РМ 1884 (ДО)

СТРАННИКИ.

(Очеркъ изъ исторіи раскола).

I.

Странничество сложилось въ отдѣльную секту не раньше второй половины XVIII в.? но элементы его «догматики» даны самымъ началомъ старовѣрскаго движенія, а modus vivendi, признанный странниками спасительнымъ, былъ такъ же старъ, какъ русская исторія, съ которой вмѣстѣ онъ появился въ качествѣ самаго первобытнаго, спасительнаго средства отъ соціальнаго зла. Такимъ образомъ, правильная оцѣнка психической «подкладки» секты, ея цѣли и смысла можетъ быть произведена только, если мы примемъ во вниманіе, прежде всего, основную тенденцію нашей исторіи и выяснимъ, какъ воздѣйствовалъ соціально-политическій строй на народную психику, какое основное чувство формировалось и было преобладающимъ въ пору появленія и развитія старовѣрскаго движенія. Поэтому, прежде всего, мы должны обозначить крупными, рѣзкими штрихами соціальное состояніе массы во второй половинѣ XVII в. и въ XVIII в.

Колонизаціонная дѣятельность нашего крестьянства представляетъ основной, богатый важными послѣдствіями, фактъ нашей исторіи. Наша равнина такъ велика, что даже теперь, послѣ тысячелѣтней колонизаціонной работы, она заселена слабѣе, чѣмъ любая полоса остальной Европы. Понятно, что одна эта обширность равнины являлась не малымъ препятствіемъ правильнаго развитія соціально-политической жизни. Всюду, гдѣ начиналась историческая жизнь, т.-е. гдѣ возникалъ сознаваемый личностью антагонизмъ между нею и обществомъ, гдѣ личности становилось душно и тѣсно въ стихійно-сложившихся формахъ быта, — она, эта личность, подъискавъ своихъ единомышленниковъ, уходила на просторъ, за предѣлы осѣдлости рода, общины, — порывала связи съ надоѣдавшимъ прошлымъ, даже на минуту не задумываясь надъ мыслью доставить себѣ искомый просторъ, не уходя съ роднаго пепелища. Гдѣ мало земли, доступной для заселенія, тамъ этотъ первобытный процессъ разрѣшенія антагонизма между личностью и обществомъ скоро уступаетъ мѣсто другому. Какъ только территорія заселена, населеніе увеличилось, явились общественныя неравенства, — возникаетъ неизбѣжное недовольство классовъ и личностей, которымъ тяжело жить; сознаніе начинаетъ работать; является протестъ противъ сознанныхъ неудобствъ, исканіе новыхъ формъ жизни, — словомъ, прогрессъ вступаетъ въ свои права… Но когда, какъ у насъ, равнина обширна до отчаянія, когда, для исхода накопившагося недовольства, постоянно въ теченіе цѣлой тысячи лѣтъ открытъ клапанъ заимки пустопорожнихъ мѣстъ, тогда понятно, что процессъ наростанія, скученія населенія происходитъ чрезвычайно медленно, незамѣтно. Не возникаетъ въ сознаніи и мысли о возможности какой-нибудь другой борьбы съ соціальнымъ зломъ, кромѣ колонизаціоннаго ухода. Да и самое зло, отъ котораго уходитъ человѣкъ, только чувствуется. Отъ тяготы человѣкъ уходитъ, знаетъ, что тамъ тяжело, а почему именно, отчего главнымъ образомъ происходятъ тягости и неудобства, — о томъ почти нѣтъ и мысли. А, между тѣмъ, бытовая форма, выгодная для общественной группы, остающейся на мѣстахъ, укрѣпляется и развивается въ направленіи, опредѣляемомъ, конечно, интересами господствующихъ группъ. Люди, въ положеніи протестантовъ уже ушедшихъ, или тоже уходятъ по слѣдамъ прежнихъ выходцевъ, или остаются на мѣстахъ, разрѣшая антагонизмъ между жизненной тягой и собственнымъ желаніемъ освободиться отъ нея то жалобой на горькую долю, то фаталистической сентенціей, изъ которыхъ, по нашимъ, напр., пословицамъ, можно построить цѣлую систему фатализма. Примиряясь такимъ образомъ съ данной бытовой формой, благодаря неумѣнію, недостаточности силъ (такъ какъ лучшіе, наиболѣе сильные умомъ и волей люди уходятъ) выяснить опредѣленные пункты недовольства, люди эти съ теченіемъ времени даже вырабатываютъ и укрѣпляютъ традицію почтенія къ давящей ихъ общественной формѣ, — традицію, которая укореняется даже въ выходцахъ, въ «вольницѣ», уходящей на новыя мѣста. Вольница, уходя на новыя мѣста, устраиваясь на нихъ, безсознательно воспроизводитъ ту бытовую форму, отъ которой въ сущности и бѣжала, а съ теченіемъ времени даже объединяется съ метрополіей, отдается подъ ея крѣпкую руку и за это получаетъ привилегіи, льготы, «царское жалованіе». Само собою разумѣется, что метрополія «топора на ногу не роняетъ» и за льготы, за приманку освобожденіемъ отъ податей на 10—20 лѣтъ да выборнымъ судомъ вознаграждаетъ себя посылкою воеводы и дьяковъ — всякой приказной твари и служилой челяди, которая, обсидѣвшись на мѣстѣ, скоро опутываетъ новое мѣсто крѣпкой паутиной. А, между тѣмъ, льготы откалываютъ старозаимщиковъ отъ новыхъ пришлецовъ въ колонію, или даже и на нихъ самихъ ложатся новой тягой, потому что оказывается, что льготы даны землѣ, и не людямъ… Земля заявляетъ претензію удержать при себѣ работника, даже если онъ не видитъ въ ней проку и снова хотѣлъ бы уйти. Важская уставная грамота, напр., предоставляетъ крестьянамъ право выводить изъ-за монастырей старыхъ своихъ тяглецовъ безданно и безпошлинно… Въ 1524 г. крестьянамъ дозволено звать къ себѣ для поселенія только нетяглыхъ и неписьменныхъ людей. Привилегію имѣетъ здѣсь ужь собственно земля, тягло. Тяглецъ посильнѣе получаетъ уже право подъ маломочнымъ. Тяглецъ забитый и маломочный получаетъ право надъ неспокойной, непосѣдливой натурой. Къ XVII в. на голову разрозненнаго, непосѣдливаго крестьянства, все ищущаго воли и простора, сваливается новая бѣда — прикрѣпленіе къ землѣ не волостной только, но и помѣщичьей, къ землѣ служилыхъ людей. Много еще простора на окраинахъ нашей равнины, но государство все крѣпче держитъ на мѣстахъ рабочія руки. Оно помогаетъ съискивать ухожихъ людей и крестьянамъ, и служилымъ людямъ. Мужикъ, предъявлявшій до сихъ поръ къ божьей землѣ только право на полученіе плодовъ потраченнаго на нее труда, вдругъ видитъ, что земля, имъ вспаханная, — не Божья и государева, а господская, что онъ на ней наемникъ, что онъ не имѣетъ права на все то, что земля дала, а за податями долженъ еще отдать значительную часть какому-то новому человѣку." Онъ уходилъ, а за нимъ гнались по пятамъ то свои, то служилый человѣкъ, настигавшій его всюду, гдѣ онъ поселялся, и снова, и снова садившійся ему на шею. Крѣпостное право сложилось незамѣтно для крестьянства изъ прецедентовъ рабства, кабалы и даже самой колонизаціи, поскольку она поощрялась «царскимъ жалованьемъ», вродѣ права заимщиковъ насильно сажать на тягло своихъ уходящихъ товарищей. Протестъ противъ «силы нездѣшней», все сильнѣе и гуще напиравшей на простоватаго Микулушку Селяниновича, въ той