Девичье поле

I

Вот дом!.. Вон, вон, из-за сосен мелькнул забор… вон крышу видно… дымок клочками ползет между заиндевевшей хвоей; и полосами иней тает-осыпается!.. Дома-то тепло-тепло. Дома-то — дома!

— Да погоняй же, миленький!

Она и немножко озябла-таки, и горит-пылает нетерпением: всю дорогу думала о родном гнезде. Красота там, дома!

Мужик лениво хлестнул веревочным кнутом костлявую пристяжную, старую-старую сивку, и сажен через полсотни сани, сделав поворот с большой дороги, остановились у прясла.

За пряслом усадебное поле — «девичье поле»! Сколько раз она тут с сестрами и с тетками, «подвязавши под мышки передник», копала картофель и пела хоровые «девичьи» песни. Девушка смотрит с блаженной улыбкой на полевые ворота при дороге и на белый крашеный столб с доской:

«Девичье поле»

Мыза Гурьевых

Лицо девушки вдруг принимает немного грустный вид, и она, слегка покачивая понурой головой, точно кланяясь этому родному столбу, нежно и грустно произносит про себя: «Милое девичье поле, прощай!»

Мужик слез с козел, чтоб отворить ворота на усадебную дорогу. Быстро выскочила за ним из саней и девушка. Теперь, вздернув раза два головой кверху, тоже точно приветствуя этот столб кивком снизу вверх, она, про себя же, задорно и радостно произнесла: «Ну, а пока — здравствуй!»

И, обращаясь к мужику, сказала:

— Ты поезжай тихонько-тихонько сзади — я пойду вперед. И у тех ворот остановись, а на двор не въезжай, пока не вышлют за тобой.

Сейчас, сидя в санях, она все время шевелила закоченевшими пальцами ног, стараясь разогреть их движением. Мягкий английский плед не мог спасти от мороза маленькие ножки в тонких шевровых ботинках и низеньких резиновых калошах. Шутя, девушка думала: «И из саней не вылезти будет. Приеду, пусть меня выносят и несут прямо на лежанку, отогревать». Но вот мелькнула новая шутливая мысль, и она уже забыла про озябшие ноги и бежит-торопится по снежной малоезженой дороге, забивая калоши сухим хрустящим снегом, и ей тепло и весело: она скажет, что пришла со станции пешком. И бабушка, обнажив в радостной улыбке все свои дивно-белые прошлогодние зубы, пропоет ей, как всегда, меняя у на о, романс удивления:

— Н-но?! Натка, ты влёс!

— Бабушка, я никогда не вру.

— Н-но?! Да дай на тебя поглядеть-то, детка, дай!

И, целуя ее, будет смотреть на нее, ненаглядную, и сразу же ничего не увидит. И снимет очки, чтоб не мешали, — и опять ничего не увидит. Натка вытащит из кармана у бабушки носовой платок и сухо-насухо вытрет все радостные слезы на бабушкиных глазах и крепко поцелует эти милые маленькие морщинистые глаза, и тогда бабушка уже все разглядит: и Наткины горящие от мороза щеки и нежно-лукавую улыбку и тоже что-то неладное в глазах — должно быть там растаял застрявший мороз и сверкнул росинками — и будет бабушка целовать детку, пока та не закричит: «Ой, бабушка, ваши новенькие зубки мне щеку ушибли!» "Н-но?! Влёс?.. — рассмеется бабушка на деткину насмешку. «Правда, бабушка, — бо-бо!» Натка покажет пальцем на щеку, и бабушка поцелует больное место.

Поле-то «девичье» у дороги маленькое — сотню шагов прошла, вот и сосны родные на опушке, у забора. Девушка и им приветливо кивнула головой, и от ее, уже профессионально наблюдательного, взгляда не ускользнула розоватая окраска инея на ветвях: солнце опускалось к горизонту и стволы деревьев были темнее вершин.

Ворота дощатого забора за леском заперты, как всегда, а калитка полуоткрыта, — девушка вошла.

Цепной пес вылез из конуры, зарычал было сразу, но, узнав родную, завилял хвостом и с ласковым визжаньем распростерся на брюхе: как это всегда было хорошо, когда маленькая, нежная ручка гладила его по голове! — вспомнил и подставляет теперь и голову, и шею, и спину.

— Солдатик, здравствуй!.. Здравствуй, Солдатушка!

