РМ 1886 (ДО)

Отъ Санъ-Франциско до Гонконга.

(Путевые наброски).

I.

Американскіе города и американская жизнь вообще хотя, конечно, я представляетъ для туриста извѣстный интересъ, но въ сравненіи съ другими странами интересъ этотъ довольно ограниченъ. Дѣйствительно, во всякомъ путешествіи туристомъ руководятъ двѣ главныхъ цѣли: изученіе природы страны и ознакомленіе съ жизнью ея обитателей, между тѣмъ, путешествіе по Соединеннымъ Штатамъ этимъ цѣлямъ удовлетворяетъ не вполнѣ. Природа, во многихъ мѣстахъ и красивая, и грандіозная, кажется блѣдной въ сравненіи съ роскошью странъ тропическихъ, жизнь же американцевъ не представляетъ для европейскаго туриста выдающагося интереса уже по одному тому, что она есть ничто иное, какъ болѣе или менѣе близкая копія жизни любаго изъ цивилизованныхъ народовъ Европы. Въ ней нѣтъ своеобразности и типичности жизни народовъ еще не цивилизованныхъ или стоящихъ на той переходной ступени отъ древнѣйшихъ цивилизацій къ современнымъ, на которой находятся въ настоящее время хотя бы многія страны близкаго и дальняго Востока. Затѣмъ, кромѣ интереса, представляемаго современною культурой, въ жизни каждаго народа есть еще другая сторона, не менѣе, если не болѣе важная и любопытная, — это его прошлое, весь ходъ его историческаго развитія, о которомъ могутъ свидѣтельствовать историческіе памятники или разнообразныя произведенія искусствъ. Этого-то послѣдняго условія интереса, которому такъ блистательно отвѣчаетъ весь Востокъ, не говоря уже про Европу, въ Америкѣ вовсе не существуетъ. Молодой еще народъ не успѣлъ себѣ создать исторіи, не прошелъ, да и не пройдетъ въ своей исторической жизни черезъ тѣ ступени, черезъ которыя прошли народы Стараго Свѣта и которыя оставили на всемъ старомъ континентѣ столько блестящихъ слѣдовъ.

Весь августъ мѣсяцъ 1884 года мнѣ пришлось провести въ Санъ-Франциско, столицѣ Калифорніи и всего дальняго Запада. Пріѣхалъ я туда на третій мѣсяцъ моего пребыванія въ Штатахъ, будучи уже знакомъ съ жизнью большихъ американскихъ центровъ и зная, что и здѣсь я найду лишь повтореніе того, что уже видѣлъ. Поэтому я и не разсчитывалъ остановиться тамъ такъ долго, но два обстоятельства измѣнили мои планы. Во-первыхъ, мое пребываніе въ городѣ совпало съ послѣдними мѣсяцами передъ выборами новаго президента, а въ такомъ большомъ центрѣ это время представляетъ интересъ, выходящій изъ ряда обыкновеннаго. Борьба двухъ партій, республиканской и демократической, бурные митинги, горячія статьи, необычное оживленіе, наконецъ, процессіи, устраиваемыя обѣими партіями, щеголяющими другъ передъ другомъ числомъ участвующихъ и роскошью организаціи, — все придавало городу какой-то праздничный, необыденный видъ. Вторымъ обстоятельствомъ, задержавшимъ меня въ Санъ-Франциско, была случайная встрѣча съ нѣсколькими соотечественниками, хотя послѣднее названіе врядъ ли къ нимъ можетъ быть примѣнено. За нѣсколько лѣтъ безвыѣзднаго пребыванія въ Америкѣ русскаго во всѣхъ нихъ осталось очень мало; измѣнились интересы, перемѣнилась и внѣшность: манеры, одежда, движенія и рѣчь, — во всемъ они стали почти неотличимы отъ природнаго американца.

Великая республика тѣмъ и удивительна, что на ея свободной почвѣ чужеземныя растенія прививаются съ изумительною быстротой. Американцы, какъ извѣстно, составляютъ аггломерацію всевозможныхъ расъ и народовъ, изъ которыхъ главный элементъ состоитъ изъ расы англосаксонской. За ней слѣдуютъ представители всѣхъ другихъ европейцевъ, эмиграція которыхъ прямо пропорціональна числу благопріятныхъ соціальныхъ и другихъ условій народнаго благосостоянія ихъ родины.

Всѣ эти разноплеменники, по прошествіи нѣсколькихъ лѣтъ послѣ переселенія, дѣлаются неузнаваемыми. Они до того входятъ плотью и кровью въ американскій строй жизни, проникаются общими цѣлями и идеями, общею національною гордостью, что окончательно забываютъ родину, нерѣдко даже обижаясь при обращеніи къ нимъ съ рѣчью на ихъ родномъ языкѣ. Изъ нихъ, однимъ словомъ, дѣлаются настоящіе янки, со всѣми тѣми особенностями, которыя присущи типу свободнаго американскаго гражданина.

Такой же ассимиляціи подверглись и всѣ тѣ русскіе, съ которыми я встрѣтился въ Санъ-Франциско. Познакомился я съ ними совершенно случайно. На одномъ изъ демократическихъ митинговъ, обратившись за какимъ-то свѣдѣніемъ къ сосѣду, я, къ удивленію своему, узналъ въ немъ русскаго, нѣкоего Д., москвича по происхожденію; черезъ него впослѣдствіи я сошелся съ остальными. Судьба Д. не лишена оригинальности; такіе типы съ такимъ разнообразнымъ прошлымъ можно встрѣтить лишь въ Америкѣ, и то преимущественно въ одномъ мѣстѣ, на дальнемъ Западѣ.