формѣ, въ какой онъ продолжалъ практиковаться Микулушкой, ни къ чему, конечно, привести не могъ, кромѣ большаго закрѣпощенія. Въ то время какъ изъ села одного владѣльца въ Юрьевъ день уходило нѣсколько человѣкъ, — на ихъ мѣсто въ опустѣвшіе дворы являлись новые люди. Мужикъ чувствовалъ, что что-то не ладно, а никакъ не могъ указать, гдѣ болитъ. Онъ ничего не имѣлъ противъ служилаго человѣка вообще. Онъ уходилъ отъ дурнаго владѣльца къ хорошему и дальше этого различенія не шелъ. Одинъ уходилъ, другой садился на его мѣсто. Не было даже частныхъ сговоровъ не ходить къ такому-то, если отъ него ушли тогда-то и тотъ-то, потому что сознанія солидарности между крестьянствомъ почти не существовало, не выработалось и, намъ кажется, въ этомъ нельзя не признать нѣкотораго вліянія той же равнины. Населеніе на ней такъ разбросано, имѣетъ такой разнообразный этнографическій составъ, а до конца XVII в. да,, и въ теченіе XVIII пользовалось еще такими разнообразными по мѣстностямъ и по государеву усмотрѣнію льготами и «царскимъ жалованьемъ», что все это рѣшительно лишало неразвитый умъ человѣка изъ массы въ XVII в. возможности отвлечься отъ этихъ различій и оцѣнить сходства въ политическомъ положеніи различныхъ группъ крестьянства. Да, пожалуй, и этого сходства не было. Сынъ кабальнаго холопа самъ могъ, разжившись отъ какой-нибудь случайности, которыхъ было тогда такъ много, имѣть не одного холопа, а даже купить раба въ полное распоряженіе. Въ XVIII в. правительство должно было пропагандировать сознаніе сословной солидарности, запрещая покупку крестьянъ и населенныхъ имѣній недворянами вообще и, между прочимъ, крестьянствомъ. Въ XVII в. рабы и холопы у крестьянъ — дѣло обычное. Въ XVIII в. въ самый разгаръ крестьянскихъ общихъ бунтовъ и мѣстныхъ возмущеній крѣпостныхъ противъ помѣщиковъ мы замѣчаемъ тоже явленіе. Бунты нимало не ростятъ идею солидарности. Государственные крестьяне очень часто покупали крѣпостныхъ для поставки за себя въ рекруты. Въ 1768 г. это было запрещено сенатомъ, но, тѣмъ не менѣе, Радищевъ въ своей книгѣ еще разсказываетъ, что случаи этой покупки бываютъ и объясняетъ, какъ обходится сенатское запрещеніе. Даже помѣщичьи крестьяне покупали себѣ холоповъ на имя помѣщика. Неудивительно, что, при такомъ отсутствіи сознанія солидарности интересовъ группы, воззванія Разиныхъ, Булавиныхъ, Пугачевыхъ, движенія, начинавшіяся на окраинахъ, у вольницы, гдѣ чувство свободы было живѣе, куда собирался цвѣтъ протестантовъ изъ массы, — находили мало отголоска и сочувствія въ центрахъ, гдѣ оставалось все наиболѣе угнетенное, задавленное, лишенное энергіи къ достиженію лучшаго будущаго, примирившееся съ невыносимо-тяжелымъ строемъ, какъ съ неизбѣжной судьбой. Всѣ силы этой осѣвшей, не имѣвшей энергіи подняться, массы тратились на приспособленіе къ средѣ. Въ то время какъ окраины хотѣли свободы, вольной жизни, такъ или иначе ставили правительству требованія, болѣе или менѣе ясно формулированныя, массы осѣдлыхъ людей, напротивъ, старались примѣниться къ требованіямъ сверху, сжаться до нельзя, обрѣзать minimum своей жизни чуть что не до нуля. На воззванія съ окраинъ къ «воровскимъ» шайкамъ приставали лишь тѣ, кто испробовалъ всѣ способы примѣниться къ требованіямъ «командующихъ» классовъ; крѣпостные, выведенные изъ терпѣнія возмутительными поборами и притѣсненіями помѣщика, грабили его и жгли, и убивали за одно съ «воровскими козаками». А рядомъ съ возмутившейся деревней оставалась другая, гдѣ владѣльцемъ былъ монастырь, а «посельскій» монахъ, приказчикъ, не очень обижалъ обывателя, благодаря своей «простотѣ», или гдѣ служилый владѣлецъ, все-таки, не очень ужь «лютовалъ» надъ своими людьми, — и тогда эта деревня оставалась спокойною въ виду сосѣдняго бунта и заботилась лишь о томъ, какъ бы себя сберечь отъ «воровскихъ» людей, которые грабили не стѣсняясь, кто попадалъ подъ руку, не щадя и крестьянъ. «Воровскихъ» шаекъ этихъ было такъ много, разбой и грабежи были такъ часты и систематичны, что, наконецъ, даже и разобрать невозможно было сподвижниковъ Разина, Булавина и пр. отъ обыкновенныхъ, безразборчивыхъ воровъ и грабителей. Начальство, солдаты, попы, монахи, бѣглецы-крестьяне, даже крестьяне осѣдлые, — словомъ, всѣ грабили каждаго, кто былъ въ данную минуту слабѣе и беззащитнѣе. Озлобленіе, неувѣренность въ завтрашнемъ днѣ, сознаніе полнѣйшей необезпеченности жизни, развивавшіяся, между прочимъ, и подъ вліяніемъ этого сплошнаго грабежа, конечно, опять таки, не могли ни выростить, ни укрѣпить сознанія солидарности крестьянскихъ интересовъ, да ихъ, какъ видно, и не было, до такой степени все было разрознено, разбито, обезсилено и обезсмыслено. Мы понимаемъ, конечно, что «воровскія» шайки — явленіе той же колонизаціи въ началѣ исторіи, когда онѣ, напр., назывались ушкуйниками и ходили добывать новыя колоніи; мы понимаемъ, что безразборчивыми, въ грабежѣ, въ объектѣ своей дѣятельности вообще, шайки эти сдѣлались несомнѣнно подъ вліяніемъ мѣръ: правительства усадить народъ на мѣстѣ, подъ вліяніемъ препятствій мирной колонизаціонной работѣ и соціальныхъ неустройствъ; мы согласны, что въ послѣднемъ счетѣ шайки эти представляютъ явленіе стихійнаго соціальнаго протеста, но думать, чтобы и сами воровскіе люди считали себя носителями такого протеста, чтобы они знали за кого они и противъ кого и практически разбирали это, — думать такъ нѣтъ никакихъ основаній. Это ходячее мнѣніе доказываетъ только, что намъ нравится такая исторія, но что съ настоящей исторіей мы справляемся не часто. Г. Успенскій совершенно правъ, когда протестуетъ противъ представленія «народа» какъ какой-то коллективной однородности вродѣ «овса» или «икры», которая вся живетъ одной идеей, однимъ чувствомъ, гдѣ одна особь идетъ туда же, куда и всѣ другія. Изъ такого расплывчатаго представленія и выходитъ, что и въ современности, и въ исторіи мы все гонимъ «подъ одно». Разбойникъ, коли онъ народъ, долженъ не трогать своихъ и высоко держать знамя протеста. Народъ долженъ ему сочувствовать, помогать, идти за нимъ въ протестѣ. Раскольникъ, коли онъ народъ, долженъ «отъ писанія» оправдывать разбойника, просвѣщать его насчетъ соціальнаго значенія разинскаго бунта и приставать вмѣстѣ съ нимъ къ разинской вольницѣ. На дѣлѣ же оно вовсе не такъ. Народъ въ концѣ XVII и въ XVIII в. разбивался на множество едва уловимыхъ группъ, объединенныхъ случайно случайными интересами и выгодами. Въ сущности, силою вещей, «каждый долженъ былъ стоять за себя» и только вѣрилось, что одинъ «Богъ за всѣхъ».