И маленькая ручка в пуховой перчатке — теплая, только что выскользнув из беличьей муфты — гладит и голову, и шею, и спину старого Солдата: похолодевшая морщинистая кожа на его лбу сбирается от нервного удовольствия в складки и опять разглаживается. Старая, полинявшая, но еще мохнатая морда с короткими щетинистыми, николаевских времен, усами осклабилась в улыбку, и, когда-то суровые, видавшие бои и бури, глаза, теперь от времени давно потускневшие, вдруг снова оживились, но глядят покорно и ласково.

— Ну, ступай, Солдатик, на место. Ступай, миленький.

И пес слегка взвизгнул, как взвыл, и тихо пополз в свою конуру.

На дворе было тихо, никого. Девушка пошла и на минуту остановилась в раздумье, идти ли на парадное или на черное крыльцо; и опять пошла, улыбаясь: «Пусть встречают гостью!»

Вдруг увидала: там, за оголенными, засыпанными снегом кустами старой сирени, налево, за фасадом, шумят-смеются ребята, Павлуха с Надей. «Батюшки, да это гора моя!.. Моя гора! Моя гора!..»

И, все забыв, девушка побежала к детям. Вот от парадного крыльца, чрез сугроб, дорожка; вот скамейка у стариков вяза и липы: отсюда до самой середины озера, точно стальная пружина изогнулась, широкая, блестящая полоса льда. «Да ведь это же одна прелесть!.. Видно, что Сергей делал. Молодчина!»

Девушка восхищенным взглядом скользит по горе с высоты отлогого берега на поверхность озера, и восхищенным взглядом смотрят на нее оторопевшие, смущенные, но и обрадованные ее неожиданным появлением Павлуха и Надя. У Нади в одной руке веревочка от маленьких ручных санок, другой она крепко держит руку братишки, и теперь оба не знают, что же им делать: стоять, бежать, говорить, молчать.

— Здорово, дитёныши! — обращается к ним девушка, широко раскрывая им навстречу руки, чтоб обнять их, как всегда.

Ребята, оставив салазки, сразу бросаются к ней, обнимают ее ноги, она целует по очереди то одного, то другого.

— Ну, что, матка здорова?

— Здорова.

— И все здоровы, все хорошо?

— Все.

— Ну, марш! Живо, давай салазки, едем! Поместимся трое-то?

— Поместимся! — с радостной улыбкой уверенно отвечает Надя. — Корзину с бельем — во какую! — возят.

И девочка бросилась к горе, торопливо поправляет расшатанные, обледенелые санки передком под уклон, села впереди, обседлала их, собираясь править: дело привычное. Чрез минуту уже все трое со смехом и вскриками стремительно несутся вниз, под гору. Маленькие валенки Нади то коснутся льда, то опять поднимутся над ним; то одной ногой, то другой нажмет она, — и санки летят, как по нитке. Помогает править и усевшаяся сзади барышня. И вот уже они на льду озера, раскат кончился, но бег еще неудержим, а правящие сбились с такта, и санки вдруг завернулись, пошли вперед задом, поехали вбок. Смех и визг. Вот и в сугроб въехали, опрокинулись.

— Ах, барышня… ах!.. Ах, барышня… ах!.. — сокрушенно лепечет растерявшаяся Надя. Сама вся в снегу, она начинает торопливо очищать от снега барышнину шубку.

А барышня смеется, достала из кармана носовой платок и, утерев свое лицо, утирает Надю и шутливо ворчит:

— Ну что: барышня, ах? Ты думаешь, ты одна умеешь в снегу кувыркаться, а я — нет? Вот, погоди-ка, я одна поеду, так туда ли еще закачусь. Ну, хорошо, хорошо! — говорит она, отирая в последний раз мокрым платком тающий снег на краях рукава.

Павлуха сползал тем временем в сугроб и пыхтит-тащит малыш залетевшую туда, далеко, барышнину муфту.

— Вот молодчина! — внушительно произносит барышня и, беря муфту, дружески, размашисто хлопает парня по плечу.

А сверху, по проложенной рядом с горой дорожке для подъема, уже спешит-спускается Сергей. Он видел из сторожки, что кто-то прошел по двору к дому, разглядел серенькую беличью, крытую мехом вверх шубку и такую же серенькую беличью шапочку и муфточку, узнал свою «кошечку» -барышню, накинул на плечи полушубок, забежал на господскую кухню доложить о приезде гостьи и побежал туда, куда она прошла — к горе. Увидав барышню с ребятами около опрокинутых санок, он почтительным поклоном и добродушным смешком приветствовал ее:

— Что же это такое-с?.. Кораблекрушение?.. Здравствуйте, барышня. С приездом.