Какія причины вынудили его бросить родину и бѣжать въ Америку, я ни отъ кого добиться не могъ и имѣю только нѣкоторыя свѣдѣнія о его жизни съ момента его прибытія въ Нью-Іоркъ. Прибылъ онъ туда двадцати лѣтъ, не говоря почти ни слова по-англійски и имѣя лишь нѣсколько шиллинговъ въ карманѣ. Прямо съ парохода онъ вмѣстѣ съ остальными эмигрантами отправился въ Кастль-Гарденъ, зданіе, спеціально для переселенцевъ приспособленное, откуда, сообразно съ ихъ способностями или ремесломъ, они направляются на тѣ или другія занятія. Д., не знающему никакого ремесла, предстоялъ выборъ между земляными работами и скромнымъ мѣстомъ чистильщика сапогъ на улицѣ. Онъ выбралъ послѣднее и на этомъ поприщѣ подвизался около полугода, пока счастливый случай не заставилъ одного изъ его кліентовъ, какого-то мясника, обратить на него вниманіе и взять его себѣ въ помощники. Послѣ мясной лавки Д. попадаетъ въ waiterы, т.-е. лакеи въ ресторанъ, и въ виду того, что мѣста лакеевъ вообще въ Америкѣ оплачиваются болѣе чѣмъ хорошо, онъ послѣ года пребыванія въ ресторанѣ успѣваетъ собрать кое-какія деньги и на нихъ открыть уже самостоятельную продажу минеральныхъ водъ на улицѣ. Затѣмъ Д. бросаетъ Нью-Іоркъ и ѣдетъ на западъ, разсчитывая найти тамъ болѣе выгодное занятіе. За это время онъ успѣлъ достаточно познакомиться съ англійскимъ языкомъ и принять американское подданство. Пріѣхавъ въ Калифорнію, онъ нѣкоторое время остается безъ всякихъ опредѣленныхъ занятій, пока не получаетъ возможности принять участіе въ одной ученой американской экспедиціи, отправлявшейся на два года въ полярныя страны, для астрономическихъ наблюденій. Экспедиція состояла изъ нѣсколькихъ ученыхъ астропомовъ и пяти лицъ, вызываемыхъ для помощи при работахъ, записыванія наблюденій, надзора за инструментами и т. п. занятій, не требующихъ никакихъ спеціальныхъ знаній. Условія были трудныя, но зато и оплачиваемы были исключительно хорошо, такъ какъ экспедиція ассигновала своимъ второстепеннымъ членамъ по 2,400 долларовъ, т.-е. около 4,800 р. въ годъ. Д., не колеблясь, въ числѣ немногихъ другихъ, вызвался охотникомъ и былъ принятъ. Послѣ долгаго и труднаго плаванія они прибыли къ мѣсту назначенія, гдѣ и пробыли безвыѣздно два года, окруженные одними эскимосами, причемъ за все это время къ нимъ лишь разъ пришла шкуна, привезшая имъ провизію, извѣстія и газеты за цѣлый годъ. Такъ они и читали эти газеты поочереди, каждый день, только за годъ назадъ.

Вынесъ Д. изъ этой экспедиціи отличное знаніе эскимоскаго языка, поверхностное понятіе объ астрономіи и 4,800 долларовъ, такъ какъ на мѣстѣ, при всемъ желаніи, нельзя было истратить и цента. Съ этимъ маленькимъ капиталомъ онъ вернулся въ Санъ-Франциско и тутъ на свое несчастіе пустился въ спекуляціи, положивъ почти всѣ свои деньги въ какую-то компанію разработки каменноугольныхъ копей, — предпріятіе, обѣщавшее громадные барыши и окончившееся, какъ и много подобныхъ предпріятій, полнѣйшимъ крахомъ. Д. вновь очутился безъ денегъ и въ такомъ положеніи я его и засталъ въ Санъ-Франциско. За мое пребываніе въ городѣ онъ не успѣлъ еще найти себѣ опредѣленныхъ занятій. Лишь спустя нѣсколько мѣсяцевъ, я, уже будучи въ Японіи, получилъ извѣстіе, что онъ вновь досталъ себѣ мѣсто члена какой-то межевой коммиссіи въ Техасѣ и уѣхалъ туда по контракту на полтора года.

Знакомство съ Д. привело меня, между прочимъ, къ еще одной, довольно оригинальной встрѣчѣ. Какъ-то разъ назначена была грандіозная процессія демократической партіи, въ которой долженъ былъ участвовать и Д. Вообще онъ чрезвычайно горячо относился ко всѣмъ дѣламъ своей партіи, не упуская ни митинговъ, ни процессій. Процессія назначена была на вечеръ и послѣ ея окончанія мы должны были встрѣтиться въ одномъ изъ ресторановъ и провести остатокъ вечера вмѣстѣ. Это былъ самый грандіозный праздникъ, который мнѣ удалось видѣть въ этомъ родѣ; въ немъ участвовало около 10,000 человѣкъ, причемъ вся эта толпа раздѣлена была на отряды, съ особыми значками каждаго изъ нихъ, и многіе отряды были одѣты въ разные средневѣковые костюмы. Все шествіе продолжалось нѣсколько часовъ и сопровождалось десятью оркестрами музыки, бенгальскими огнями и иллюминаціей всѣхъ домовъ, владѣльцы которыхъ были демократы. Во главѣ одного изъ отрядовъ увидѣлъ я, между прочимъ, и моего пріятеля Д. Самъ бы я его никогда и не узналъ, если бы онъ, случайно замѣтивъ меня въ толпѣ, не назвалъ меня по имени, будто приглашая собой полюбоваться. Молодой, красивый собой, онъ былъ одѣтъ въ блестящіе латы и шлемъ, что придавало ему фантастическій видъ какого-то средневѣковаго рыцаря: Въ одной рукѣ онъ держалъ большое знамя, наверху котораго было написано имя кандидата партіи въ президенты, а внизу большими буквами два слова: Egality and Liberty — равенство и свобода. Послѣ конца процессіи Д., разоблачившись отъ своихъ блестящихъ доспѣховъ, присоединился ко мнѣ въ заранѣе условленномъ мѣстѣ и мы пошли поужинать, причемъ за ужиномъ все время говорили съ Д. по-русски. Каково же было мое удивленіе, когда послѣ конца ужина человѣкъ, все время молчаливо намъ служившій, обратившись къ намъ на чистѣйшемъ русскомъ языкѣ, просилъ подождать, пока онъ покончитъ работу и затѣмъ зайти къ нему. Мы, разумѣется, согласились и черезъ полчаса очутились въ гостяхъ у нашего waiter’а. По наведеннымъ мной впослѣдствіи справкамъ, этотъ waiter, нѣкто К., былъ въ Россіи во главѣ большаго состоянія, которое потерялъ въ дѣлахъ. Послѣ многихъ скитаній онъ пріѣхалъ въ Санъ-Франциско, гдѣ въ ожиданіи лучшаго взялъ мѣсто кельнера за 50 долларовъ въ мѣсяцъ, причемъ обязанъ неотлучно быть въ ресторанѣ отъ 12 часовъ дня до 12 ночи.