И это понятно. Читатель знаетъ, конечно, какъ невыносимо плохо жилось крестьянству при крѣпостномъ режимѣ. Для нашей цѣли достаточно будетъ напомнить это «житье» лишь въ самыхъ общихъ чертахъ. Крестьянству, сидѣвшему на мѣстѣ «за своими господами», дѣйствительно было отъ чего въ отчаяніе придти. Не будемъ ужь считать невыносимыхъ повинностей, той массы времени и труда, которая шла въ пользу владѣльца. Но самые способы, какими «выбивались» изъ крѣпостныхъ эти повинности, этотъ трудъ, самое отношеніе владѣльцевъ къ «рабамъ», были въ состояніи заставить мужика даже забыть о томъ, что онъ не животина какая-нибудь, а «разумное Божье созданье». Когда, по показанію одного современника, помѣщикъ повелѣваетъ крестьянами «болѣе ласкою, чѣмъ обыкновенною дворянскою властью», то это уже считается исключеніемъ, чуть не проявленіемъ особенной святости. Человѣческая жизнь не представляетъ никакой цѣны. Напр., крестьяне помѣщика Львова напали на крестьянъ помѣщика Сафонова (вѣроятно, подъ командою владѣльца) и 11 человѣкъ убили, а 45 смертельно ранили. Долго тянулось по этому поводу дѣло и кончилось мировою сдѣлкою владѣльцевъ. Убійства владѣльцами своихъ крѣпостныхъ бывали сплошь и рядомъ и рѣдко доходили до суда, а еще рѣже наказывались. Понятное дѣло, что здоровье крѣпостныхъ, ихъ нравственная личность стоили еще меньше, если можетъ быть что-нибудь меньше ничего. 17,000 розогъ и предписаніе не давать наказаннымъ лежать больше недѣли, наказанія по самымъ чувствительнымъ частямъ тѣла, истязанія, какія только могла изобрѣсти развращенная, бездѣльная, жестокая, сладострастная фантазія людей звѣрскаго вѣка, — истязанія, кончающіяся смертью И, разумѣется, безнаказанно сходящія съ рукъ, сдача непонравившихся рабовъ въ рекруты, ссылка въ каторжныя работы, продажи оптомъ и въ розницу дѣтей отъ отца съ матерью, мужа отъ жены, продажа иногда по цѣнѣ въ 120 разъ меньшей, чѣмъ стоимость щенка-собаки съ какимъ-нибудь «сверхъестественнымъ» чутьемъ, — все это представляло явленія обычныя. Натерпѣвшись вволю всего отъ своего господина, крѣпостной еще не оканчивалъ тѣмъ самымъ разсчетовъ съ жизнью, — недаромъ же онъ былъ воломъ, съ котораго драли по 7 шкуръ. Отдѣлавшись отъ своего барина, мужикъ попадалъ въ мучительскія руки чужаго: грабежи, нападенія помѣщиковъ на чужихъ крѣпостныхъ были далеко не рѣдкость, а, сверхъ того, — жди еще, что воровская шайка, бродящая въ окрестности, или какое-нибудь начальство нагрянетъ и «душу вымотаетъ»… Такая полная необезпеченность нравственной личности, имущества, жизни была общимъ явленіемъ, но масса и къ ней старалась какъ-нибудь приспособиться. Но даже тысячелѣтіемъ выработанное терпѣніе иногда обрывалось, ненависть вспыхивала и проявлялась въ звѣрской расправѣ съ ближайшимъ, непосредственнымъ притѣснителемъ и оканчивалась въ ужасныхъ конурахъ Преображенской розыскныхъ дѣлъ канцеляріи, снова надолго отбивавшей охоту къ расправамъ. Тогда снова наставало состояніе тупаго, отчаяннаго, безсознательнаго самоотрицанія — терпѣнія. Звѣрство да «безсмысленный, вѣчный испугъ», — это, конечно, единственные психическіе продукты, какіе могла произвести подобная «жизнь»… Мирный уходъ на новое мѣсто невозможенъ больше: всюду рыщутъ всякія сыскныя команды — казенныя и частныя. Одно спасеніе въ воровской шайкѣ, — спасеніе, требующее, конечно, весьма большаго запаса звѣрства, пренебреженія къ чужой и собственной жизни… жизнь на свой пай, конечно, вырабатываетъ это звѣрство, какъ можетъ, но все же она дѣйствуетъ только на исключенія, все же остается масса, сидящая на мѣстахъ въ состояніи «безсмысленнаго, вѣчнаго испуга», безъисходнаго отчаянія, этихъ преобладающихъ душевныхъ настроеній эпохи.