— Здравствуйте, Сергей.

Барышня в свою очередь ласково улыбнулась ему и кивнула головой.

— Что же это: не крива ли гора-то, что она вас завела туда-то? — полушутя, полусерьезно говорил Сергей, внимательно пробегая взглядом по горе и потом с вопрошающей улыбкой смотря в лицо барышни.

— Нет, дивная гора! Это я виновата. Должно быть разучилась править. А гора — один восторг! Это вы делали, Сергей?

— Так точно.

Барышня, поднимаясь теперь по снежной тропинке вверх, и сбоку оглядывая лоснящуюся гору, сказала:

— Ведь она у вас не ледяная — стальная.

Сергей с довольным видом опять окинул взглядом свое создание и с уверенностью произнес:

— Так точно.

И, как всегда находчивый, серьезно добавил:

— Я поливал, а товарищ-мороз ковал. Сегодня всю ночь так-то ли молотом постукивал, что у меня в дворницкой слышно было: стены потрескивали.

Барышня оглянулась на него и с шутливой улыбкой сказала:

— Вы душка, Сергей.

Улыбнулись и тащившиеся сзади с салазками ребята. На рябоватом, заросшем рыжеватой щетиной лице Сергея румянец вдруг стал гуще: от морозу ли, от подъема ли в гору, от удовольствия ли — не заметил он, когда, почувствовал, как кровь прилила к щекам, и только весело, по солдатской привычке, отрезал:

— Рад стараться.

Барышня продолжала быстро идти впереди него, и он заботливо предупредил:

— Барышня, не оступитесь, поглядывайте под ноги.

Она немного замедлила шаг и сказала:

— Я вам, Сергей, хороших книжек для чтения привезла.

Глаза Сергея заблестели так остро, как будто хотели проникнуть чрез густую шапку темно-русых волос барышни, чтобы ласково заглянуть ей сейчас прямо в лицо, и голос прозвучал мягкими сердечными нотами:

— Вот на этом, барышня, больно спасибо. Это дороже всего.

А сверху от скамейки, другой уже более ласковый и нежный голос, хотя и тоном упрека, звал ее:

— Наташа, что же ты это?.. Здравствуй!

— Мама!.. Прости! Милая, хорошая мама, прости!

Девушка в два, в три прыжка была наверху и обнимала и целовала мать. И мать, распахнув наскоро накинутую на плечи шубку, широко обнимала и крепко целовала свою давно жданную девочку и с счастливым выражением в глазах всматривалась в ее лицо, раскрасневшееся и от морозу, и от движения, и от смущения.

— Хороша, нечего сказать! — ласково говорила мать после того, как они, расцеловавшись, пошли к дому. — Все такая же, ничуть не лучше.

— Мамулинька, прости!

— Что захочешь по-своему — ни о ком не подумаешь.

— Эгоистка, мамочка, эгоистка!

Наташа, запустив руку к матери под шубу и обняв ее за талию, прижимаясь, говорила тихо-шутливо, как секрет:

— Нет, нет, мамочка, я все время думала! Думала: вот сейчас приду тихонько в переднюю и спрошу таким хорошим-хорошим голоском: «Дома Александра Петровна Гурьева?» И мамочка услышит и в щелочку посмотрит: кто такая? Вот видишь, и неправда, что я не думала. А тут смотрю — гора… Ну разве я виновата, что вы увидали меня раньше!

— Лина!.. Тетя!.. — громко приветствовала теперь Наташа шедших ей навстречу от крыльца двух худощавых довольно высокого роста женщин, — молодая в одном платье, на старшей накинут на голову и плечи большой байковый платок: видно было, что, при желании поскорее встретить гостью, о выходе на мороз не задумались. Наташа, оставив мать, так же радостно и бойко целовалась и здоровалась теперь с сестрой и теткой.

— Что же ты не телеграфировала, что приедешь сегодня? — говорила ей серьезным, деловым тоном Лина. — По твоему письму мы хотели выслать лошадей на станцию завтра.

— А я все дела успела кончить вчера — зачем же мне было еще торчать в Петербурге. Знала, что возницу на станции найду. Вот уж он и въехал, — сказала она, увидав стоявших на дворе лошадей.

Вещи из саней были вынесены, мужик стоял в ожидании расчета. Наташа крикнула ему: «Идите на кухню».

