РМ 1884 (ДО)

Глава I. Въ деревнѣ.

Барыня съ Горки (не буду знакомить васъ съ ея настоящимъ именемъ; она получила крещеніе землею, и имя, данное ей отъ прадѣдовской землицы, звучало понятнѣе, привѣтнѣе для сотни грубыхъ ушей, которымъ ничего бы не сказала ни ея фамилія, ни высокородный чинъ) съ утра ощущаетъ высочайшій подъемъ духа, который только способна дать ея жизненная обстановка. Глаза ея свѣтлы, поступь легка, голосъ звученъ, она даже хороша, а она бываетъ обыкновенно хороша только при подъемѣ духа. Дается же онъ ей рѣдко: для этого надо много тонкихъ, трудно достижимыхъ въ практикѣ, чистѣйшей пробы фактовъ. Давно, въ нѣкое лучезарное, весеннее время горячихъ порывовъ, могучихъ гимновъ и трубныхъ звуковъ, въ мою барыню запало нѣкое благодатное сѣмя и не поклевалось птицами, не заросло терніемъ. Промелькнула весна, безсильны и безумны оказались порывы, настала сѣрая непогодь, гимны и трубные звуки смѣнились органчиками съ занумерованными валиками, а доброе сѣмя, пустившее глубокіе корни, хоть и не поднялось пышною жатвой, а давало убогій, жалкій плодъ, но прочно и цѣпко держало почву ея души въ своей власти… За все, пытавшееся подточить его корни, лишить ихъ пищи и свѣта, оно платило злымъ уныніемъ, тяжкимъ недовольствомъ моей бѣдной барынѣ. А шутка ли было и питать неумирающее сѣмя! Вѣдь, оно хотѣло, чтобы барыня жива была «не хлѣбомъ единымъ», чтобы давала «мѣрою утрясенною и угнетенною», отверглась лукавствъ и корысти, выгодныхъ разсчетцевъ, суеты и тщеславія, чтобы не холодѣлъ въ ней жаръ любви къ брату, стремленіе помочь, поднять, страстная жалость къ чужимъ тяготамъ и печалямъ! А она была небогата, семейна, связана по рукамъ и по ногамъ, да и въ скорбномъ листѣ ея значился не одинъ органическій недостатокъ, не одно родовое и благопріобрѣтенное увѣчье, значительно сбавлявшія силы. Очевидно, хороша и свѣтла она могла быть рѣдко. Если ее видѣли такою, то безошибочно можно было сказать, что она или «спасала», или уразумѣла что-нибудь новое, высокое, иное развила и обобщила, — вообще, что она «совершила» что-нибудь. Бѣдная барыня! Кому еще можно уподобить ее?

Она была похожа на человѣка, начавшаго жить въ великолѣпномъ дворцѣ, съ анфиладой роскошныхъ, ярко освѣщенныхъ комнатъ, алтарями, колоннами, благоуханіями… Время, недостатокъ, горькая ошибка въ собственныхъ силахъ и средствахъ понемногу выживаютъ обладателя изъ дивныхъ чертоговъ; одинъ за другимъ гаснутъ, тускнѣютъ и холодѣютъ свѣтлые покои, гаснутъ дорого стоющіе огни, вянутъ живые цвѣты. Испуганный, обезсиленный, плохо разчитавшій хозяинъ запираетъ покой за покоемъ, покуда не очутится у себя въ передней, убитымъ, униженнымъ сторожемъ своего собственнаго, когда-то кипѣвшаго жизнью, дома. И войти-то туда онъ рѣдко смѣетъ… Холодомъ, страхомъ такъ и пахнетъ отовсюду. Вѣдь, что ни запертый покой, то когда-то дорогой мертвецъ! Такъ было и съ моей барыней. Въ мелкой, однообразной толчеѣ провинціальной жизни, въ тяжелой передрягѣ болѣзней и дѣторожденія, очутившись у себя въ передней, заваленной драгоцѣнными, скорѣе мѣшающими, чѣмъ нужными, больно надсаживающими душу «реликвіями» прошлаго, вѣчно сторожа запустѣлый домъ своей юности, барыня начала даже съ ума сходить. Ни личное счастье, ни любовь не вывозили. Въ минуту, когда начинается этотъ очеркъ, она уже нѣсколько лѣтъ жила въ деревнѣ… Жилось легче. Иногда ей казалось, что и она живетъ не безъ мысли, не безъ пользы, не безъ святаго огня въ душѣ, не безъ жертвъ, хоть скудныхъ и скромныхъ, на своихъ алтаряхъ.