Свободной общинѣ жилось такъ же плохо, какъ и крѣпостной. Вмѣсто барина-помѣщика, она лицомъ къ лицу стояла со всякимъ начальствомъ, а это начальство, даже если оно поступало строго по закону ничѣмъ не разнилось отъ Помѣщика, развѣ только еще большею жестокостью и притязательностью. Администрація, судъ, фискъ, законодательство развивали въ отношеніяхъ къ крестьянству тотъ же крѣпостной принципъ въ самыхъ гнусныхъ его проявленіяхъ насилія надъ человѣческой личностью, пренебрегая, однако, сплошь и рядомъ тою стороною принципа, которая обязываетъ беречь рабочую силу, употреблять ее цѣлесообразно и которая, все-таки, хотя спорадически, проявлялась на дѣлѣ у помѣщиковъ, да изрѣдка въ качествѣ мертвой буквы проскальзывала въ законѣ. То же, напротивъ, что жило и дѣйствовало, сводилось къ полному отрицанію личности, на практикѣ, опять таки, даже къ звѣрству. Человѣкъ для себя не существуетъ: его жизнь нужна и идетъ на счетъ только до тѣхъ поръ и въ той мѣрѣ, пока и поскольку она нужна государству. Личная жизнь каждаго едва только терпится даже принциповъ, какъ необходимое зло, и на дѣлѣ разсматривается, какъ роскошь, или даже какъ бунтъ противъ краеугольныхъ основъ. По возможности, каждый шагъ мужика долженъ быть оцѣненъ и приносить казнѣ «интересъ». А, между тѣмъ, у мужика отнимаютъ даже орудія труда, даже возможность добывать средства на удовлетвореніе требованій. Онъ долженъ, какъ щедринскій мужикъ, въ пригоршняхъ супъ варить. Петръ запретилъ крестьянамъ заниматься торговлей, брать на откупъ кабацкіе и таможенные сборы. Громадное количество промысловъ, которыми прежде занимались крестьяне, отнято у нихъ въ казну и отдавалось на откупъ другимъ сословіямъ. Были, напр., отобраны въ казну соляныя варницы, мѣстонахожденія руды, разрабатывавшейся крестьянами, и пр. А, между тѣмъ, каждый крестьянскій шагъ, всякое движеніе, всякое имущество были обложены. Вотъ, напр., перечисленіе повинностей при Петрѣ, сдѣланное Посошконымъ: крестьяне должны были платить: поземельныя, подушныя, хомутейныя, прикольныя, мостовыя, пчелиныя, банныя, покосовшинныя и съ подводчиковъ десятыя. Кромѣ того, на нихъ лежали разныя натуральныя повинности вродѣ постойной, ямской, рекрутской и пр. Не будемъ ужь считать повинностей случайныхъ, вродѣ работъ цѣлыми областями на какомъ-нибудь каналѣ, на Азовской или Олонецкой верфи, на постройкѣ Петербурга и пр. Недаромъ крестьяне говорили о времени Петра: «какъ Богъ его на царство послалъ, такъ и свѣтлыхъ дней не видали: тягота на міръ, рубли, да полтины, да подводы, — отдыху нашей братьѣ, крестьянству, нѣтъ». Само собою ясно, какая масса всевозможныхъ надсмотрщиковъ, сборщиковъ, контролеровъ, всякихъ «собакъ на сѣнѣ», облеченныхъ широкими полномочіями, нужна была только для того, чтобы услѣдить за исполненіемъ всѣхъ требованій. И вообще начальства стаю такъ много и оно было такъ хорошо, что послѣ смерти Петра даже правительство признало это въ указѣ 24 февр. 1727 г. по поводу сокращенія штатовъ центральнаго и мѣстнаго управленій. «Умноженіе правителей и канцелярій во всѣмъ государствѣ не только служитъ къ великому отягощенію штата, но и къ великой тягости народной, понеже вмѣсто того, что прежде сего къ одному правителю адресоваться имѣли во всѣхъ дѣлахъ, нынѣ къ десяти, а можетъ и больше. А всѣ тѣ разные правители имѣютъ свои канцеляріи и канцелярскихъ служителей и особливый судъ; и каждый по своимъ дѣламъ бѣдный народъ волочитъ; и всѣ тѣ управители и канцелярскіе служители пропитанья своего хотятъ, умалчивая о другихъ непорядкахъ, которые отъ безсовѣстныхъ людей къ вящей народной тягости ежедневно происходятъ».