— Ну, что, тетя, как ваши куриньки поживают? Плодятся и множатся? — ласково, с немного насмешливой улыбкой, обратилась она теперь к тетке.

Тетка покачала немного головой, как бы с ласковым упреком за давно знакомую ей насмешку любимой племянницы, и шутливым же тоном ответила:

— Плодятся и множатся. Как будто это тебя так интересует?

— Да, тетя. Я вам сейчас, придем, забавный анекдот расскажу… А может быть, это и рецепт — сельскохозяйственный… Ой, да я озябла!

Она прибавила шагу, идя впереди сестры и тетки к крыльцу. А сзади шла Александра Петровна и любовно смотрела на стройную фигуру дочери, казавшейся такой изящной в ее сером беличьем наряде, такой грациозной с своими легкими, как у белочки, движениями.

А еще поодаль, замыкая шествие и уже направляясь к своей дворницкой, Сергей любовно же посмотрел вслед барышне, как-то незаметно для самого себя вздохнул и подумал: «Как царевна в сказке!..»

На пороге гостиной Наташу встречала бабушка. Опираясь на костыль, она, нетерпеливая, выползла, из своей комнаты и пробиралась в переднюю, чтоб хоть чрез стеклянную дверь взглянуть на двор: куда же они все запропастились?

— Сто зе, Валюска, идут? — спрашивала она горничную, уже караулившую в передней у парадной.

— Идут, Ирина Николаевна.

И Варя широко распахнула дверь навстречу морозу. Мороз легким облачком ворвался в тепло-натопленную комнату, поклонился отворившей ему девице до земли, да сразу же и облапил ее, охальник, косматыми лапами за ноги, аж девку в дрожь бросило. Варя как-то безотчетно отскочила от дверей. А мороз уж и к другой прильнул: вся охваченная морозным облаком вошла, как с неба спустилась, Наташа.

И бабушка, увидав дорогую, стремясь обнять ее, подняла обе руки, и свободную и с костылем, и, не в силах тронуться с места, только восклицала, точно всхлипывала:

— Натка!.. Натка!..

Наташа замахала на нее обеими руками:

— Уходите, уходите, скорей, бабушка: простудитесь, я с морозу!

Бабушка, как виноватая, опустила руки, мгновенно повернулась и, идя к дивану в гостиной, лепетала сама с собой:

— Усля, дусецька! Усля усь, ус-ля!.. Усля!..

Она грузно опустилась на диван и уставилась восхищенным и в то же время немного грустным взглядом на двери в переднюю.

Чрез две-три минуты Наташа, раздевшись, расцеловавшись и с Варей, оттерев озябшие руки и щеки, и еще раз обняв не спускавшую с нее глаз мать, вошла в гостиную. Улыбаясь, вся сияя радостью, молодостью, здоровьем, направилась прямо к бабушке. Старуха, отставив теперь свой костыль к дивану и уже не поднимаясь с места, простирала к внучке руки и, вся дрожа от волнения, причитала своим детским лепетанием:

— Поди, поди ко мне, детка моя! Поди, полядуй меня, сталюху!

— Здравствуйте, бабусенька, здравствуйте моя хорошая! — говорила Наташа, целуя бабушку, потом опускаясь перед ней на колени, целуя ее руки в снова обнимая и целуя склонившееся к ней морщинистое, но дорогое ей лицо. — Ну, как вы тут, бабушка? Хорошо ведете себя? Не хвораете? Молодцом?

— Холёсё, холёсё! Молодцом! — смеясь, отвечает старуха, обнажая из-под старческих иссохших губ два ряда великолепных белых зубов.

Наташа дерзко-нежно постукивает по щеке и, лукаво подмигивая, спрашивает:

— Зубки не болят?

Бабушка улыбается еще шире и целует внучку и ласково-ласково лепечет:

— Не болят, сялунья ты моя холёсая. Не болят. Отлицьные зюбы — не далём пятьдесят цельковых заплятиля.

Из дверей в столовую выглянула Лина:

— Ната, хочешь, дать тебе сейчас чаю, согреться, или прямо — через пять минут будем обедать?

— А чай есть, готовый?

— Кипяток на плите. Чрез минуту.

Бабушка вмешалась:

— Давай, Полинька, сколее цяю, цяю — детке соглеться надо. Надо. А потом и обедать сколее.

Наташа тоже подтвердила это сестре ласковым утвердительным взглядом и послала ей воздушный, одними губами, поцелуй.