Смотрите, какой свѣтлый ей вышелъ сегодня денекъ.

Время было весеннее, тугое, оскудѣвшее. Оно всегда давало моей барынѣ то, что мужъ въ шутку называлъ: «весенней гордыней». Что недосѣянныхъ полосокъ закидывалось ея чистымъ, добрымъ овсецомъ, что «пудиковъ» уносилось отъ ея амбара на плечахъ горькою нуждою! Что больныхъ толпилось на ея кухнѣ, какъ наивно сводились по вечерамъ и «закруглялись» ея счеты, съ вѣчнымъ откидываньемъ грошиковъ отъ людскаго горя! Весело звенѣли прадѣдовскіе амбарные ключи, звучно раздавался голосъ барыни по всей усадьбѣ.

А сегодня все приходитъ такое крупное, исключительное. Хмурая безземельная вдова Наталья пришла писать письмо дочкѣ въ Питеръ: «4 года забывала мать, чаю восьмушки ейнаго не выпила, пачпортъ крадучись брала, — говорила она отрывистымъ басомъ, глядя въ сторону, — а вонъ теперь сама дочку нажила, мать небось вспомнила: возьми на выкормку.... Пишите — нѣтъ тебѣ прощенья, а ребенка дѣвай куда хочешь».

А послѣ часа горячихъ увѣщаній, усердныхъ представленій, Наталья уносила на почту смягченное письмо, съ «материнскимъ благословеніемъ, на вѣки нерушимымъ» и условіями, на которыхъ соглашалась принять внучку. Затѣмъ было дано, послѣ долгаго размышленія, какое-то позволеніе тоскливо-жадно глядѣвшему мужику, позволеніе не изъ мелкихъ, потому что мужикъ окриленно побѣжалъ за лошаденкой, а барыня не то сконфузилась, не то крѣпко призадумалась… А тутъ же пришлось обрѣзать кожу съ ладони, обмывать карболкой и вычищать червей изъ раненой руки запаршивѣвшаго бурлака-боровичанина, только твердившаго во время операціи: «Охъ солнышко мое, охъ меженный мой денечекъ!»

Вотъ, смотрите: сидитъ теперь моя барыня на заваленкѣ у скотнаго двора; подлѣ нея чанъ съ квашенымъ кормомъ, прикрытый рогожей, ведерочки съ солью, месеткой; передъ нею чистенькая усадебка, весело смотрящая на майскомъ солнцѣ каждымъ вѣнцомъ новыхъ струганныхъ стѣнъ, мелкой чешуйкой драничныхъ крышъ. Ярко и жарко, несмотря на ранній часъ. Длинныя утреннія тѣни протянулись по росистой травѣ отъ липовой аллеи, отъ господскаго дома; на прохладномъ крылечкѣ сидитъ кудрявый мальчикъ и что-то стругаетъ, мурлыча пѣсенку. Сквозь деревья нестерпимымъ, искристымъ блескомъ сверкаютъ рѣчныя струи; слѣпни суетливо проносятся, чуя солнце и зной.

По двору, по узенькой, нротоптаной дорожкѣ къ погребу, бѣжитъ съ ношей миніатюрныхъ горшечковъ высокая, худенькая дѣвочка… Вотъ выбѣжала она изъ прохладной тѣни липъ и дома, на солнцѣ засверкала золотая коса до пояса, освѣтился рѣдкой красоты профиль… «Сюда, сюда иди!» — кричитъ она, оборачиваясь низкимъ, груднымъ голосомъ. «Это по росѣ-то!» — откликается откуда-то недовольный голосъ. Черезъ секунду по той же дорожкѣ бѣжитъ, переваливаясь, двухлѣтній ребенокъ. Солнце услужливо, рельефно обливаетъ свѣтомъ черную, въ кружокъ подстриженную головку, розовое личико, толстую, съ трудомъ улепетывающую фигурку, очевидно, боящуюся преслѣдованія.