Все это начальство, воинскія команды для взысканія податей, сыска раскольниковъ, бѣглыхъ и воровскихъ людей, для вербовки рекрутъ и рабочихъ и пр., наѣзжало на беззащитныя деревни точно въ непріятельскую страну и наводило на народъ такой ужасъ, что деревня пустѣла при появленіи какой-нибудь «конной или пѣшей бѣды» (какъ звали въ XVIII в. начальство), — всѣ разбѣгались и прятались, гдѣ попало. Чтобы воспользоваться такимъ выгоднымъ эффектомъ, являлось, кромѣ того, множество чиновниковъ самозванцевъ, грабившихъ тѣ крохи, какія случайно уцѣлѣвали отъ ястребиныхъ взоровъ доподлинныхъ, ревностныхъ исполнителей закона. Къ концу царствованія Петра народъ, такимъ образомъ, былъ такъ разоренъ, что при Екатеринѣ пришлось волей-неволей пріостановить сборъ денежныхъ и хлѣбныхъ податей, кромѣ подушныхъ, и отсрочить до 1727 г. взысканіе недоимокъ за всѣ прошлые года. Но и послѣ Петра, несмотря на благія намѣренія, сказывающіяся иногда въ указахъ правительства, положеніе народа ни мало не измѣнилось, потому что крѣпостной принципъ отношеній власти къ подданнымъ не измѣнялся и производилъ тѣ же звѣрскія послѣдствія. Постоянныя смѣны, перетасовки, упраздненія и возстановленія различныхъ мѣстныхъ и центральныхъ учрежденій мало что не облегчали, еще хуже тяготили и путали: не было ничего прочнаго, установившагося, кромѣ страшнаго гнета и грабительства, находившихъ въ этихъ постоянныхъ поломкахъ и перестройкахъ новую и богатую пищу. Такимъ образомъ, неустановленность какихъ бы то ни было общественныхъ отношеній, кромѣ отношеній крѣпостныхъ, не менѣе страшныхъ въ силу своей установленности, полнѣйшая необезпеченность жизни и имущества крестьянства, презрѣніе, отрицаніе человѣческой личности во всѣхъ, даже самыхъ скромныхъ и элементарныхъ ея проявленіяхъ, — вотъ общій колоритъ отношеній государства къ жизни народной въ XVII—XVIII в.

Въ сущности, какъ окинешь взглядомъ всю эту «бездонную прорву» всевозможныхъ. грибительствъ, мучительствъ и надругательствъ, всѣ эти безобразныя проявленія крѣпостнаго, развращеннаго и разнузданнаго деспотизма, незнающаго никакихъ сдержекъ, недоумѣваешь, чѣмъ же, какими надеждами и упованіями жилъ народъ, чѣмъ онъ скрашивалъ свое невозможное существованіе? Вѣдь, отчаяніе, что тамъ ни говори, какъ хроническое душевное настроеніе, просто невозможность. Гдѣ и въ чемъ существовали выходы и почему одни, а не другіе?

Прежде всего, отмѣтимъ выходъ, повидимому, невѣроятный, но весьма характерный въ сущности по своей психической подкладкѣ. Мы говоримъ о военной службѣ. Читатель знаетъ, опять таки, что такое это было. Тягость военной службы признавалась въ XVIII в. даже правительствомъ, какъ оно ни мало склонно было сантиментальничать въ отношеніяхъ къ «подлому народу». Что же касается самого народа, то онъ, конечно, еще лучше зналъ, своими боками, что такое была солдатская выправка въ старину. Недаромъ наборы производились такъ:

Вечоръ-то меня молодца поймали,

Рѣзвы ноженьки въ желѣзы заковали,

Бѣлы рученьки назадъ завязали…

«Приведчи въ городъ рекрутовъ, — говоритъ указъ 1719 г., — держатъ въ великой тѣснотѣ по тюрьмамъ и по острогамъ не по малу времени и такимъ образомъ еще на мѣстѣ изнуривъ… отправляютъ, упустя удобное время, жестокою распутицею, отчего приключаются въ дорогѣ многія болѣзни и помираютъ безвременно». При такихъ условіяхъ, конечно, не преувеличеніе, что

Идучи они, солдаты, сами плачутъ,

Въ слезахъ они дороженьки не видать,

Въ возрыданьицѣ словечушка не молвятъ… 1)

1) Сборникъ Кирѣевскаго, вып. IX.