Кромѣ Д. и К., я за мѣсяцъ моего пребыванія въ городѣ сошелся еще съ пятью или шестью соотечественниками, причемъ судьба ихъ всѣхъ почти одинакова. Вынужденные обстоятельствами оставить Россію, она пріютились въ Санъ-Франциско послѣ цѣлаго ряда неудачъ разнаго рода. За долголѣтнее пребываніе въ Америкѣ всѣ давно уже успѣли перемѣнить подданство, а нѣкоторые и фамилію, и всецѣло отдаться всѣмъ интересамъ мѣстной жизни. Пріѣхали они туда почти всѣ молодыми и, очутившись въ чужой странѣ, при самыхъ неблагопріятныхъ условіяхъ, безъ знанія языка, должны были пройти тяжелую школу, переходя черезъ всевозможныя соціальныя положенія, пробивая себѣ дорогу среди нерѣдко весьма трудной борьбы съ голодомъ и нуждой. Всѣ они начали свое поприще съ Востока, а потомъ мало-по-малу перебрались на Западъ, слѣдуя въ этомъ общему влеченію эмиграцій. Причина же такого влеченія кроется въ исторіи быстраго промышленнаго развитія всей страны, носящей названіе Far-Westа.

Не далѣе, какъ нѣсколько десятковъ лѣтъ тому назадъ, вся она была полудикою, малонаселенною мѣстностью, въ которой бродили шайки кочевниковъ-индѣйцевъ, немногіе же бѣлые, пробравшіеся въ эти далекія окраины, должны были съ оружіемъ въ рукахъ отстаивать свою жизнь и свободу. И вотъ вдругъ, въ какіе-нибудь тридцать-сорокъ лѣтъ оживились и пустыни, и горы. Безконечная прерія пересѣчена была тремя линіями желѣзныхъ дорогъ, соединившими Востокъ съ дальнимъ Западомъ, появились города, изъ которыхъ нѣкоторые, какъ, напр., Санъ-Франциско, не хуже двухъ третей европейскихъ столицъ, родилась торговля, спекуляція, повлекшая за собой грандіозныя предпріятія, и быстрое образованіе громадныхъ состояній, которыя нерѣдко такъ же быстро уходили. Однимъ словомъ, и здѣсь началась та горячечная дѣятельность — плодъ личныхъ свойствъ, смышлености и неутомимой энергіи американца, ни передъ чѣмъ не останавливающагося, не боящагося ни труда, ни лишеній, твердо и непреклонно идущаго къ своей цѣли, — накопленіе долларовъ, — средствомъ къ которой служитъ business — дѣло и всякое дѣло, какое только подъ руку попадется.

Такому быстрому заселенію способствовало, во-первыхъ, открытіе богатѣйшихъ серебряныхъ рудниковъ въ Калифорніи, которые привлекли туда массу авантюристовъ, жаждавшихъ и нерѣдко достигавшихъ быстраго обогащенія; во-вторыхъ, пришествіе и водвореніе мормоновъ, обратившихъ часть безплодной преріи въ процвѣтающую нынѣ и заселенную территорію Юты и, наконецъ, вообще усилившаяся за послѣднія десятилѣтія эмиграція изъ Европы и Китая. Европейскіе эмигранты, заселивъ мало-по-малу восточные штаты, начали двигаться на Западъ, страну еще новую, открывавшую обширное поле для самой разнообразной индивидуальной дѣятельности и въ которой до сихъ поръ еще чувствуется недостатокъ рабочихъ рукъ. Послѣднее обстоятельство и теперь замѣтно на значительной разницѣ въ рабочей платѣ между двумя окраинами республики. Вообще поденная плата рабочаго въ Америкѣ достигаетъ неслыханныхъ у насъ размѣровъ, на Западѣ же она еще выше, чѣмъ на Востокѣ. Такъ, напр., тамъ постоянно случается встрѣчаться съ требованіями въ нѣсколько сотенъ рабочихъ съ заранѣе объявленною платой отъ 3 до 4 долларовъ въ день, что составляетъ отъ 6 до 8 рублей за такую работу, которая у насъ не оплачивается и въ десять разъ меньше; хорошій же фабричный рабочій получаетъ ежедневно отъ 5 до 6 долларовъ.

Эта-то возможность людямъ, не обладающимъ никакими спеціальными знаніями, получать хорошо оплачиваемую простую, черную работу и служила, между прочимъ, однимъ изъ главныхъ стимуловъ эмиграціи на Западъ. Вообще положеніе и условія рабочаго въ Америкѣ значительно лучше тѣхъ же условій во всѣхъ странахъ Европы, тѣмъ болѣе, что пресловутая американская дороговизна жизни, вслѣдствіе долго державшейся строго покровительственной системы торговли, отражается, главнымъ образомъ, на предметахъ роскоши и вообще на ввозныхъ издѣліяхъ иностранной мануфактуры, безъ которыхъ рабочему обойтись весьма легко. Предметы же первой необходимости и условія его обыденной жизни, хотя обходятся ему дороже, чѣмъ европейцу, но эта дороговизна далеко не пропорціональна разницѣ въ рабочей платѣ, что даетъ возможность американскому рабочему легче и скорѣе дѣлать сбереженія для достиженія конечной цѣли — земельной собственности или возможности спекуляціи.