А мальчикъ все мурлычитъ пѣсенку да стругаетъ, наклоняя то на одинъ бокъ, то на другой свою кудрявую голову.

«Стругай, стругай, мое дитятко, — думаетъ барыня, — а работника изъ тебя не выйдетъ… Вонъ та красавица — дѣло другое… И уродилась же на свѣтъ такая краса, — дивится мать, когда на черномъ фонѣ открытой погребной двери, лицомъ къ яркому солнцу, появляется дѣвочка. — Кажется, и солнцу-то весело лечь свѣтовой линіей на этотъ стройный носикъ, обогнуть овалъ чуднаго личика! А эти мягкіе, солнечные блики на высокъ лбу, а золотыя искры на волосахъ!»

Барыня наслаждается; любовь и нѣжность волной заливаютъ и заставляютъ биться ея сердце… «А вечеромъ и онъ пріѣдетъ, послѣ недѣли работы… О мои возлюбленные!»

Личное счастье — великая вещь, но барыня никогда не могла ухитриться освѣтить и отопить имъ свой дворецъ, не находила въ немъ ни ключей къ дверямъ его лучшихъ покоевъ, ни масла для гаснувшихъ свѣтильниковъ, ни достойныхъ жертвъ и фиміама для своихъ алтарей. Съ достойнымъ избранникомъ своего сердца, съ любимцемъ души своей — ласковымъ сынишкой, съ дочкой — красавицей на диво — она, все-таки, жила у себя въ передней и съ ноющимъ сердцемъ сторожила своихъ мертвецовъ.

Чу! что за тоненькій, уныло дребезжащій звукъ въ ржаномъ полѣ, на задворкахъ усадьбы? Чуть онъ коснулся слуха, разнѣжившейся барыни, какъ стеръ солнце и блескъ мая, обаянье дѣтской красоты и любовь и покой данной минуты, обдалъ ее мракомъ долгихъ зимнихъ ночей, пахнулъ душнымъ воздухомъ дѣтской, запахомъ сальнаго ночника. Какъ живое передъ нею — набойчатое платье, заунывное причитанье крѣпостной дѣвушки подъ сухой звукъ шевелящихся спицъ… «Ужь я что же горемычная», — несется рабскій стонъ изъ ея далекаго, проклятаго. Богомъ забытаго дѣтства. "Ты мое ли милое ладушко! — отзывается живой голосъ за скотнымъ дворомъ, и снова молчаніе… «На кого меня покинуло!» — слышится опять ближе, дрожащѣе, заунывнѣе…

Заскрипѣли «кулгачи» и черезъ секунду показалась изъ-за угла женщина-крестьянка. Лицо ея, изъ опустившагося, суроваго, глубоко озабоченнаго разомъ подтянулось, глаза приняли умильное выраженіе, губы изогнулись въ улыбку. Она направилась въ барынѣ:

— Государынька ты моя, — начала она мягко, вкрадчиво.

— А, Лукерья, — ласково сказала барыня, — садись, потолкуемъ. Съ чѣмъ пришла?

Лукерья подобрала сарафанъ и полы чистаго сѣраго кафтана, съ благоговѣйною осторожностью избѣгая прикосновенія къ барынинымъ сосудамъ.

— Охъ сольцу-то твою, охъ месеточку-то какъ бы не… — И она умѣстилась на закраинкѣ, у колодезной бадьи, звучно ронявшей тяжелыя, хрустальныя капли. — Съ чѣмъ я то пришла, съ чѣмъ пришла? — умильно вкрадывалась Лукерья, — да съ чѣмъ же, какъ не «съ горчинкой» своей, матушка ты моя!

Теперь я разскажу вамъ, что за женщина была Лукерья.