— Замёлзля, а? Долёгой-то?.. Да ты как плиехаля-то?.. — допрашивала теперь бабушка Наташу. — Лёсядей-то не посылали…

— Мне так хотелось вас поскорее видеть, бабушка, что я пешком пришла, — серьезным тоном сказала Наташа. А в глазах светится задорный огонек насмешки.

Бабушка, во всем доверчивая, приняла было сначала ее слова, как всегда, за чистую монету. Но догадалась и, уже и сама затаив ласковую насмешку, как играют с детьми, выразила своим певучим тоном скорее удивление, чем сомнение:

— Н-но!.. Натка, ты влёс?

— Правда, бабушка. Что, вы! Четыре-то версты. Да разве мы сто раз не хаживали пешком в город. Вам не дойти, а у нас ноги молодые.

Бабушка готова была и верить и не верить. И только покачивая головой, ласково смеясь, говорила:

— Влёс, Натка, влёс! По глазам визу, сто влёс. Озольница известная.

И она обнимала и целовала все еще стоявшую перед ней на коленях Наташу, и слезы радости застилали глаза старухи: она сняла очки, положила их на стол, достала из кармана платок и, торопливо вытерев глаза, вытерла и очки, опять надела их и снова ласково-ласково смотрела на внучку. А Наташа тоже полным любви взглядом смотрела на бабушку и с милой усмешкой, точно с укоризной, покачивала головой и думала: «Как по писаному!» И, вдруг вскочив, она бурно обняла старуху и, засыпав ее поцелуями, говорила:

— Ах, вы, бабуня моя хорошая! Милая, хорошая!

Тетя Анна Петровна вошла со словами:

— Наташа, мама зовет тебя наверх посмотреть, все ли вещи внесли в твою комнату. Извозчика я уже рассчитала, он сейчас уезжает.

— Иду, иду! Бабусенька, до свидания пока. Бегу умыться.

А на дороге — Лина с чаем. Наташа взяла у нее из рук чашку и, поцеловав сестру в лоб, пошла, прихлебывая горячий чай и причмокивая, к лестнице в мезонин.

II

За обедом.

Александра Петровна, в черном, строгом, точно монашеском платье, сидит на хозяйском месте, на конце стола; по правую руку от нее Наташа, за ней Лина, по левую — бабушка и Анна Петровна. Ни Анна Петровна, ни Лина не сняли и к обеду своих красивых ситцевых передников с нагрудниками, как привыкли ходить дома, за работой, в течение всего дня.

— Господи, какой суп! Какой суп! — восклицает Наташа и с аппетитом, и точно торопясь, глотает ложку за ложкой янтарный картофельный суп. — В целом мире нет такого супа как на мызе Гурьевых «Девичье поле»!

Бабушка, заслушавшись, чуть не проносит ложку мимо рта и, вся радостная, глядит на внучку:

— Н-но?.. Плявда, Натка?

Наташа, отправляя в рот хороший кусок мягкого, свежего ржаного хлеба, отвечает тоном глубокого убеждения:

— Самая что ни на есть святая правда, бабушка.

Любовно смотрит на Наташу мать и, берясь за разливательную ложку, спрашивает:

— Еще?

С полным ртом, Наташа отвечает ей только кивком головы и благодарным, улыбающимся взглядом — и подставляет тарелку. И, глотнув опять несколько ложек горячего супа, она в восторге потряхивает головой и весело, одобрительно ухает:

— У-у-ух!.. Ощущаю радость бытия!

— Ну вот погоди, — говорит Александра Петровна, — на Рождестве мы тебя еще супом с гусиными потрохами угостим.

— Вот чудесно! — восторженно откликается Наташа.

— Как заль, Натка, стё ты только на пляздник плиехала; позиля бы у нас подольсе, — сказала бабушка.

— Ой, бабушка, я и так долго! До праздника целых девять дней, да все Святки. Еще и вам надоем и сама соскучиться успею.

— Нам-то не надоес, а лязве вот тебе-то с нами-то надоест, — сказала немного огорченным тоном бабушка и добавила: — Да на Святках-то весело будет: гости будут, плиедут и Надя, и Оля, и лебятиски из Петелбулга, Зенька с Володей.

— Ну да, бабушка, знаю, знаю: к детям приедут и еще дети, начнутся святочные игры, елка, — все это очень мило, весело, прелестно, но… но…

По лицу Наташи пробежала легкая тень как бы мелькнувшего перед ней призрака скуки, и она с немного иронической улыбкой, резко меняя свой восторженный тон на скучающий, сказала;

— Все это так знакомо-перезнакомо, так пригляделось, все эти празднования праздников.