II.

Въ первыхъ числахъ сентября я, наконецъ, рѣшился продолжать заранѣе намѣченный мной путь въ Японію и Индію и взялъ билетъ на одинъ изъ ближайшихъ пароходовъ Pacific, единственнаго общества пароходства между Америкой и Японіей. Переѣздъ этотъ безспорно самый скучный, длинный и дорогой, который когдулибо мнѣ приходилось дѣлать. Билетъ перваго (единственно, впрочемъ, возможнаго) класса стоитъ 250 долларовъ, длится же все путешествіе не менѣе 19—20 дней, а иногда и гораздо болѣе. Намъ приходилось сдѣлать 4,800 морскихъ миль и въ виду того, что по пути нѣтъ ни одного клочка земли, гдѣ можно было бы остановиться и возобновить запасъ угля, а пароходъ, несмотря на свою колоссальную величину, не могъ забрать достаточнаго для большей скорости количества топлива, мы подвигались очень медленно, дѣлая въ день отъ 230 до 250 миль, между тѣмъ какъ пароходы Атлантическаго и Индѣйскаго океановъ легко достигаютъ скорости въ полтора раза большей. За все время переѣзда мы не видали ни одного паруса, ни одного встрѣчнаго парохода и единственнымъ нашимъ развлеченіемъ было наблюденіе за дельфинами, которые каждый день, при закатѣ солнца, рѣзвились у парохода, то отставая, то обгоняя его, и за морскими чайками, провожавшими насъ отъ Санъ-Франциска вплоть до Іокагамы. Гдѣ эти птицы отдыхали ночью, осталось для насъ загадкой, такъ какъ кругомъ на сотни миль не было земли, на мачтахъ же парохода никто никогда ни одной чайки не замѣтилъ, между тѣмъ, каждый вечеръ онѣ внезапно куда-то исчезали и съ восходомъ солнца вновь появлялись, жадно набрасываясь на отбросы пищи.

Мнѣ лично переѣздъ этотъ особенно былъ скученъ еще и потому, что моими спутниками были одни только американскіе миссіонеры, единственные обыкновенно пассажиры этой линіи. На нашемъ пароходѣ ихъ было двадцать четыре, а нужно знать, кто въ Америкѣ идетъ въ миссіонеры, чтобы дать себѣ отчетъ въ удовольствіи, которое можетъ представить подобное общество за 20 дней принужденной совмѣстной жизни на морѣ.

Великая республика, какъ я уже замѣтилъ выше, представляетъ такое обширное поле для индивидуальной дѣятельности, такое разнообразное примѣненіе рабочей силы, что въ миссіонеры, за весьма рѣдкимъ исключеніемъ людей убѣжденныхъ, идутъ только люди неспособные нк къ какому другому занятію на родинѣ, во избѣжаніе простаго физическаго труда, такъ какъ недостатокъ ихъ образованія не позволяетъ имъ приступить къ спеціальнымъ, болѣе выгоднымъ, чѣмъ простой трудъ, занятіямъ. Такимъ образомъ, большая часть американскихъ миссіонеровъ состоитъ изъ людей невѣжественныхъ, не развитьяхъ, отправляющихся на это поприще далеко не по призванію, а только потому, что при весьма легкихъ занятіяхъ оно представляетъ хорошее обезпеченіе. Миссіонеры получаютъ 1,200 долларовъ въ годъ, съ обязательствомъ выучить въ 4 года туземный языкъ мѣстности ихъ пребыванія; дѣти ихъ воспитываются на счетъ правительства; кромѣ того, существуетъ еще весьма странная прибавка, а именно: женатый миссіонеръ на каждаго новаго ребенка, при представленіи свидѣтельства о рожденіи, получаетъ ежегодно по 75 долларовъ, причемъ это пособіе продолжается до совершеннолѣтія ребенка. Поэтому номинальная плата въ 1,200 долларовъ при нѣсколькихъ дѣтяхъ доходитъ до 1,500 и болѣе. Браки ихъ нерѣдко совершаются весьма оригинальнымъ образомъ. Если миссіонеръ, уѣзжающій изъ Америки въ дальнія страны, ѣдетъ холостымъ и потомъ на мѣстѣ ему приходитъ охота жениться, онъ заявляетъ объ этомъ обществу, которое сначала высылаетъ ему карточку одной изъ желающихъ выйти замужъ миссіонерокъ. Затѣмъ, по изъявленіи согласія со стороны миссіонера, его невѣста высылается на мѣсто жительства своего неизвѣстнаго жениха, тамъ только съ нимъ знакомится и выходитъ за него замужъ.

Составъ женщинъ-миссіонерокъ не лучше мужчинъ. Въ миссіонерки идутъ тоже только тѣ изъ нихъ, которымъ почему-либо не посчастливилось на родинѣ: сироты, женщины безъ всякихъ другихъ средствъ къ существованію или потерявшія всякую надежду выйти замужъ. Въ послѣднемъ отношеніи миссіонерка обезпечена всегда возможностью пристроиться.

Встрѣчался я съ этимъ обществомъ обязательно пять разъ въ день въ столовой: за утреннимъ чаемъ, раннимъ завтракомъ позднимъ — luncheon, обѣдомъ и вечернимъ чаемъ. Кромѣ того, на палубѣ три раза въ день, а воскресенья цѣлый день, мнѣ приходилось слушать пѣніе гимновъ и псалмовъ и чтеніе Библіи, и это въ продолженіе двадцати дней!