Во-первыхъ, она была не Лукерья и подъ, этимъ именемъ едва ли кто и призналъ бы ее. Она была Лушка Бѣлозериха, вдова, крестьянка деревни Овинца, деревни сѣрой, «заувѣйной», гдѣ можно было встрѣтить и лычко, и ряднину на балахончикахъ, и отсутствіе самоваровъ и сотни рубликовъ въ «коробкахъ» у молчаливыхъ, угрюмыхъ мужиковъ, умѣвшихъ улыбаться только при «господахъ». Лушка вдовѣетъ лѣтъ пять. Мужъ ея, Василій Бѣлозеръ, былъ далеко не сѣраго, заувѣйнаго типа. Попробовалъ онъ «лодокъ», по каналу, до Питера ходилъ, былъ немного бахвалъ, забубенная головушка, пилъ лихо, работалъ хорошо, но и спускалъ заработанное ловко. Ни семьей, ни хозяйствомъ онъ похвалиться не могъ. Завалящаяся девяностолѣтняя матка, братъ солдатъ, безшабашный пьянчужка, ни въ семьѣ, нигдѣ не уживавшійся, — вотъ и все тутъ. Но и отъ бабки, и отъ Василья, и отъ солдатишки-пропойцы такъ и вѣяло родимою ласкою, широкимъ весельемъ и удалью. Лушка была заботливѣе, хозяйственнѣе семьи, злая на работу баба, «скоростная», какъ называли ее сосѣдки за горячій нравъ, горячія слова. Схватывалась она часто съ мужежъ за кабакъ, за прогулы, но жили они дружно, хорошо, другъ друга любили. Четверо дѣтокъ было, одинъ къ одному: два сынка, двѣ дочки, старшей 10 лѣтъ. Лушка и красива была; такихъ чудесныхъ, темно-голубыхъ глазъ рѣдко встрѣтишь у крестьянки; лицо румяное, чистое; говорила она тоже хорошо, мѣткими старинными выраженіями и оборотами, начинающими исчезать изъ нашего деревенскаго языка. Такъ и жили Бѣлозеры, «препёхиваясь» отъ одной мели до другой, какъ живетъ большинство нашихъ крестьянъ, съ весенней нуждой и съ недоимками, «съ старостой подъ окошкомъ» и всякимъ прочимъ нашимъ деревенскимъ горемъ.

Была горячая страда. Такой ужь давно не помнили старожилы.

Рожь покраснѣла по горбамъ, сунулась колосомъ въ землю, «смоталась», какъ у насъ говорятъ; овесъ, словно жемчугъ, крупный, желтый, звалъ серпъ, а съ сѣнокосомъ не вездѣ еще справились. «Богачи» сзывали помочи.

У одного изъ нихъ, Григорья Степанова, мужика «стариннаго завѣта», крѣпкаго и съ деньгой, былъ собранъ весь Овинецъ. Работали, пили и ѣли…

Василій Бѣлозеръ перевязалъ лычкомъ кудри, балагурилъ, широчайшими взмахами косилъ траву и то и дѣло пропускалъ «чайныя чашечки» водки, а хмѣлѣть не хмѣлѣлъ. Закусили; гости-работники разбрелись отдыхать. Василій съ Лушкой улеглись на сѣновалѣ хозяина, но Василья и сонъ не бралъ, какъ не бралъ хмѣль.

— Эка ты поди, — говорилъ онъ, лежа на спинѣ и заложивъ руки за. голову, — чего, чего у кума только не запасено! Экій тесища здоровенный! Двухдуймовки, чай! Вотъ мы, Луша, такого тёсу и на гробъ себѣ не наживемъ. Смотри, какъ я помру, проси у кума самыихъ этихъ тесинъ мнѣ на домъ.

Лушка отплюнулась, огрызнулась:

— Спи лучше; это ты съ «чайныхъ-то чашечекъ» страшное такое говоришь.

— Нѣ, я не пьянъ, а соснуть — сосну. Приди разбудить…

Онъ повернулся на бокъ, подложилъ руку подъ щеку и затихъ. Лушка повертѣлась, повертѣлась, встала и пошла навѣдать ребятъ; уходя, она невольно оглянулась на здоровенныя доски, бѣлѣвшія на балкахъ. «Ишь какъ отпечаталъ, — подумалось ей: — проси мнѣ на домъ!»