— Разве тебе, как художнице, не интересны такие впечатления? — вставила свое замечание Анна Петровна.

Наташа просто, задушевно ответила:

— Нет, тетя.

— Так что же интересно? — с легким оттенком уязвленного самолюбия спросила Анна Петровна,

— О, многое другое, тетя! — воскликнула Наташа и, снова оживляясь, заговорила с возрастающим увлечением: — Живой, творческий труд — вот что интересно! А не интересно все, что избито, истрепано, что стало банальным. Я лично потеряла всякий вкус к тому, что называется праздниками. Мой праздник только в труде, за работой. Вся моя жизнь — праздник!

— Ну да, — снисходительно произнесла Анна Петровна, с разочарованием качнув головой, — если… так…

А Наташа горячо продолжала:

— Я сама создаю праздник себе и другим своей работой. И на этом пути я жажду новизны. Новизны впечатлений, новизны настроений. Я бегу от всего, что нарушает мое творческое настроение.

Лина с неопределенной задумчивостью как-то кротко произнесла:

— Бежишь и от нас — с нашей работой и заботой и с нашими праздниками…

Наташа взглянула на нее, и ей вдруг стало жаль сестру, в глазах ее мелькнула ласковая грусть. Мягко, задушевно она сказала:

— Родные, хорошие мои, я не бегу, я приехала к вам больше чем на две недели. Ведь это же страшно долго! Целая вечность. В это время я успею все вам рассказать, вы все расскажете мне. Дальше у меня уже больше ничего не останется.

Точно соскучившись даже и говорить-то об этом, она опять резко переменила тон и, вся ликующая, восторженная, с пафосом, но быстро-быстро произнесла:

— И я помчусь за запасом новых впечатлений туда, где кипит мировая жизнь! Помчусь в мой Париж, где каждый новый день родит новую идею, новую красоту, новую гармонию, где жизнь горит и блещет, как алмаз, переливаясь всеми цветами радуги!..

— Дай твою тарелку, — сказала Наташе Александра Петровна, беря с только что поданного горничной блюда кусок жареной курицы.

— Merci, мама, — сказала Наташа и, обласкав улыбающимся взглядом сочную, белую грудинку, положенную ей матерью, она слегка покачала головой и с шутливым сокрушением произнесла: — Одна из ваших воспитанниц, тетя? Бедная куринька!

И Наташа взглянула на Анну Петровну.

Та улыбнулась.

— Какая она вероятно была ласковая. За вами по двору ходила, кудахтала… Правда, тетя?

Анна Петровна усмехнулась:

— Может быть.

— А вы и не заметили! — с шутливой укоризной сказала Наташа. — У вас сколько их?

— Сейчас с полсотни.

— Ах да, тетя! — спохватившись, сказала с улыбкой Наташа. — Я хотела вам рассказать давеча анекдот. Слушайте: мне рассказывали, что какой-то богобоязненный помещик, из истинно-русских, решил, что если уж исправлять нравы, так во всем. И ввел законное единобрачие у себя в курятнике. Из проволочной сетки устроил клетки и в каждую посадил во курице с петухом.

— Н-но?.. Натка, ты влёс? — отозвалась бабушка!

— Нет, бабушка. Мне рассказывали.

Александра Петровна с улыбкой, но ворчливо заметила:

— Охота такой вздор повторять.

Наташа возразила:

— Мама, на свете все бывает. А в особенности в наше время.

— В наше время девушки таких анекдотов не рассказывали.

— Да что же тут, такого, мама? Это рассказывал у нас в классе один из учеников, у него у самого имение рядом с тем помещиком. Он уверял, что это истинная правда и что помещик находил, что так куры больше яиц нести будут.

— Какой вздор! — возмутилась Анна Петровна.

— Тетя, я ничего в сельскохозяйственных рецептах не понимаю! — иронизировала Наташа. — А мы только все немало смеялись, что помещиковы дочки будто бы рассказывали, что половина кур подохли. Вероятно, куры способны только нести яйца, а не способны к семейной жизни.

Улыбнулась бабушка, улыбнулась Лина, улыбнулась и Анна Петровна и, обгладывая куриную ножку, сказала пресерьезным тоном:

— Очень вероятно.

С минуту, занятые едой, все помолчали. Потом Александра Петровна сказала:

— Хорошими рассказами вы там занимаетесь в вашей школе.