Потому ли, что составъ американскихъ миссіонеровъ неудовлетворителенъ, по другимъ ли, неизвѣстнымъ мнѣ причинамъ, но американскія миссіи, насколько мнѣ случалось слышать или видѣть самому, пользуются въ средѣ туземцевъ весьма незначительнымъ успѣхомъ.

Первый классъ расположенъ былъ внизу, на кормѣ парохода, причемъ у всякаго изъ насъ была своя чистая, просторная и свѣтлая каюта, и это было единственное удобство путешествія, да и то каждую ночь по насъ лазили крысы, отъ которыхъ никакимъ способомъ нельзя было избавиться. Пища наша, хотя и обильная, была ниже всякой критики. Второй классъ, въ которомъ было только два пассажира-японца, помѣщался между машинами и отдѣленіемъ для китайцевъ и состоялъ весь изъ одной каюты въ шесть коекъ, безъ столовой. Въ довершенію неудобствъ несчастныхъ второклассниковъ, имъ запрещенъ былъ входъ на падубу перваго класса.

Вся передняя часть парохода была отведена для китайцевъ, которыхъ у насъ было 1,200; иногда, какъ говорятъ, бываетъ ихъ и больше. На нашу половину входъ имъ, конечно, былъ запрещенъ. У себя же они выпускались снизу на палубу не болѣе 200 одновременно и проводили цѣлый день за игрой въ кости — вторая послѣ куренія опіума страсть всякаго китайца. Кромѣ громаднаго помѣщенія между деками, отведеннаго для ихъ общей спальни, они располагали еще отдѣльною залой для куренія опіума, гдѣ можно было видѣть во всякое время дня и ночи десятки людей, валяющихся на полу въ безчувственномъ состояніи, и большимъ отдѣленіемъ для бальзамированія труповъ. Для этого послѣдняго обряда при каждомъ пароходѣ обязательно находится китаецъ-спеціалистъ этого дѣла. Сыновья Небесной имперіи не допускаютъ и мысли, чтобы ихъ останки, были брошены въ воду, желая непремѣнно быть похороненными на родинѣ.

Вообще китайцы никогда не подчиняются условіямъ и образу жизни страны, въ которой они находятся; это единственные эмигранты, которые не подвергаются въ Америкѣ той ассимиляціи, о которой я упоминалъ въ прошлой главѣ. Эмиграція китайцевъ въ Соединенные Штаты за послѣдніе годы приняла такіе размѣры, что въ настоящее время приняты всевозможныя мѣры для ея ограниченія. Началась она лѣтъ тридцать тому назадъ и сначала принесла всему Западу неизмѣримую пользу. Громадныя работы, сопряженныя съ проложеніемъ желѣзныхъ дорогъ черезъ прерію, правильною разработкой калифорнскихъ рудниковъ, изумительно быстрою постройкой Санъ-Франциско, были исполнены большею частью китайцами, причемъ тысячамъ изъ нихъ стоили жизни, что, однако, ни мало эмиграціи не остановило.

Китаецъ вообще обладаетъ исключительною пригодностью ко всевозможнымъ работамъ. Въ воздѣлываніи земли, осушеніи болотъ, работахъ фабричныхъ, мелкой торговлѣ, — вездѣ онъ съумѣетъ не только заработать свой насущный хлѣбъ, но и отложить въ сторону, тамъ, гдѣ ни европеецъ, ни американецъ этого сдѣлать не могутъ. Кромѣ того, онъ трудолюбивѣе, гораздо менѣе взыскателенъ и трудъ его значительно дешевле, такъ что, водворившись на Западѣ, онъ началъ дѣлать громадную конкурренцію американскому рабочему и мало-по-малу окончательно его замѣнилъ во многихъ мелкихъ ремеслахъ. Это-то и послужило, главнымъ образомъ, къ принятію противъ китайской эмиграціи разнаго рода ограничительныхъ мѣръ. Кромѣ того, китаецъ, зарабатывая деньги, на мѣстѣ ихъ не тратитъ, а дѣлая сбереженія, помышляетъ лишь о томъ, чтобы скорѣе вернуться на родину и имѣть возможность вести безбѣдную жизнь.

Въ настоящее время китайская эмиграція захватила весь Индо-Китай и перешла уже въ Цейлонъ, гдѣ грозитъ съ каждымъ годомъ все болѣе и болѣе усилиться.

Почти на половинѣ нашего путешествія мы переѣхали черезъ 180° долготы, т.-е. черезъ Гринвичскій меридіанъ, что насъ заставило пропустить одинъ день, перескочивъ съ четверга прямо на субботу. Удаляясь отъ Европы все время на западъ, мы постепенно отставали во времени, пока при переходѣ въ другое полушаріе эта разница не дошла до 24 часовъ, пропускъ же одного дня ее уничтожилъ.

Въ послѣднюю недѣлю нашего переѣзда была все время сильная боковая качка, такъ что все содержимое нашихъ тарелокъ и стакановъ, несмотря ни на какія приспособленія, большею частью разливалось на скатерть.

Наконецъ, на двадцатый день, рано утромъ, мы въ подзорныя трубы разглядѣли далекія, неясныя еще очертанія гористаго берега Японіи. Легко понять, съ какимъ нетерпѣніемъ всѣ мечтали стать на твердую землю, какъ она казалась заманчива послѣ этой однообразной трехнедѣльной скуки, этого отсутствія всякихъ сношеній съ внѣшнимъ міромъ, всякихъ извѣстій. Проходитъ еще нѣсколько томительныхъ часовъ, мы все ближе и ближе, и вотъ уже ясно видимъ громадный заливъ, усѣянный мачтами, рыбачьими лодками, форма которыхъ поражаетъ своею оригинальностью, пароходами, приходящими со всѣхъ сторонъ міра, вдалекѣ городъ Іокагама, красиво пріютившійся у подошвы горъ, которыя будто поясомъ его окружаютъ, а еще далѣе паритъ надъ всѣмъ въ своей бѣдой мохнатой шапкѣ великолѣпная Фу-Зіама. Давно перестала великанъ-гора извергать пламя и метать каменья, но не потеряла она своей могучей красоты, не потеряла и поклонниковъ-пилигримовъ, которые лѣтомъ тысячами восходятъ на нее, чтобы помолиться въ храмѣ, воздвигнутомъ на ея вершинѣ въ честь красавицы-богиня Фуджи-Сенгенъ.