Черезъ малое время, молчаливый, озабоченный хозяинъ сталъ подымать гостей-работниковъ: «Вставайте, православные, пропустите по чашечкѣ, да милости просимъ на полосу». Лушка побѣжала будить мужа: «Василій, а Василій, люди встаютъ, кумъ подымать велѣлъ». Василій не шевельнулся. Она наклонилась надъ нимъ, взяла за плечо, глянула въ лицо… Угодники Христовы! Широко открытые глаза неподвижны, ротъ чуть-чуть скосило на сторону, въ уголкѣ рта — пѣна. Лицо пожелтѣло… А лежитъ какъ легъ, даже рука подъ щекой… Ну что же? Не добромъ вспоминалъ угрюмый Григорій свою помочь: поскакали за становымъ; покуда бабы галдѣли, суетились, «отливали» водой окаменѣвшую Лушку, за подолъ которой цѣплялись перепуганныя дѣти, мужики соображали: нужно ли будетъ сторожить и потрошить? къ счастію, смерть приключилась до того на глазахъ у всѣхъ, положеніе мертвеца было столь тихо, что ни сторожить, ни потрошить не пришлось… Торопились только омыть да похоронить Василія. Время жаркое, несвободное, мертвецъ же не вылежался. Кумъ Григорій, дай ему Богъ здоровья, несмотря на сбитую помочь, далъ «самыихъ этихъ здоровенныхъ тесинъ» на домовину Василью; Лушка не сдѣлала никакого цѣннаго вклада въ деревенскую бабью хронику своимъ поведеніемъ на похоронахъ мужа. «Отливали» ее больше по кодексу, чѣмъ по необходимости. «Что камень», — говорили сосѣдки. «Ой вы, — стыдила ихъ бабушка Егориха, видывавшая виды на своемъ вѣку старушонка, ухитрившаяся схоронить шестнадцать человѣкъ дѣтей, — не видите развѣ? Баба „ужахнувшись“. Гдѣ же ей плакать?»

— И была я ужахнувшись, государынька ты моя, — разсказывала потомъ Лушка барынѣ, — ровно до глубокой осени. Рѣдко кое выду изъ ужаса, грянусь о земь, вою, по полу катаюсь, ажно дѣти изъ избы поразбѣгутся, а потомъ опять «ужахнусь» и словно каменная стану. А кругомъ-то, кругомъ! А сосѣдки, а родня-то! Ниткой не помогутъ, тебя же въ пяти водахъ переполощутъ, а на слова да на совѣты куда щедры были! Какъ заладили: «Ой, Лушка, думай ты, думай о дѣтяхъ, о домѣ думай. Чтожь ничего не думаешь?» А бабушка Егориха, царство ей небесное: «Дитятко, не думай ты ничего покуда; встань утромъ, да куда люди по „крестьянству“, туда и ты ступай, да дѣло дѣлай, какъ Богу гоже, а думать не моги: ничего тебѣ теперь не выдумать». Повѣришь, государынька, послѣ его смерти двѣ недѣли я слезинки не выронила, а какъ первый разъ заплакала — скажу тебѣ. Помню, шла я съ дѣтками съ поля; полоски у меня у одной не убраны были, въ суслонахъ стояли, а мужики грозятъ: лошадей пустимъ. Примаялась я до смередушки. Пуще дѣло вновѣ было, а особливо изгороду городить: не вбить кола, да и только! Пошли мы домой, обрала я и вилы, и что потяжельше у своихъ-то у дѣтушекъ; одной-то дала бурачекъ нести, другой — пальтушечку… Иду сзади, шатаюсь, а дѣвченочкамъ весело — щелкочутъ… А я и подумала: «А какъ-то вы бы теперь шли съ поля, мои касатушки, кабы меня, а не его, взяла мать-сыра земля?» И въ первый разъ подумала я: «Слава тебѣ, Господи, слава тебѣ, Милосердному! Я-то вытерплю, я-то вынесу»… И пала я на тропиночку…

Тутъ всегда плакали и Лушка, и барыня.