— И такими ли! — звонко рассмеялась Наташа. С лукавой улыбкой посмотрев на мать, она добавила: — Я думаю, мамочка, и вы в институте были не без греха.

— Так ведь мы были одни барышни, а вы там вместе с учениками.

— Так что же, мамочка. Мы привыкли в одном классе рисовать голых натурщиков и голых натурщиц. Мы не видим в этом ничего дурного, и, если мы в разговорах называем иногда вещи своими именами, так, право же, мама, все это очень-очень прилично, и как бы тебе это сказать… это и чисто, и чистоплотно.

Она стала вдруг серьезна и углубилась на минуту в еду. И сейчас же, так же серьезно и очень выразительно, как бы отвечая на какую-то свою мысль, сказала:

— У нас нет фарисейства. Мы открыто называем предрассудки предрассудками, и не делаем ничего тайного, чего не посмели бы сделать явно.

На минуту опять общее молчание.

Заговорила бабушка:

— Да ты зацем опять была в сколе-то, Натка? Ведь ты усь коньциля.

— Я же писала вам из Петербурга, что приехала сдать отчет о своей заграничной поездке за первый год. Теперь опять получила деньги и еду на второй.

— Да, да, я и забыла. «Девичья» память-то, — пошутила бабушка. Помолчав, спросила: — Ты сто зе, опять в Палис?

— В Париж, бабушка.

— И надольго?

— Навсегда, бабушка.

— Н-но! Ну, усь и навсегда. Плиедесь когда-нибудь к нам-то.

— Еще бы, бабушка, летом же приеду.

— Ну, то-то! Эх, кабы у меня ноги не болели, и я бы с тобой в Палис поехаля.

— Поедемте.

Бабушка сокрушенно качнула головой:

— Нет усь, куда усь! Цево тут людям месять зить. Умилять сколя надо. Вот ты там будесь в Пализе-то, мне и писи. А я буду думать, как будто это я сама там. Ты мне все писи.

— Что же ты теперь будешь делать в Париже? — спросила Александра Петровна.

— Еще хорошенько не знаю, — ответила Наташа. — Думаю начать писать какую-нибудь картину.

— А твои офорты, гравюры?

— Да, конечно и это. Но это я теперь делаю только для школы.

— А ты мне еще писала с таким увлечением о твоих офортах, — сказала Лина. — И правда, те рисунки, которые ты мне прислала, они были прелестны. Ты говорила, что у тебя там есть какая-то своя печатная машина?

— О, да, да, — с какой-то наивной небрежностью и точно торопясь, ответила Наташа, — но теперь меня уже влечет другое. Я почувствовала в себе силы. Настоящее искусство — только в красках. У Штиглица я занималась живописью как бы мимоходом. У нас ведь там все больше к прикладному искусству тяготеют. Ну и у меня не было веры в себя. Теперь пробудилась. В Париже я познакомилась с одним художником. Он тоже офортист и чудный преподаватель по офорту, но пишет и масляными красками. Как офортист, он — профессор; как живописец — он еще только «ищет себя». Меня так увлекли его искания, что я сама попробовала писать тоже. И он одобрил.

— Что же ты пишешь: пейзажи или жанр?

— Пока только пейзажи, но пробовала писать и лица.

— И что же, удачно?

— Да. Улавливаю сходство.

— Натка, ты написи с меня польтлет, — сказала бабушка шутливо, но так, что в ее тоне послышался страстный каприз старого ребенка.

— Непременно, бабушка! Я сама об этом думала, когда ехала сюда. Ведь я с собой взяла все: и кисти, и краски, и полотна. А мольберт мы тут как-нибудь соорудим.

— Да твой старый цел, — сказала Лина.

— Да, я и забыла.

— Вот холёсё-то, — обрадовалась бабушка.

— Ну, Наташа, у нас сегодня пирожное неважное, — сказала Александра Петровна, когда на стол подали печеные яблоки. — Тебя сегодня не ждали, и ничего другого сделать не успели. Вот завтра…

— Мама, да разве я такая избалованная! Что ты! — тоном ласкового упрека прервала ее Наташа.

Александра Петровна любовно поглядела ей в глаза:

— Я хочу, чтоб ты «ощущала радость бытия».

Наташа притянула к себе ее руку и поцеловала ее:

— Мамочка, мне здесь все хорошо, все радостно! Я страшно люблю печеные яблоки! Да еще со сливками. Довольно, довольно, мамочка, куда ты! Неужели ты думаешь, что я выпью целый стакан? Боже, какие вкусные сливки, — вот что значит свои-то!

