такъ утомилась и больше не въ силахъ удержать этотъ рогъ изобилія.

— Ну, ладно. Сойдите, я буду накладывать тѣни.

Сашенька сошла съ пьедестала, осторожно положила на столикъ картонный рогъ изобилія, полный живыхъ цвѣтовъ, и, потягиваясь, заходила по комнатѣ.

Прогулявшись немного, она взглянула на картину черезъ плечо художника.

Дѣвушка смотрѣла съ видомъ знатока на улыбающуюся Флору, на ея рутинно-пышныя руки и граціозно-лѣнивый станъ. Правая нога богини, полуобнаженная, выдвигалась впередъ и какъ бы хвастала своею бѣлизной и прекрасно вырисованными пальцами, на которыхъ явственно выдѣлялись блестящіе полукруглые ногтя цвѣта перламутра. Лѣвая, слегка отставленная назадъ, пряталась подъ пурпуровыми складками туники, загибавшей внизу свои края въ мягко изогнутыя, ровныя складки.

Яковъ Антоновичъ наклыдывалъ темно-сѣрыя тѣни съ лѣвой стороны лица; правая, съ тѣнями посвѣтлѣе, уже была окончена. Онъ нервно бросалъ на полотно мазки и сердился: въ молчаніи Сашеньки онъ подозрѣвалъ неодобреніе. Онъ нисколько не былъ бы польщенъ восторженною похвалой натурщицы; но ея продолжительное молчаніе заставляло его, въ раздраженіи, кидать на полотно тѣни гораздо темнѣе, чѣмъ надо, что производило явную дисгармонію.

Наконецъ, дѣвушка кончила наблюденія и сказала:

— Отчего это ноги у меня вышли такія пухлыя? Вотъ если смотрѣть мою ногу и ту, что на полотнѣ, то та, что на полотнѣ, выйдетъ гораздо толще.

— Не говорите пустяковъ, — проворчалъ Яковъ Антоновичъ, изподтишка поглядывая озабоченно на ноги богини.

— Ну, ей-Богу же, правда, — упрямо продолжала Сашенька, — и знаете, отчего это происходитъ? Вы, вѣрно, станете смѣяться, а я увѣрена, что оттого: вотъ, видите ли, я слишкомъ долго стою на одномъ мѣстѣ, ноги у меня затекаютъ, пухнутъ, тѣло на нихъ осѣдаетъ и они становятся похожи на неподвижныя колодки. Мнѣ надо почаще прогуливаться, тогда только можно тѣло поддержать въ его настоящемъ видѣ.

— Вамъ просто хочется бездѣльничать, — замѣтилъ равнодушно Сычуговъ, хотя въ глубинѣ души согласился съ мнѣніемъ дѣвушки и отдалъ дань ея наблюдательности.

Саша обидѣлась. Она надула губы, говоря:

— Ну, хорошо же… если вы обо мнѣ такъ думаете…то…то и не надо! Только ужь про меня никто не скажетъ, что я плохо работаю, никто. А, все-таки, — прибавила она неожиданно, — а, все-таки, я скажу, что рогъ изобилія для этого полотна очень большой…

Художникъ и это замѣчаніе нашелъ вѣрнымъ, вслѣдствіе чего онъ наморщилъ брови и сухо сказалъ:

— Ступайте позировать, скоро стемнѣетъ, а критиковать перестаньте, — это дѣло газетныхъ рецензентовъ, которые, впрочемъ, въ искусствѣ понимаютъ едва ли больше васъ.

Сашенька, продолжая сердиться, взяла рогъ изобилія и сразу замерла въ своей академической позѣ. Несмотря на гнѣвъ, она двигалась такъ осторожно, что ни одна складка не соскользнула съ ея плечъ на обнаженныя руки.

Дѣвушка рѣшила молчать, но не вытерпѣла и вскорѣ спросила нѣсколько ядовито:

— А что, вы уже меня продали?

— Продалъ, Флора. Въ воскресенье приходилъ сюда толстый сиволапый и купилъ васъ.