Пріубрались съ работами, деревня люднѣе стала, начались общія бабьи работы: льны да огороды. Заработали язычки, расходилась заботливая роденька… «Ой, думай, Лушка, какъ проживешь, какъ безъ мужика проживешь! Ой, не ужить, не ужить!» — твердили вдовѣ на всѣ лады. Лушка, потерявъ поддержку страды, труда до самозабвенія, заколебалась сама. Прошелъ спасительный ужасъ, поднялись страхъ и тоска, нахлынули черныя думы.

Все, что у насъ зовется множествомъ ученыхъ, модно-звучныхъ именъ, что лишаетъ докторовъ часа-другаго законнаго отдыха, задаетъ работу аптекарямъ, тревожитъ въ неурочные часы прислугу, — все испытала бѣдная баба. То дѣтей охватитъ, не насмотрится, не намилуется, то рада бы зарѣзать ихъ и съ ними въ могилу лечь; въ долгія осеннія ночи стала мужа слышать: вотъ-вотъ на крыльцо идетъ, въ сѣни; его шаги, его кашель…

Первая уступка Лушки общественному мнѣнію была та, что она призвала на житье къ себѣ деверя-солдата. "Охъ ты, дѣвка, — говорили досужія теты, — не чужой, вѣдь! Гдѣ-жь тебѣ безъ мужика? Сама разсуди: сынки малы, дѣвчонкѣ десять лѣтъ… Куда-жь ты дошла? А «пасѣка» откроется, а «староста подъ окошко»?

Пришелъ деверь, помолился, поклонилась ему до земли горькая вдова; поплакалъ солдатъ, обласкалъ сиротъ, сладилъ меньшому трещотку, передъ Царицей Небесной пообѣщалъ бабѣ за ея дѣтей жить. Недѣли три работалъ какъ муравей, сбрую чинилъ, дворъ, избу ухитилъ на зиму. Теты торжествовали; у бѣдной Лушки поотлегло на сердцѣ… Вдругъ въ одно воскресенье деверь исчезъ… Нѣтъ и нѣтъ и къ вечеру, и на другой день. Смекнула, кинулась Лушка въ клѣть — а Васильевы окорачешки, новая поддевочка, гдѣ онѣ?! Озлилась горькая, припомнили озадаченныя совѣтчицы, что Лушка баба «скоростная» и на слова горячая, а сиротинкѣ Ванѣ такъ и не пришлось носить тятиной поддевочки… Зашла къ горюшицѣ въ сумеречки бабушка Егориха и говоритъ: «Помни крѣпко и на умѣ держи одно: отца имъ не вернешь, отца имъ и не ищи, будь имъ и отецъ и мать, а силы Богъ дастъ».

Покуда злоба держалась въ бѣдной вдовѣ, какъ-то не боялась она ни пасѣки, ни старосты подъ окошкомъ. Не дала сволочить себя въ правленіе, продала овсеца въ городѣ, отдала оброкъ и подушныя, купила дѣтямъ кое-чего; старшую побаловала платочкомъ, запасла себѣ и ей теплаго на зиму, «авось еще выпилимъ съ ней дровецъ на подрядъ», погрызла взятый изъ дома кусочекъ хлѣбца и, укрывшись рогожей отъ закутившей метели, потрусила домой, оставя дровни односельчанъ, всѣ до единыхъ безъ сѣдоковъ, въ нестройной массѣ разношерстныхъ лошадокъ, брошенныхъ зипуновъ и покупокъ, у кабака на выѣздѣ и на ряду пошла вмѣстѣ съ сосѣдями. Матвѣй Ивановичъ, прикащикъ, посмѣялся, а велѣлъ вдѣлить ее «по силѣ» въ лѣсные участки, а, выдавая возчикамъ ведро водки, далъ ей отдѣльно тридцать копѣекъ. Она купила напильникъ: старый истерся весь.