Несмотря, однако, на то, что наборы безчеловѣчны, что служба безобразно тяжела, солдатъ скоро въ роли сыскной или экзекуціонной команды теряетъ нравственную связь съ народомъ, ежели, конечно, не убѣгаетъ изъ строя, привыкаетъ считать себя въ нѣкоторомъ родѣ начальствомъ. Солдаты въ одномъ подметномъ письмѣ петровскаго времени жалуются на Петра, что онъ сравнилъ ихъ съ посохою (крестьянствомъ), потому что даже въ мирное время они ни днемъ, ни ночью не знаютъ покоя на работѣ, часто вовсе и не солдатской. Недаромъ народъ относился съ такимъ ужасомъ къ солдатчинѣ: въ каждомъ деревенскомъ парнѣ, взятомъ въ строй, вырабатывался тамъ врагъ народный и народъ это не могъ не чувствовать. Военную службу народъ не отличаетъ отъ разбоя. Сыновья одной вдовы — по пѣснѣ —

По возросли, да въ разбой пошли,

Въ разбой пошли, въ службу царскую,

Ко тому да Царю Бѣлому,

Царю Бѣлому, Петру Первому 1).

1) «Олонец. Губ. Вѣд.» 1867 г., № 14.

И, несмотря на все это, военная служба представлялась иногда для крестьянства въ завлекательномъ свѣтѣ. При Петрѣ I для скорѣйшаго пополненія войска позволено было крѣпостнымъ записываться въ солдаты. Тотчасъ послѣ смерти Петра этотъ выходъ изъ огня да въ полымя былъ закрытъ. При вступленіи на престолъ Елизаветы пошли слухи, что снова будетъ дано крѣпостнымъ дозволеніе записываться въ полки, и охотники толпами пошли записываться «въ вольницу» (такъ называли за одно съ разбойницкими шайками и солдатъ). Но въ вѣрности слуха легковѣрныхъ разубѣдили кнутомъ и ссылкою въ Сибирь на казенныя работы вѣчно. Радищевъ въ своей книгѣ даетъ объясненіе этого факта. Давая въ одной главѣ своей; книги картину рекрутскаго набора, онъ отличаетъ крѣпостнаго, поразившаго его своимъ веселымъ, оживленнымъ видомъ среди общаго плача. На вопросъ автора крѣпостной отвѣчаетъ, что; какъ ни плохо въ солдатахъ, но все же онъ становится вольнымъ, надъ нимъ не будетъ тяготѣть полная, безконтрольная власть барина; его не продалутъ, не проиграютъ, не будутъ на него смотрѣть какъ на животину. Мы точно, хотя и не въ тѣхъ же самыхъ выраженіяхъ, передаемъ смыслъ тирады крѣпостнаго. Конечно, у Радищева тирада эта выглядитъ дѣланной: едва, ли крѣпостной такъ точно и опредѣлительно могъ выяснить причину своей радости, но несомнѣнно, что причину эту Радищевъ указываетъ отъ лица крѣпостнаго въ общемъ совершенно вѣрно. Какъ ни пригнетала среда человѣка, какъ ни убивала въ немъ чувство личности, личнаго достоинства, правъ на личное счастье, — чувство это, тѣмъ не менѣе, а, можетъ быть, и именно по этому жило и развивалось и толкало даже на такія жертвы, какъ добровольное поступленіе въ тогдашнюю «вольницу». Разбой, примыканіе къ воровскимъ шайкамъ, опредѣлялся тѣмъ же чувствомъ. Въ бѣга уходилъ тотъ, кто живѣе чувствовалъ, чья богатая натура сильнѣе хотѣла воли, счастья жизни человѣческой, а не скотской. Что именно чувство личности развивалось въ солдатѣ, даже если онъ взятъ былъ поневолѣ, и что солдатъ дорожилъ этимъ чувствомъ, лелѣялъ его, — видно и изъ жалобы приведеннаго мною подметнаго письма. Это фактъ очень характерный; онъ показываетъ направленіе и цѣль протеста задавленныхъ массъ.