— Отчего это у другихъ картины стоятъ такъ долго, а у васъ покупаютъ даже не оконченныя? Вы, говорятъ, теперь художникъ модный?

Сычуговъ улыбнулся себѣ въ усы и ничего на это не отвѣтилъ.

Саша вспомнила, какъ однажды въ мастерской Ильина, который писалъ съ нея не Флору, а мученицу, она слыхала разговоръ товарищей о Сычуговѣ. Они ругали его развратителемъ толпы, человѣкомъ, у котораго нѣтъ въ душѣ истиннаго Бога, который угождаетъ наклонностямъ разжирѣвшихъ толстосумовъ и растлѣнной аристократіи. Дѣвушка, припомнивъ эти отзывы, спросила пренебрежительно:

— Отчего вы все рисуете голыхъ женщинъ?

— Развѣ вы, Сашенька, голая? Фи, какъ вамъ не стыдно такъ о себѣ говорить!

— Нечего насмѣхаться. Чего мнѣ будетъ стыдно? Положимъ, теперь я не совсѣмъ голая; но если бы даже и была голой, что же тутъ стыднаго? Это мое ремесло. Могутъ же барыни на балу танцовать полуголыя? Впрочемъ, совсѣмъ голой я еще не позировала, а вотъ вы ту итальянку — Рибелли или Марѳлли? — ее вы совсѣмъ голую выписали. Только и было на полотнѣ, что она да цвѣты. За нее, говорятъ, вамъ десять тысячъ дали, правда это?

— Знаете, Сашенька, много будешь знать, скоро состаришься, а, вѣдь, вы бы не хотѣли скоро состариться? Это было бы ужасно!

— Ладно, скрывайте! А только я знаю, что вы очень богатый. Вы все продаете, что ни напишете, а сколькихъ женщинъ вы нарисовали! Эосъ, Весну, копію Данаи, Фрину, Леду, Флору — и еще, и еще. Всего и не перечесть сразу.

Сашенька замолчала и Сычуговъ ничего не отвѣчалъ ей. Онъ думалъ, продолжая бросать мазки на легкомысленно-прекрасное лицо своей Флоры: «Да, рѣдко кому повезло такъ, какъ мнѣ. Нечего скрывать передъ собою: за эти пять лѣтъ я далеко опередилъ всѣхъ своихъ товарищей».

— Что же, вы всегда будете рисовать голыхъ женщинъ, — приставала Сашенька тономъ избалованнаго ребенка, — или задумываете также серьезныя вещи?

— Ахъ, дитя мое! — тутъ Сычуговъ такъ глубоко вздохнулъ, что дѣвушка не знала, принять ли слова его въ шутку, или относиться къ нимъ серьезно, — иного думъ въ головѣ, много въ сердцѣ огня! Да хочется ужъ написать что-нибудь такое, чтобы… ахъ, мнѣ такъ противна та сѣрая слякоть, которой пробиваются товарищи, а для того, что зрѣетъ у меня въ сердцѣ, кажется, и красокъ еще не выдумали.

— Вотъ еще! Ужъ если Исаевъ можетъ писать теперешними врасками…

Сычуговъ не обратилъ вниманія на ядовитую недомолвку натурщицы. Онъ машинально водилъ большою кистью по темному фону, и хотя, повидимому, пристально смотрѣлъ на работу, но не замѣчалъ тѣхъ мазковъ, которые бросались на полотно искусною рукой. Передъ глазами художника, стройно и постепенно, образовывалась другая картина, вѣнецъ искусства, чудо вдохновеннаго творчества, нѣчто радужное, священно-сіяющее.

— Какой же вы задумали сюжетъ? — продолжала спрашивать скучающая дѣвушка. — Неужели священный?

— О, Сашенька! — отвѣчалъ ей Сычуговъ, выражая этимъ восклицаніемъ полное подтвержденіе, и въ пониженномъ, грудномъ голосѣ художника послышались такіе звуки, которыхъ раньше натурщица у него никогда не слыхала.