Послѣднее колебаніе свое на вдовьемъ пути Лушка разсказывала барынѣ такъ:

— Отступились сосѣдки, кои порасфыркались, а кои присудили: «поживи, молъ, и такъ, коли горда, да умнѣе всѣхъ». А гдѣ я горда? Я ужь зимой чуть жива бродила, глазъ не осушала, въ лѣсу съ Машей пилю — плачу, домой иду — вою, прясть сяду — ревма реву… Тутъ и приступи ко мнѣ зять съ Лепши.... Знаешь его, государынька? Торговый, неглупый человѣкъ, — Лушка очень гордилась «торговымъ зятемъ». Онъ ходилъ каждый день «при жилетѣ и фуражкѣ», носилъ мѣдные перстни на кривыхъ и красныхъ пальцахъ, говорилъ о себѣ «мы», «намъ», торговалъ рѣшительно всѣмъ: окаменѣлыми отъ давности кренделями, яйцами, пѣтухами, клюквой, скотиной, урванной въ безвыходныя минуты у крестьянской нужды, даже живыми зайцами… Мѣтилъ въ сельскіе старосты и дровопромышленники. — Вотъ и началъ онъ: «Молода ты еще, Лукерьюшка, не проживешь безъ мужика; первое горе огорюешь — соскучишься, а тамъ на какого еще чорта тебя насунетъ… Что грѣха, что срама! Дѣтки за милостынькой, сама спустишься… И ни-ни, и не зарекайся! Не прожить такъ, не прожить… Я лучше, пока мало нешто, да до весенняго горя не дошила — сдѣлай „апробацью“, возьми мужа въ домъ… „Мы“ тебѣ совѣтуемъ любя, для „насъ“, вѣдь, все равно… А у „насъ“ ина примѣтѣ есть человѣкъ: конечно, „мы“ тебя не манимъ: пьетъ! Да кто нонѣ не пьетъ? И твой Васильюшка пилъ. Такъ-то… такъ…» И пошелъ, и пошелъ, красное ты мое солнышко, и голову мою бѣдную всю скружилъ; подумала я: аль я умнѣе всѣхъ? «Приходи, говорю, Петрій Ивановичъ, съ женихомъ, пусть моихъ сиротъ посмотритъ, да избенку со скотинкой, да меня, горюшицу, въ придачу». И взвыла и сунулась я на лавку… Уговаривалъ, уговаривалъ меня зять и ушелъ: завтра, дескать, будемъ. Я къ скотинѣ, а на деревнѣ затрезвонили въ большой колоколъ: «Лушку завтра женихъ смотрѣть придетъ, въ домъ ей дается!»

Иду это я съ подойникомъ со двора, на душѣ тоска смертная, лихорадка колотитъ всю, анъ вижу бабушка Егориха проворно таково шасть изъ избы… Я дверь толкнула, гляжу: у иконы свѣчка зажжона, а мои горькіе, мои-то родимые, всѣ четверо рядышечкомъ стоятъ, за рученьки взявшись, да какъ повалятся мнѣ въ ноги, да какъ завоютъ: «Не давай ты намъ чужаго отца, родимая матушка, пожалѣй ты насъ желанная»… А Маша моя: «Будемъ лучше вмѣстѣ жить, работать; я съ тобой за мужика пилить стану; Ваню въ овчари отдадимъ, кормилица, мамушка!» Какъ я ихъ тутъ всѣхъ охватила, какъ грянулась о земь, такъ и обмерла. Бабушка Егориха, — добрая душа! — подъ дверьми слушала, еле меня водой отлила. На другой день къ зятю отказъ послала… Посердился, покаурился — обошлось… Ванюшкѣ къ Пасхѣ ужь и жилеточку подарилъ, съ стеклянными такими пуговочками…

Съ той самой поры вдовѣетъ Лушка уже не колеблясь; ни единый эхидный языкъ не повернется сказать что про нее. «Живетъ, какъ Богу гоже.» Нажила сухой кашель, бокъ побаливаетъ…

Пропёхивается не хуже любаго мужика. Повинность, оброки платитъ, сынишку въ пастухахъ выдержала, покуда не окрѣпъ; Маша выросла удалой работницей, ладной, ловкой дѣвушкой…

Гдѣ можно урвать подходящую работку, Бѣлозериха съ дѣтьми тутъ какъ тутъ. Не валится ея доля изгороди, не протекаютъ скирды, посѣвъ ровный, что у мужика… Не брали съ нея ни гроша два страшилища нашей деревенской жизни—кабакъ и кулаки. Разъ навсегда «ужаснувшееся» сердце поставило ее высоко, высоко надъ всякимъ баловствомъ, всякимъ уклоненіемъ. Она жила заботою и трудомъ; метала зароды и парила криночки, клала заплатки и ходила на ряды, отстаивала свои права и заполоски, отгрызалась отъ обиды людской, «горѣла что свѣча неугасимая», въ вѣчномъ подвигѣ — ночномъ и дневномъ, большомъ и маломъ.