Тотъ же самый принципъ личности, ищущей освобожденія, реабилитаціи, требующей признанія своихъ человѣческихъ правъ, сказывается другой своей стороной въ бунтахъ. Что касается мѣстныхъ бунтовъ, то въ теченіе всего XVIII в., какъ и XIX, такія вспышки постоянны и многочисленны, но разрознены, прежде всего, въ силу своей, такъ сказать, непосредственности. Это взрывы чувства, конвульсіи отчаянія, относительно которыхъ никто изъ «зачинщиковъ» и «пособниковъ» даже за минуту не можетъ сказать, проявятся они или нѣтъ и въ какой формѣ. Тутъ неизвѣстно, какая именно капля переполнитъ «чашу терпѣнія», сколько именно времени не лопнетъ дребезжащая струна. Но и въ бунтахъ общихъ, заранѣе подготовленныхъ, болѣе или менѣе упорныхъ, мы видимъ одинъ общій колоритъ протеста эпохи, — протестъ личности противъ личности и полное пренебреженіе къ учрежденіямъ, къ соціальному строю. Человѣкъ XVII—XVIII в. за личностями не видитъ общества; общественныхъ требованій, общественныхъ идеаловъ у него нѣтъ, да на вольномъ просторѣ нашей равнины такіе идеалы не могли и выроста, особенно при полной неопредѣленности организаціи государства. Опредѣленной организаціи труда, сознательной, формулированной, нѣтъ и въ поминѣ; община и артель — формы стихійныя, слагающіяся естественнымъ путемъ, подъ полнымъ вліяніемъ велѣній и необходимостей, предъявляемыхъ природой. Отношенія труда и капитала строятся на основѣ рабской, и крѣпостнической. Протестъ труда противъ капитала сводится къ протесту противъ злыхъ, жестокихъ, несправедливыхъ представителей капитала, а не противъ самой формы коопераціи: отвлечь эту форму отъ личностей, ее опредѣляющихъ и употребляющихъ, никто не можетъ, умственное развитіе эпохи ниже этой задачи даже въ своихъ передовыхъ представителяхъ. И вотъ поэтому-то даже нельзя говорить объ общественно-политическихъ идеалахъ нашихъ народныхъ движеній въ XVII—XVIII в. Идеаловъ этихъ тѣмъ болѣе не было, не могло быть на окраинахъ, у вольницы, гдѣ личность больше, чѣмъ всюду, ярче выходила и сознательнѣе выпиралась на первый планъ. На окраины уходили наиболѣе воспріимчивые и энергическіе люди; тамъ они стояли почти внѣ всякой общественной организаціи, потому что козачій кругъ не представлялъ никакихъ сдержекъ личности, которая, наконецъ, вольна была ему не подчиниться и уйти на всѣ четыре стороны. Личная энергія здѣсь была все для человѣка: ею опредѣлялись его удача, его счастье. Почти не было правильно организованнаго труда: вольница жила больше грабежемъ кочевниковъ и своихъ соплеменниковъ по торговымъ путямъ. Конечно, съ теченіемъ времени и тутъ стала образовываться зажиточная, степенная, хозяйная часть населенія и голытьба, которую первая старалась эксплуатировать; антагонизмъ между этими экономическими группами былъ сознанъ. Зачинщики бунтовъ, каковы Разинъ, Булавинъ, Голый, Пугачевъ, къ голытьбѣ, голи кабацкой обращались съ своими воззваніями, были атаманами этой голытьбы. Но въ этой голытьбѣ и они, и сама голытьба въ себѣ не видали ничего, кромѣ безхозяйныхъ личностей; они не протестовали противъ общественныхъ неравенствъ, — въ экономической ли, въ политической ли сферѣ, — все равно; они протестовали лишь противъ злоупотребленій этими неравенствами, противъ личностей, употребляющихъ неравенства во зло. Въ призывныхъ грамотахъ Булавина, напр., говорится: «худымъ людемъ, и княземъ, и боярамъ, и прибыльщикамъ, и нѣмцамъ за ихъ злое дѣло отнюдь бы не молчать и не спущать ради того, что они вводятъ всѣхъ въ еллинскую вѣру и отъ истинной Христовой вѣры отвратили своими знаменьми и чудесы прелестными; а между собою добрымъ, начальнымъ, посадскимъ, торговымъ и всякимъ чернымъ людямъ отнюдь бы вражды никакой не чинить, напрасно не бить, не грабить и не разорять, — и буде кто напрасно станетъ кого обижать или бить, и тому чинить смертную казнь»… «Намъ до черни дѣла нѣтъ, — пишетъ въ своемъ воззваніи атаманъ Голый, — намъ дѣло до бояръ и которые неправду дѣлаютъ»... Въ этомъ различеніи добрыхъ отъ злыхъ людей все дѣло въ постановкѣ сознательныхъ цѣлей бунтовъ; дальше этого различенія бунтари и не идутъ. Въ челобитной къ царю Булавинъ заявляетъ, что казнилъ Долгорукаго и перебилъ его команду за то, что они поступили не по государеву указу, «а отъ тебя, великій государь, мы никуда не откладываемся». Общественная идея, если иногда и сказывается въ обѣщаніяхъ воли крѣпостному крестьянству, въ угрозахъ основать «козацкое государство», то и эти обѣщанія, и угрозы скорѣе представляютъ мимолетное и неопредѣленное вполнѣ видѣніе. Средства для этого опредѣляются тѣмъ же принципомъ личности: вырѣзать всѣхъ помѣщиковъ сплошь, посадить на престолъ своего царя, убить всѣхъ бояръ, злоупотребляющихъ властью, — вотъ и все. Личность можетъ сдѣлать и добро, и зло; хорошъ человѣкъ — все хорошо, худъ человѣкъ — плохо; устрани, его, посади на его мѣсто хорошаго, — вотъ и опять уничтожено общественное зло. Общественно политической идеи, требованій реформы нѣтъ и въ поминѣ даже въ зародышевомъ видѣ. Да это и понятно. Личность, прежде всего, только чувствуетъ, что она вступаетъ въ какое-то противорѣчіе съ обществомъ, что нѣчто извнѣ, нѣчто въ окружающихъ людяхъ давитъ ее и стѣсняетъ, заставляетъ ограничивать свои интимные порывы и желанія. Она и возстаетъ, прежде всего, противъ личностей же, старается освободиться отъ гнета съ помощью того же орудія, какимъ ее саму пригнетаютъ, съ помощью гнета и самоуправства. Съ успѣхомъ этого освобожденія борьба также безсознательно изъ оборонительной переходитъ въ наступательную: личность не останавливается на своемъ освобожденіи, она хочетъ давить, угнетать, въ свою очередь, другихъ. Деспотизмъ главы патріархальной семьи, насилія и деспотизмъ завоевателей суть явленія этого порядка. Здѣсь же, намъ кажется, разгадка деспотизма удачниковъ изъ массы — вродѣ Никона. Когда личность, какъ мотивъ, лежитъ въ основѣ народнаго движенія, она приводитъ къ тому же деспотизму въ видѣ насилія и самоуправства надъ представителями гнетущаго порядка жизни. Само собою разумѣется, что если смотрѣть на народное движеніе, какъ наши бунты XVII—XVIII в. со стороны, то въ основѣ этого движенія мы откроемъ соціальную причину, и цѣль движенія для насъ, когда мы смотримъ со стороны на дѣло, непремѣнно общественная, — это стремленіе найти такую форму общественной жизни, въ которой бы личность и общество не были въ антагонизмѣ, или чтобы этотъ антагонизмъ, по крайности, былъ по возможности уменьшенъ, — но эта цѣль безсознательна: сами творцы и участники движенія не знаютъ, что они творятъ; на своихъ плечахъ они чувствуютъ, что въ общественной жизни что то неладно, могутъ указать лицъ, отъ которыхъ приходится туго, но и только. Опредѣливши по своему причину зла, они начинаютъ расправляться съ нимъ «своимъ средствіемъ», и изъ этой расправы, понятно, ничего не выходитъ, кромѣ большаго усиленія врага. И, наблюдая данное историческое явленіе, мы можемъ, конечно, говорить съ своей субъективной точки зрѣнія о безсознательномъ недовольствѣ соціально-политическимъ строемъ, о стихійномъ протестѣ противъ этого строя, но говорить о политическихъ воззрѣніяхъ и идеалахъ, говорить о козацкомъ государствѣ (когда даже въ этомъ «государствѣ» шелъ разладъ между «голытьбой» и «кармазинниками»), — это значитъ извращать весь смыслъ историческихъ фактовъ.