Сашенька удивленно посмотрѣла на Якова Антоновича. Священный сюжетъ казался ей высочайшею вершиной творчества, поэтому она не предполагала, чтобы ея патронъ отвѣтилъ такъ утвердительно. Тутъ она вспомнила одинъ вечеръ, который случился еще такъ недавно. Кто-то изъ художниковъ праздновалъ удачную продажу своей картины. Сычуговъ сильно напился; лицо его пылало и лоснилось, глаза нагло мигали припухшими вѣками. Онъ лѣзъ ко всѣмъ и надоѣдалъ безъ мѣры; то запѣвалъ пѣсни, которыя всѣхъ смѣшили, то разсказывалъ анекдоты, до которыхъ въ пьяномъ видѣ былъ большой охотникъ, а въ довершеніе всего, одинъ пустился въ плясъ. «И онъ хочетъ тоже писать на священный сюжетъ? — думала она, вспоминая этотъ вечеръ, — ничего ему не удастся! Тѣ, что рисуютъ священное, всѣ тихіе и миролюбія въ глазахъ у нихъ много, а этотъ… откуда онъ возьметъ святости для своихъ фигуръ, когда у него ея въ душѣ совсѣмъ нѣту?»

Сычуговъ не подозрѣвалъ наивнаго скептицизма натурщицы. Въ настоящую минуту онъ чувствовалъ себя другомъ всего міра, убѣжденный, на это время, что и міръ отвѣчаетъ ему тѣмъ же. Ему теперь хотѣлось говорить, высказать все, что лежало скрытымъ въ тайникахъ его души; но безформенные образы были неуловимы.

— Нѣтъ, я больше сегодня не могу работать! — воскликнулъ Сычуговъ, осторожно отставляя кисть отъ полотна. — Лучше прекратить, а то я непремѣнно напорчу… ужь до завтра, а сегодня я попробую другое.

Когда Сашенька переодѣлась, Яковъ Антоновичъ ласково проводилъ ее до передней. Это была вѣжливость, которую онъ оказывалъ ей только въ рѣдкія минуты душевнаго возбужденія.

Сычуговъ сейчасъ хотѣлъ сѣсть за работу, потому что теперь желанный образъ ярко стоялъ передъ его глазами. «Надо только схватить его въ одинъ удачный моментъ, — думалъ художникъ, — и тогда все, все, до послѣдней мелочи, до камушка на дорогѣ, будетъ реализовано».

Яковъ Антоновичъ прошелся по комнатѣ, чувствуя себя возбужденнымъ, побѣдоноснымъ. Предчувствіе удачи, какъ легкое содроганіе, проносилось по его нервамъ, бьющееся сердце вдругъ на мгновеніе пылко замирало и любовь ко всему міру, во всему безъ изъятія наполняла очарованную душу художника.

Въ это время раздался звонокъ.

— Вотъ всегда такъ! — прошепталъ Сычуговъ, почти съ отчаяніемъ хватаясь за голову. — И какого чорта кому отъ меня надо!

— Можно войти? — спросилъ за дверью мужской голосъ и вслѣдъ затѣмъ молодой человѣкъ вошелъ въ мастерскую. Хозяинъ кинулъ быстрый взглядъ на портьеру, — она была задернута, — и тогда только, успокоенный, пошелъ на встрѣчу гостю.

Гость этотъ былъ молодой художникъ Архиповъ, и Яковъ Антоновичъ, пожимая ему руку, испытывалъ непріятное чувство: надняхъ, во время послѣдней выставки, газеты очень хвалили Архипова, называли его многообѣщающимъ талантомъ, и вслѣдъ за похвалами товарищу, будто сговорясь между собою, цѣнители эти выругали безпощадно розоперстую Эосъ Сычугова. Послѣдній не видалъ еще Архипова послѣ этихъ двухъ фельетоновъ, въ которыхъ онъ, конечно, не признавалъ и капли справедливости.