Бабушка сказала:

— И яблоки свои. Ныньце холёсий-холёсий был улозяй на яблоки.

— Это все ты, Лина, заведуешь этим? — сказала Наташа, обращаясь к сестре.

— Да, — просто, но с чувством удовлетворения сказала Лина. — У меня нынче был очень удачный год. Мы одних яблоков продали на тысячу рублей.

Бабушка опять вставила свое замечание:

— А сколько ягод всяких было, сколько валенья навалили. Плёдовали дазе соседям. Я говолю Полиньке: ты бы плямо узь фаблику отклиля.

Наташа с равнодушным восторгом сказала:

— Право, я иногда с гордостью думаю о вас! Какие вы тут независимые. Все-то вы умеете делать сами, все-то у вас свое. Если бы был жив папа, он мог бы с чувством удовлетворения сказать: мои мечты о «девичьем поле» сбылись.

Анна Петровна, иронически улыбнувшись, заметила:

— Кроме только того, что все дочки, кроме Лины, разбежались отсюда.

Наташа немного смутилась и как-то не сумела сказать ничего другого, как:

— Всякому свое, тетя. Меня папа ведь сам направил к Штиглицу.

Александра Петровна с тихой грустью и лаской в голосе сказала:

— А я вот здесь часто вспоминаю отца и всегда благодарю его за то, что он тогда сделал этот шаг — порвал с городом, сел на землю. Когда я последний раз была в Петербурге, мне жизнь там показалась такой скучной, такой неинтересной. Отвыкла, что ли, я, а только как-то все кажется там таким ненужным мне — а чувствуешь, что жить там страшно трудно. На меня там какая-то жуть нападает. И хочется скорей домой, сюда.

Наташа на минуту задумалась и сказала:

— Я иногда и в Петербурге, и в Париже думала о вас всех здесь… и иногда, когда мне бывало там тяжело, грустно, трудно — я вам завидовала. Но обыкновенно я сознаю, что ни за что не могла бы жить вашей жизнью.

Лина смотрела на Наташу любовным, но немного печальным взглядом. И на ее слова сказала:

— Вот и Надя и Оля говорят ведь то же самое. Но ты любишь свое дело, свое тамошнее житье, а они наоборот: им здесь страшно нравится. Здесь сразу оживают, сразу становится другое выражение лица. А как только начинает приближаться время возвращения на службу, так сами не свои. И чем что-нибудь здесь приятнее — погода ли, или что-нибудь вообще хорошее, тем это действует на них хуже. — С улыбкой Лина добавила: — Уезжают прямо в черной меланхолии. Бабушка сказала:

— Есцё бы дусецька. Здесь-то они у себя дома, а там в цюзих людях. Я бы ни за стё не согласилась зить ни в Валсяве ни в Москве. Затоскуесь, как от эдакой-то зисти, как здесь, да в гувелнантки ехать.

Вздохнув, бабушка с покорностью задумчиво произнесла:

— Стё поделяесь. Велно там люцсе думают свою судьбу найти.

Наташа спросила:

— А что — Надя писала мне, что она получает место классной дамы в каком-то московском институте. Да? Она уже получила его?

— Нет еще, — ответила Александра Петровна. — Это будет с осени.

Лина с грустью заметила:

— По-моему, это для нее будет еще тяжелее, чем в гувернантках.

— А по-моему — ей бы остаться уж в конце концов здесь, если ей здесь так нравится? — сказала Наташа и вопросительно посмотрела на мать.

— Для этого надо, как и хотел отец, уйти всем в черный рабочий труд. А им это надоело. Наш участок земли при найме рабочих да испольном хозяйстве всех нас прокормить не может. Приходится и за отхожие промыслы браться.

Бабушка покачала головой и тихо сказала, обращаясь к Наташе:

— Не хватит всем-то, дюсецька, не хватит. Одеваться-то мы любим в сёлковое, кусять-то мы все хотим слядко, а на лисние-то льты и не хватает. Стё делать-то — залябатывать надо. Вот тебе холёсё из сколи-то на загляницнюю поездку дают, а то где бы взять-то.

Наташа весело посматривала на бабушку и с шутливой уверенностью произнесла

— Погодите, бабушка, я сделаюсь знаменитой художницей, буду страшно дорого продавать мои картины, тогда все мы заживем на славу.

— Н-но? — отозвалась бабушка своим обычным тоном не то удивления, не то недоверия; и сейчас же добродушно добавила: — Ну, дай Бог, дай Бог!