Нѣсколько тысячъ лѣтъ тому назадъ, — гласитъ легенда, — въ одну ночь вулканъ самъ собой вышелъ изъ земли и непоколебимо стоитъ съ тѣхъ давнихъ поръ, служа предметомъ почитанія, предметомъ законной гордости всякаго истиннаго японца. Изображеніе горы можно встрѣтить во всѣхъ произведеніяхъ японскаго искусства; вырѣзываютъ ее и изъ слоновой кости, и изъ черепахи, ее увидишь и въ углу коробочки изъ золотаго лака, она же красуется и на фонѣ японскихъ картинъ, старинныхъ и новыхъ. Да и дѣйствительно волшебною представляется Фу-Зіама, когда на десятки миль рѣзко выдѣляются ея тонкіе контуры; она первая встрѣчаетъ далекаго странника, она же посылаетъ ему и прощальный привѣтъ.

III.

Многочисленная кучка человѣческихъ семействъ, которая словно убѣгаетъ отъ ферулы цивилизаціи, осмѣливаясь жить своимъ умомъ, своими уставами, которая упрямо отвергаетъ дружбу, религію и торговлю чужеземцевъ, смѣется надъ нашими попытками ее просвѣтить и т. д., — описалъ Гончаровъ про японцевъ въ 1857 году. Но не прошло съ тѣхъ поръ и тридцати лѣтъ, какъ Японія сдѣлалась неузнаваема. Изъ страны, упорно державшейся своей особой цивилизаціи, выработанной вѣками замкнутой обособленной жизни, она открылась благотворному вліянію европейской культуры и съ той поры гигантскими шагами пошла впередъ по пути прогресса, быстро заимствуя и перенимая отъ европейцевъ плоды современной цивилизаціи, примѣняя къ себѣ ихъ государственный и общественный строй. Вотъ какимъ образомъ совершилась эта внезапная перемѣна.

Насильное вторженіе иностранцевъ, примѣръ котораго первые показали американцы въ 1854 году, нанесло смертельный ударъ феодальному строю старой Японіи и, какъ одно изъ важнѣйшихъ послѣдствій, повлекло за собой возстановленіе императорской власти, утраченной микадо еще въ XII столѣтіи. Потому ли произошло паденіе этой власти, что въ средѣ императоровъ не было въ то время людей, способныхъ удержать ее за собой, потому ли, что, съ другой стороны, нашлись люди, умѣвшіе воспользоваться тѣмъ почти божескимъ почитаніемъ, которымъ пользовались императоры, вслѣдствіе своего божественнаго происхожденія, чтобы еще болѣе усилить его и, такимъ образомъ, обособить императорскую власть, придавъ ей какой-то неземной характеръ, по отсутствію ли въ то время внѣшнихъ войнъ и завоеваній, требующихъ присутствія верховнаго вождя и ставящихъ его въ непосредственныя отношенія съ войскомъ и народомъ, — по тѣмъ или другимъ причинамъ, съ этихъ поръ мало-по-малу микадо начинаютъ вести тотъ замкнутый образъ жизни во дворцѣ ихъ столицы Кіото, который продолжался нѣсколько вѣковъ и окончился лишь въ весьма недавнее время. Особа императора за этотъ періодъ считалась слишкомъ священной, чтобы приходить въ соприкосновеніе съ обыкновенными смертными. Только представители высшей знати могли изрѣдка видѣть лицо властелина. Одаренные по закону высшимъ могуществомъ, они фактически не располагали собственными дѣйствіями и не принимали никакого участія въ народныхъ дѣлахъ. Управленіе же страной сосредоточивается въ рукахъ тайкуновъ (китайское слово, которое значитъ великій правитель), которые мало-по-малу, будучи сначала только родомъ мажордомовъ, забрали въ свои руки всю власть и продержали ее за собой вплоть до переворота 1868 года, причемъ столицей тайкуновъ былъ сначала городъ Камакура, а потомъ Іеддо. Отъ нихъ зависѣли всѣ назначенія, они получали налоги и были настоящими властелинами страны, хотя каждое ихъ дѣйствіе дѣлалось отъ имени микадо, номинальная власть котораго оставалась неприкосновенной.

Вмѣстѣ съ тѣмъ, вся страна получаетъ феодальное устройство, подобное устройству средневѣковой Европы. Тайкуны или шогуны были сначала только primi inter pares между своими главными вассалами, дайміосами. Послѣдніе, которыми могли быть только люди, владѣвшіе доходомъ свыше 10,000 коку, въ свою очередь, отдавали свои земли своимъ вассаламъ, самураямъ, обязаннымъ за это нести у нихъ военную службу. Служба эта была обязательна для каждаго землевладѣльца; когда вслѣдствіе преклонныхъ лѣтъ или болѣзни, вассалъ становился неспособнымъ ее нести, онъ долженъ былъ отказываться отъ земли въ пользу сына, и если у него таковаго не было, земля вновь отходила къ его сюзерену, что, между прочимъ, подавало поводъ къ частымъ усыновленіямъ. Каждый дайміосъ вмѣстѣ съ своими самураями жилъ въ управляемой и принадлежащей ему провинціи въ укрѣпленномъ стѣнами мѣстѣ города, непосредственно за стѣнами жили купцы и ремесленники, а затѣмъ земледѣльцы, разсѣянные по разнымъ частямъ Дайміота.