При видѣ того, кого ему какъ будто поставили въ соперники, Яковъ Антоновичъ почувствовалъ себя неловко; онъ и завидовалъ товарищу, и также презиралъ его, признавая себя, совершенно искренно, гораздо талантливѣе этого человѣка, и, въ то же время, у него мелькнула идея, внушенная оскорбленнымъ самолюбіемъ, — устраивать свои отдѣльныя выставки.

— Простите, что я зашелъ не въ урочное время, — сказалъ Архиповъ, — но мнѣ надо было васъ извѣстить, что сегодня вечеромъ у меня натурнаго класса не будетъ: мой мальчишка захворалъ. Стоялъ, бѣдняжка, въ позѣ Ганинеда, стоялъ, стоялъ, и вдругъ — бацъ! какъ снопикъ на землю повалился. Очень ужь я его утомилъ, надо дать отдыхъ.

— Это досадно, — машинально отвѣтилъ Сычуговъ, потому что взглядъ его былъ устремленъ на фарфоровый столикъ, гдѣ лежалъ одинъ изъ фельетоновъ, весь испещренный вопросительными знаками. — Что же вы не сядете?

Архиповъ сѣлъ какъ разъ около столика съ газетой. Онъ также взглянулъ на фельетонъ и перевелъ тотчасъ же глаза на другое мѣсто.

Эта деликатная поспѣшность разсердила Якова Антоновича. Онъ улыбнулся принужденно и сказалъ такъ, будто продолжалъ раньше начатый разговоръ:

— Да, знаете ли, удивительная статейка!

— Мнѣніе извѣстной партіи, — примирительно отвѣтилъ Архиповъ.

— Партіи! Но, вѣдь, во всякой партіи законы логики и мышленія человѣческаго должны быть одинаковы… Почему эти самые критики способны понять и оцѣнить широту замысла у людей своей партіи, и почему они же отрицаютъ и не понимаютъ ея у другихъ, которые идутъ своею дорогой?

Гость, потупившись, молчалъ.

— Почему, — продолжалъ Сычуговъ, озлобляясь, — они умѣютъ восхищаться старыми мастерами, благоговѣютъ передъ Рубенсомъ, хвалятъ мою вопію съ Данаи Тиціана, а, въ то же время, Эосъ или Леда возбуждаетъ ихъ цѣломудренный ужасъ? Что это — лицемѣріе или тупость?

Архипову сначала было неловко защищать мнѣніе того, кто такъ расхвалилъ его недавно, и именно въ ущербъ Сычугову, но послѣ этой тирады онъ мягко отвѣтилъ:

— Рубенсу и Тиціану прощается то, что не простится намъ, потому что у нихъ была та наивность міросозерцанія, которой мы лишены съ давняго времени; притомъ, полная гармонія существовала между ними и тѣми, кто смотрѣлъ на ихъ произведенія; а у насъ художникъ такъ страшно далеко отстоитъ отъ своей публики, что выборъ сюжета для него вещь чрезвычайно отвѣтственная… Особенно въ Россіи.

— Почему же особенно въ Россіи?

— Пожалуй, потому, что Россія — страна, въ которой цивилизація, такъ сказать, не совершила еще своего полнаго круга. Публика наша хочетъ пока еще учиться и подъ прекрасною формой всегда ищетъ не менѣе прекраснаго содержанія; отвлеченно же понимать красоту формы способна лишь художественно-образованная нація. Потомъ, у насъ прекрасное вліяетъ на толпу болѣе вглубь, чѣмъ вширь: на Западѣ почти всѣ способны понять, что хотѣлъ выразить авторъ своею вещью, — у насъ за то есть сердца, котовыя забьются въ отвѣтъ художнику, если только ему посчастливилось сдѣлать свое твореніе доступнымъ для пониманія.

— Ну, это все еще подлежитъ спору.

— О, конечно, какъ всякое частное сужденіе, но, по-моему, въ Россіи задача автора сложнѣе, онъ образовываетъ свою массу, тогда какъ въ Европѣ, за немногими исключеніями, художникъ только дѣлится съ нею идеями.