И такъ, вотъ выходы изъ невыносимо-тяжелаго положенія, въ какое поставлена была масса въ XVII—XVIII в.: уходъ въ бѣга и примыканье къ разбойничьимъ шайкамъ, уходъ въ военную службу, мѣстные и общіе бунты. Во всѣхъ этихъ явленіяхъ психическая подчладка одна — стремленіе личности къ освобожденію отъ матеріальнаго гнета, къ вольной жизни, которая практически складывается, осуществляясь на дѣлѣ, въ безсознательную, стихійную бытовую форму — общины, артели, круга, міра. Сознательнаго отношенія къ этой формѣ нѣтъ, потому что личность видитъ вокругъ себя только личностей и не развилась до отвлеченія отъ личностей формы ихъ быта. А потому даже среди протестантовъ, на окраинахъ, эволюція стихійно-бытовой-формы естественно идетъ въ сторону крѣпостнаго режима, выражаясь сначала въ распаденіи однородной массы на «голытьбу» и «кармазинниковъ», на Козаковъ «войсковой руки» и «старшининой руки», а потомъ и въ полномъ, впослѣдствіи (и даже скоро) крѣпостномъ подчиненіи «голытьбы» «кармазинникамъ», т. е. повторяется уже отмѣченный нами выше процессъ, происходившій при первой, мирной колонизаціонной работѣ въ удѣльно-вѣчевую пору и въ началѣ московскаго періода.

Какъ ни много было, однако, въ XVII—XVIII вѣк. бродячей, бѣглой вольницы, все же она представляла меньшинство, все же за ней оставалась масса и среди этой массы выдвигались протестанты другаго рода. Чѣмъ жила эта масса, что давали ей эти другіе протестанты, куда вели ее и какъ она къ нимъ относилась? Въ бунтаряхъ протестъ безсознателенъ, цѣли элементарны до послѣдней степени, непосредственны сполна. Просторъ и воля, отсутствіе сдержки для всего, что бы человѣкъ ни дѣлалъ, — вотъ что, прежде всего, нужно. Правда, протестъ освѣщается нѣкоторымъ нравственнымъ идеаломъ, — люди выступаютъ противъ поступающихъ несправедливо, противъ дурныхъ, злыхъ личностей, портящихъ общественную жизнь. Но понятія о добрѣ и злѣ тутъ до крайности спутаны, неясны, представляются больше красными словцами, чѣмъ дѣйственнымъ началомъ жизни. Видно, что люди толкуютъ по наслышкѣ и, притомъ, больше «для разговора», чѣмъ въ серьезъ. Нравственная идея вырабатывается собственно среди массъ, спокойно сидящихъ на мѣстахъ. Тамъ, загнанная въ безъисходную пропасть, мысль работаетъ надъ созданіемъ, какъ говорятъ пессимисты, «иллюзій и фикцій» въ области теоретической, въ области міровоззрѣнія, чтобы здѣсь найти устой, который далъ бы возможность если не выдраться изъ пропасти, то, по крайней мѣрѣ, примѣниться къ ней? Въ виду общественнаго зла, сознаніе начинаетъ свою работу, прежде всего, въ области нравственныхъ истинъ. Изъ человѣка все — и добро, и зло всходитъ. Дурныхъ людей насиліемъ и самоуправствомъ не переведешь на свѣтѣ, — этотъ выводъ скоро назрѣваетъ въ умѣ человѣка на основаніи ежедневнаго жизненнаго опыта. А отсюда прямо слѣдуетъ, что нужно убѣдить человѣка перемѣнить жизнь, исправиться, «сократиться», дѣлать добро, а не зло, нужна проповѣдь нравственныхъ истинъ. Только длинный историческій опытъ, только дальнѣйшая работа сознанія на почвѣ науки, установляющая новые взгляды на человѣческую волю, на зависимость человѣческаго самоопредѣленія отъ среды, приводитъ къ сознанію важности общественныхъ формъ, ихъ вліянія на характеръ и нравственность человѣка, и къ мысли о реформѣ соціальныхъ учрежденій. Но пока сознаніе находится на антропоцентрической степени развитія, пока ученіе о свободѣ воли господствуетъ, пока люди думаютъ, что человѣкъ, личность все можетъ, что захочетъ, — до тѣхъ поръ овщественной формѣ, учрежденіямъ не даютъ никакого значенія, до тѣхъ поръ проповѣдь нравственныхъ истинъ считается единственнымъ средствомъ спасенія отъ соціальнаго зла, какъ прежде такимъ средствомъ признавался уходъ на новыя мѣста. Проповѣдь нравственныхъ истинъ, — сравнительно, значитъ, — представляетъ шагъ впередъ въ развитіи общества; это переходная ступень къ требованію общественной реформы, но, опять таки, и здѣсь еще нѣтъ мѣста общественной идеѣ, она еще не появляется, или же появляется въ зародышевомъ видѣ,, столь неопредѣленная, что рѣшительно нельзя развить изъ нея даже сотой доли тѣхъ выводовъ, какіе будутъ сдѣланы позднѣе, рѣшительно нельзя изъ нея развить дѣятельности «съ преобладаніемъ соціальной стороны».