Открытіе свободнаго доступа въ Японію европейцамъ, послѣ договора 1854 года съ американцами, — договора, заключеннаго съ тайкуномъ, возбудило противъ него сильную партію недовольныхъ, желавшихъ, вмѣстѣ съ приверженцами микадо, сверженія тайкунства и соединенія всей власти, номинальной и фактической, въ лицѣ законнаго императора.

Между обѣими партіями начались распри и раздоры, длившіеся съ промежуткомъ около 14 лѣтъ и кончившіеся короткою, но кровавою междуусобною войной 1868 года, послѣ которой императорская власть была окончательно возстановлена. Послѣдній тайкунъ Кенки отрекся отъ тайкунства и микадо, перенеся свою столицу изъ города Кіото въ городъ Іеддо, переименованный въ Токіо, сталъ единственнымъ властелиномъ страны.

Возстановленіе императорской власти было началомъ значительныхъ перемѣнъ въ государственномъ строѣ Японіи. Вся страна для административныхъ цѣлей была раздѣлена на нѣсколько областей, во главѣ которыхъ были поставлены губернаторы. Обязанности послѣднихъ возложены были, главнымъ образомъ, на прежнихъ дайміосовъ, которые отказались или вынуждены были отказаться отъ всѣхъ своихъ феодальныхъ правъ. Затѣмъ учреждены были разныя министерства: финансовъ, военное, морское, народнаго просвѣщенія, публичныхъ работъ, земледѣлія и торговли, юстиціи, дворцовое, колонизаціи острова Іеддо, сенатъ, законодательное собраніе и высшій совѣтъ. Старая система законовъ была уничтожена и замѣнена новой, основанной, главнымъ образомъ, на Code Napoléon, при, чемъ отмѣнены всѣ тѣлесныя наказанія. Образована была новая армія, обучаемая французскими офицерами и одѣтая по прусскому образцу, причемъ введена общая воинская повинность; численность ея равняется въ мирное время 35,000, въ военное 50,000 человѣкъ, наконецъ, основанъ былъ и военный флотъ, состоящій приблизительно изъ 30 кораблей, по образцу англійскаго флота. Затѣмъ улучшены были пути сообщенія проложеніемъ трехъ линій желѣзныхъ дорогъ, устройствомъ правильнаго пароходства какъ въ водахъ внутреннихъ, такъ и внѣшнихъ, телеграфовъ и почтъ. Торговля приняла тройные размѣры, значительно подвинулось также и дѣло народнаго образованія.

Вмѣстѣ съ водвореніемъ европейцевъ и началомъ европейской цивилизаціи взгляды всѣхъ народовъ обратились на Японію, какъ потому, что свободный доступъ въ страну открывалъ широкое поле для международной торговли, такъ и потому, что почти неизвѣстное до тѣхъ поръ прошлое новаго народа, его обычаи и образъ жизни представляли обильный матеріалъ для всякаго рода изслѣдованій. Послѣднія имѣли слѣдствіемъ появленіе, особенно въ иностранной литературѣ, подробныхъ сочиненій, всесторонне разбирающихъ бытъ этой интересной страны. Въ настоящихъ моихъ замѣткахъ, говоря о Японіи, я поэтому и не имѣю претензіи сказать что-нибудь, что не было бы сказано до меня, а задаюсь лишь цѣлью дать возможность, не обращаясь къ спеціальнымъ работамъ, получить общее понятіе объ исторіи, религіи и современномъ образѣ жизни и положеніи страны.

Съ измѣненіемъ государственной жизни Японіи, подъ вліяніемъ европейцевъ во многомъ измѣнился и внутренній бытъ ея жителей. Многіе обычаи, освященные вѣковымъ употребленіемъ, исчезли или замѣнились другими, даже національная одежда во многихъ случаяхъ уступила мѣсто одеждѣ европейской. Самураи и дайміосы должны были перемѣнить свои блестящіе латы и шлемы на узкіе мундиры и фуражки, а въ большихъ городахъ нерѣдко можно видѣть даже широкополый японскій халатъ, замѣненный европейскимъ сюртукомъ и цилиндромъ.

Самый характеристическій обычай или обрядъ, уничтоженіе котораго совпало съ упомянутыми выше перемѣнами въ государственномъ и общественномъ строѣ страны, есть извѣстный харакйри или самоубійство, посредствомъ вскрытія живота, японскаго рыцаря, т.-е. всякаго имѣющаго право носить оружіе, которое онъ совершалъ надъ собой или за какой-нибудь проступокъ по волѣ сюзерена, или вслѣдствіе несмываемой кровной обиды, или оскорбленія его чести отъ равнаго или высшаго ему по положенію лица.

Обрядъ харакири былъ обставленъ весьма сложнымъ церемоніаломъ, который каждый носящій оружіе долженъ былъ знать, такъ какъ всегда долженъ былъ имѣть въ виду возможность играть въ немъ если не главную, то второстепенную роль. Во-первыхъ, важно было опредѣлить мѣсто совершенія обряда, измѣняющееся сообразно съ положеніемъ виновнаго: во дворцѣ ли дайміоса, въ другомъ ли, меньшемъ дворцѣ, въ простой комнатѣ, въ саду, въ мѣстѣ, занимаемомъ стражей дворца, или въ одномъ изъ храмовъ, которые нерѣдко спеціально нанимались для совершенія обряда. Особо отведенное для этого мѣсто должно было имѣть 36 квадратныхъ футовъ, къ нему устроивалось два входа, одинъ къ сѣверу, другой къ югу, и на землю клались двѣ цыновки изъ плетеной соломы съ бѣлыми краями, одна перпендикулярно къ другой, въ формѣ молотка. Циновка, положенная вдоль, устилалась шестью футами бѣлаго шелка четырехъ футовъ ширины, а на четырехъ углахъ были приспособлены мѣста для занавѣси. Впереди обѣихъ циновокъ устраиваема была дверь изъ лучшаго бамбука, обвернутаго тоже въ бѣлый шелкъ; этотъ цвѣтъ считается траурнымъ въ Китаѣ и Японіи. Бѣлыя занавѣси четырехъ футовъ ширины вѣшались на четырехъ углахъ съ четырьмя шести-футовыми знаменами, на которыхъ было написано четыре изреченія изъ священныхъ книгъ. Если дѣло было ночью, то по обѣимъ сторонамъ цыновокъ ставились свѣчи на бамбуковыхъ подсвѣчникахъ четырехъ футовъ вышины, тоже обвернутые въ бѣлый шелкъ.