— Такъ что, по-вашему, голое женское тѣло имѣетъ въ себѣ нѣчто антипедагогическое? — спросилъ Сычуговъ ядовито.

— Пожалуй, — отвѣтилъ Архиповъ, усмѣхнувшись, — я не стану отрицать, что натура, искусственно освѣщенная въ извѣстномъ направленіи, можетъ повести къ нежелательнымъ результатамъ.

Сычуговъ нервно прошелся по комнатѣ.

Наконецъ, Яковъ Антоновичъ остановился передъ гостемъ. Сѣрые глаза его, обыкновенно покрытые влагой и глядѣвшіе на міръ съ самодовольнымъ спокойствіемъ человѣка, удачно достигающаго своей цѣли, теперь сухо сверкали. Его губы изогнулись, трепеща отъ сдержаннаго волненія. Онъ началъ говорить, медленно подбирая выраженія, которыми можно было бы скрыть свои мысли, между тѣмъ какъ голосъ изрѣдка пресѣкался и дыханіе спиралось въ высохшей гортани.

— По-моему, — сказалъ Сычуговъ, — всѣ ваши теоріи — то же, что костыли для хромаго: онъ ими пользуется, потому что иначе пришлось бы ему сидѣть дома на мѣстѣ. Но искусство въ такихъ костыляхъ не нуждается. Кто смѣетъ ставить ему какіе-то нравственные шлагбаумы? Вѣдь, произведеніе зрѣлаго таланта имѣетъ свои корни въ его душѣ; вѣдь, если онъ творитъ что-либо, значитъ это ему нужно для будущаго, какъ бы оно ни казалось ничтожнымъ окружающимъ. Можетъ, всѣ эти работы — ступени, которыми, наконецъ, достигается совершенное. И ради какихъ-то педагогическихъ костылей кто-нибудь откажется идти своею дорогой, откажется искать истину, брать ее отовсюду, подъ какими бы формами она ни скрывалась…

Архиповъ хотѣлъ вставить свое слово, но Сычуговъ перебилъ его:

— Я знаю, вы скажете мнѣ, что не надо дѣлиться съ публикой всѣмъ, что выходитъ изъ-подъ кисти; но съ какой стати и стану скрываться? Что я сдѣлалъ дурнаго? Я хочу, чтобы видѣли, какою дорогой идетъ мое совершенствованіе, я хочу поскорѣе пожинать то, что посѣялъ, я хочу платы за свой трудъ, за вдохновеніе, — съ какой стати я буду отказывать себѣ въ этомъ удовлетвореніи? Есть таланты, которые крѣпнутъ въ нуждѣ, среди лишеній; имъ кажется, что искусство требуетъ подвижничества, они чуть ли не принимаютъ схиму поэтому. Есть другой родъ таланта. Мнѣ нужно богатство, суетность, блескъ роскоши, радости жизни, — я доставляю ихъ себѣ, потому что иначе я не смогу развиться. Что мнѣ эти теоретическіе костыли, когда я крѣпко стою на своихъ ногахъ? А если наша толпа не научилась относиться объективно къ художественному произведенію, пусть научится. Кто виноватъ, что всѣ неразвитые — субъективны, какъ животное? А картина ихъ обучить… Она не можетъ вліять иначе. Кто смѣетъ сказать, что мое произведеніе нечисто, когда душа моя есть храмъ. Бога живаго?

Тутъ передъ глазами художника опять пронесся мимолетный отблескъ той мечты, того великаго созданія, которое онъ жадно ловилъ въ безсонныя ночи, среди лихорадочной работы вдохновенія.

Это радужное воспоминаніе успокоило Якова Антоновича и придало его фигурѣ какой-то неуловимый оттѣнокъ чувства удовлетворенія. Онъ откинулъ волосы со лба и сказалъ примирительно:

— А, главное, эти костыли мѣшаютъ ходить и здоровымъ: сколько талантовъ, опираясь на нихъ, разучились шагать самостоятельно!