Тотъ, который долженъ былъ совершать надъ собой харакири, входилъ черезъ сѣверную дверь и садился на бѣлый шелкъ той цыновки, которая была обращена къ сѣверу. Помощникъ его, въ то же время, входилъ въ южную дверь и занималъ мѣсто на другой цыновкѣ.

Но, кромѣ внѣшней обстановки, подсудимый или тотъ, который совершалъ надъ собой харакири, долженъ былъ имѣть свидѣтелей, которые могли бы засвидѣтельствовать впослѣдствіи, какъ о его смерти, такъ и о правильности совершенія обряда, и помощниковъ или секундантовъ. Послѣ прочтенія приговора, если былъ таковой, особо назначеннымъ для этого человѣкомъ и въ извѣстномъ опредѣленномъ разстояніи отъ подсудимаго, послѣдній могъ выразить какое-нибудь предсмертное желаніе и если онъ его выражалъ спокойно и съ достоинствомъ, оно, по возможности, исполнялось. Затѣмъ на одномъ изъ секундантовъ лежала обязанность подавать на блюдѣ тотъ короткій ножъ или кинжалъ, которымъ онъ долженъ былъ совершить надъ собой харакири, а на другомъ — еще болѣе непріятная обязанность: наносить послѣдній ударъ. Когда главный участникъ садился на свое мѣсто, секундантъ скидывалъ съ своего праваго плеча церемоніальное платье и, вынувъ свою саблю изъ ноженъ, такъ, чтобы она не была видна осужденному, становился какъ разъ около него, по его лѣвой сторонѣ. Когда второй секундантъ подносилъ блюдо съ кинжаломъ, первый долженъ былъ приготовиться наносить ударъ; когда блюдо положено и осужденный приготовлялся скидывать свое верхнее платье, онъ поднималъ саблю, когда же тотъ наклонялъ немного туловище и голову, чтобы взять кинжалъ съ блюда, которое должно было находиться на извѣстномъ отъ него разстояніи, ударъ долженъ былъ наносимъ.

Въ прежнее время этотъ послѣдній ударъ наносился только послѣ того, какъ совершающій харакири въ дѣйствительности распоретъ себѣ животъ; впослѣдствіи же большею частью главный участникъ ограничивался только предуготовительными для нанесенія себѣ раны дѣяніями и секундантъ отрубалъ ему голову въ то время, когда осужденный брался за кинжалъ.

Самый извѣстный случай примѣненія этого обряда, сдѣлавшійся до того популярнымъ, что сталъ любимымъ сюжетомъ японской драмы и пѣсни, произошелъ въ началѣ прошлаго столѣтія. Вотъ какъ говоритъ о немъ преданіе:

Весной 1701 года молодой знатный дайміосѣ Асано-Такуми-но-ками, которому поручено было тайкуномъ принять и содержать посланника минадо, имѣлъ несчастіе навлечь на себя нерасположеніе стараго Кира-Кодзуке-но-суке, бывшаго его наставникомъ въ дѣлѣ придворнаго этикета. Долго Асано-Такуми спокойно выдерживалъ выходки старика, наконецъ, послѣ одного особенно грубаго обращеннаго къ нему замѣчанія онъ не выдержалъ, выхватилъ, свой кинжалъ и бросился къ нему съ намѣреніемъ его убить. Онъ былъ удержанъ отъ этого присутствующими, но въ виду того, что эта сцена произошла въ самомъ дворцѣ тайкуна и была сочтена высшимъ оскорбленіемъ ему самому, Асано-Такуми былъ присужденъ къ смерти посредствомъ харакири. Дворецъ его былъ конфискованъ и всѣ его самураи или вассалы были объявлены ронинами, т.-е. людьми безъ господина, безъ сюзерена. Нѣкоторые изъ нихъ перешли на службу къ другимъ дайміосамъ, другіе бросили военное ремесло, сдѣлавшись купцами, сорокъ семь же изъ нихъ, подъ предводительствомъ одного Окши-Кураносуке, наиболѣе вѣрные своему покойному господину, поклялись отомстить за его смерть. Это было не такъ легко, такъ какъ старый Кира предвидѣлъ, что самурай Асано-Такуми не оставитъ смерть своего господина не отомщенной, и окружилъ себя сильною стражей. Поэтому ронины рѣшились отложить на время месть и дать успокоиться подозрѣніямъ старика. Они всѣ разсѣеваются въ разныя стороны и вождь ихъ Кураносуке поселяется въ городѣ Кіото, гдѣ, чтобы отвлечь подозрѣнія посланныхъ за нимъ шпіоновъ, начинаетъ вести самую веселую и безобразную жизнь: прогоняетъ свою семью, беретъ наложницъ, пьянствуетъ и т. п. Однажды, когда онъ пьяный валялся на улицѣ, одинъ самурай изъ провинціи Сатсума увидѣлъ его въ такомъ положеніи и, подойдя къ нему, сказалъ, что онъ недостоинъ носить званіе самурая, такъ какъ, вмѣсто того, чтобы отомстить смерть своего дайміоса, онъ ведетъ такую жизнь. Сказавъ это, сатсумскій самурай плюнулъ на лежавшаго въ безчувственномъ состояніи Кураносуке.