Архиповъ все время наблюдалъ говорившаго. Всѣ его жесты, горделиво изогнутыя губы, пресѣкающійся голосъ и самолюбивая краска въ лицѣ, — все это было ему знакомо до мельчайшихъ подробностей, потому что тоже самое случалось съ людьми всевозможныхъ направленій, когда имъ приходилось защищать свои убѣжденія.

«Очевидно, и этотъ считаетъ себя единственнымъ избраннымъ сосудомъ духа Божія, — думалъ гость, пристально наблюдая за тѣмъ, какъ волненіе улегалось мало-по-малу на лицѣ Сычугова, — это, впрочемъ, не оригинально… Интереснѣе то, что этотъ аферистъ мечтаетъ о вѣчномъ и высокомъ. Хитрецъ хочетъ служить въ одно время и Богу, и маммонѣ…»

— Эхъ, батюшка, батюшка, — сказалъ онъ и улыбнулся, — всѣ мы — папы непогрѣшимые… Впрочемъ, премудрая мать природа, вѣрно, не даромъ одарила насъ этимъ шестымъ чувствомъ. Какой ужь это художникъ, если онъ хоть разъ усомнится въ своей непогрѣшимости!

Сычуговъ добродушно улыбнулся словамъ гостя и не удерживалъ его, когда тотъ вставалъ прощаться.

Яковъ Антоновичъ провожалъ Архипова молча, потому что лелѣялъ въ душѣ вновь посѣтившее его завѣтное видѣніе. Онъ жаждалъ сѣсть за работу и только опасался, чтобы это причудливое созданіе фантазіи не улетѣло до ухода гостя. Но оно стояло вотъ тутъ, все живое, чуть не осязаемое; оно было здѣсь, между нимъ и Архиповымъ, какъ на яву, и Сычуговъ испытывалъ дѣтски-лукавую радость созерцать свою тайну въ присутствіи другаго, который ничего не подозрѣваетъ… А какъ бы удивился Архиповъ?… Но нѣтъ, нѣтъ, никто этого не узнаетъ пока, а когда-нибудь всѣ увидятъ. Пока молчаніе. Лучистый образъ, сотканный изъ свѣта радуги, разсыпется въ прахъ отъ посторонняго взора.

Сычуговъ наскоро пообѣдалъ. Потомъ онъ освѣтилъ мастерскую электрическими лампочками, запретилъ ходить прислугѣ мимо по корридору, послалъ швейцару приказаніе не принимать посѣтителей и сѣлъ за работу.

Какъ и всегда въ такихъ случаяхъ, Яковъ Антоновичъ рѣшилъ, что именно сегодня наступитъ счастливый моментъ, что, наконецъ, сейчасъ онъ передастъ на бумагѣ тѣ завѣтныя грёзы, что такъ настойчиво стучатся ему въ душу. Но вскорѣ, послѣ нѣсколькихъ невѣрныхъ штриховъ, художникъ почувствовалъ свое безсиліе.

Сначала онъ не вѣрилъ и боролся; но скоро гнѣвъ, безпредметный, нелѣпый, прокрался въ его душу: онъ негодовалъ на кого-то, кто мѣшалъ ему, но все же упрямо продолжалъ работать. Испорченные листы бумаги летѣли подъ столъ одинъ за другимъ. Испарина, появившаяся у него на лбу, скоро превратилась въ капли пота, на спину легла какая-то тяжесть, а пальцы, будто налитые металломъ, теряли власть надъ карандашомъ и бумагой.

Сычуговъ глядѣлъ впередъ сердитыми глазами, старался изловить то, что мелькало тамъ въ причудливой формѣ, хваталъ, наконецъ, но рука не имѣла силы удержать то, что было схвачено.

— Я мало хочу! — лихорадочно шепталъ Яковъ Антоновичъ. — Надо хотѣть сильнѣе… О, Господи, удесятери Ты мою силу для этого!

Но молитва не помогла художнику расширить предѣлъ своего могущества. Онъ бросилъ карандашъ и, сжимая до боли обѣ руки, алчно вглядывался въ пространство, какъ голодная птица, стерегущая добычу; но трепетъ вдохновенія, разъ коснувшись его души, исчезалъ куда-то, потому что въ этой душѣ не было для него готоваго храма. Сычуговъ шумно отодвинулъ стулъ и вскричалъ, хватаясь за волосы:

— О, неужели, неужели я этого никогда не одолѣю?

Онъ былъ золъ, въ глазахъ его мелькали яркіе и продолговатые круги; онъ хотѣлъ кому-то мстить и жаждалъ плакать, плакать…

Яковъ Антоновичъ рѣшилъ завтра опять запереться съ утра и снова приняться за заповѣдную работу, но не сдѣлалъ такъ, какъ рѣшилъ, потому что утромъ пришла Сашенька, а ему хотѣлось поскорѣе развязаться съ проданною Флорой.

II.

"Любезная племянница Анемподиста!

«Почему ты не писала мнѣ такъ долго? Ты, вѣроятно, рѣшила только получать отъ меня письма, на нихъ не отвѣчая? Или ты полагаешь, что почтовыя марки мнѣ достаются даромъ? Ошибаешься. Я было рѣшилъ прекратить съ тобой переписку; но по важности дѣла, нахожу нужнымъ послать тебѣ еще одно письмо, которымъ увѣдомляю тебя, что вскорѣ пріѣду въ вашъ святой городъ, впрочемъ, на весьма короткое время. Желаю поклониться святымъ церквамъ, жажду облобызать нетлѣнныя мощи угодниковъ Господнихъ. А также хочу я видѣть сына Іакова. Просилъ я тебя повидать его, узнать кое-что объ его жизни, да, видно, ты не сочла нужнымъ запомнить сію просьбу. Увы, всѣ люди на одинъ манеръ: имъ нравятся подарки, но давать кое-что отъ себя, хотя бы въ формѣ услугъ, они — охъ, какъ не любятъ…»

Анемподиста сдѣлала чуть замѣтное движеніе бровями, вздохнула и принялась опять медленно, чуть не по складамъ разбирать строки, нанизанныя четкою, осторожною, хотя и очень твердою рукой.

«Впрочемъ, все-таки, посылаю тебѣ въ подарокъ еще три рубля… Можетъ быть, ты обижаешься, что я посылаю тебѣ всегда такъ мало? Но, вѣдь, я не богачъ и швырять десятками рублей невъ состояніи, особенно теперь: въ нашемъ городѣ страшная во всемъ дороговизна. А тутъ еще наплываютъ богомольцы, чтобы объѣдать насъ и надбавлять цѣну на припасы…»

— Самъ, небось, любитъ ходить по монастырямъ, а другихъ за это коритъ… но что же дальше?

«Изъ этихъ трехъ рублей возьми нужную сумму для паннихиды за упокой души родителей моихъ Григорія, Доминикіи и жены Маріи. Не забудь также записать и свою матушку, вѣдь, она мнѣ родная сестра».

— Его родная, его!… Все о себѣ, — прошептала Анемподиста, вздыхая, — все своей душѣ милости хочетъ. Жадный!… Не вспомню я, что ли, о своей матери?

«Остальныя деньги употреби на собственныя нужды. Впрочемъ, ноли не пожалѣешь, справь еще молебенъ о моемъ здравіи на имя Антонія Печерскаго. Потомъ, зашла бы ты въ богадѣльню къ старушкѣ Марьѣ Гавриловнѣ, да купила бы ей булку отъ моего имени въ пять копѣекъ (или въ семь: у насъ въ пять копѣекъ такая булка, что и укусить на два раза не хватитъ), да парочку лимоновъ, что ли. Но умолчи предъ нею о присланныхъ тебѣ трехъ рубляхъ: не всѣхъ же родственниковъ вѣчно одѣлять мнѣ деньгами! О себѣ скажу: становлюсь я дряхлъ и слабъ, на пищу аппетита нѣтъ, а только большая жажда на питье. Кашель гнететъ меня цѣлыя нощи…»