Но подвигъ этотъ совершался въ суровой, безжалостной простотѣ, безъ привѣта и поддержки. «Дивья Бѣлозерихѣ, — говорятъ сосѣди, — что ей! Кабакъ небось не разоритъ, не пропьетъ въ годъ-то гроша. А праздники теперь! Кто съ нея взыщетъ? Справляетъ, какъ хочетъ. Ишь, до „нови“ свой хлѣбъ жретъ! Что ей? Съ работы придетъ, да еще что домашняго дѣла передѣлаетъ — куда ей идти? А опять лошадь? Осьмой годъ служитъ… Бабья „берёговата“ извѣстна: у кабака не проморитъ, „трухъ-трухъ“, иди въ канюшенку… Оброки тожъ — трясется — припасаетъ… Потому баба боязливѣе и запасливѣе…»

Но Лушка была живою радостью барыни съ Горки; ея здоровые, чисто одѣтые ребята, гладкія коровы, вся въ яблочкахъ, круглая соврасая лошадка всегда подымали въ барынѣ странно-нѣжное чувство, туманили ей глаза радостными, именно радостными слезами.

— Съ какой же такой «горчинкой»? — переспросила барыня, сразу сообразивъ, что нетелка Лушки, сытая, красная нетель должна висѣть на волоскѣ. Положимъ, хлѣбъ у Лушки свой; полошимъ, она посѣялась съ помощью барыньки, да и Машка съ братомъ не зѣвали весною и напилили сажень пятнадцать короткихъ дровъ, а, все-таки, нетель была въ опасности. Податей требовали, староста уже «ходитъ подъ окошкомъ», крутой такой на сей разъ: семь денъ въ арестанской высидѣлъ, лѣсные хозяева не высылали инструкцій прикащикамъ, разсчеты за дрова затянулись. Что дѣлать? За пять рублей оброку продавай нетель…

— Я бы и не докучала тебѣ, солнышко мое, у блюла бы отъ овса съ осени, да вотъ самый этотъ овесъ съ рукъ вырвали. Пріѣхалъ стойщикъ, да староста къ нашему Егору, пили, пировали и пошли по деревнѣ овесъ подъ закладъ брать за послѣднюю четверть. Какъ такъ? Пошто не ко всѣмъ, а къ бѣднякамъ только? Поспорила я, а отказать не смѣла, — вижу Ѳедотиха идетъ ужь къ амбарушкѣ, Шубачъ покорился… Одно я смекнула: не дамъ я вамъ, винныя вы бутылки, того овса, что въ амбарѣ лежитъ… «Брызговичекъ» былъ, государынька. Рига насажена, говорю, завтра молотить буду, и представлю.... И подрадѣла же я имъ, — грубо, злобно промолвила Лушка, — что ни на есть торицы, да охвостья имъ навѣяла. Жрите, окаянные!… А все-жь со счету да разсчету сбилась. Дай пять рублей, заработаемъ… Хотѣла я у тебя Пашуткѣ на обновочку къ Варламью просить, да ужь лучше не стану: пускай въ старенькомъ, бѣло-розовенькомъ еще сей годъ межъ народомъ потрепещется. а ужь нетелки жалко… Пропехай еще на сей разъ, не сведи скотинки со двора безо времени…

Барыня слушала эту исторію о вырванномъ «винными бутылками» овсѣ во второй разъ; слушаемъ мы эти сказки совершенно хладнокровно, и даже барыня пережила пору возвышенныхъ негодованій; она посоображала: «Могу дать, кажется, — увѣряла она себя, — хорошо, что я оброкъ ея въ виду имѣла». «Сейчасъ принесу», — сказала она громко и пошла къ дому легкой, эластичной поступью. Она не шла, а «текла»; она мысленно растворяла двери одного изъ своихъ завѣтныхъ покоевъ; алтарь его не былъ пустъ: на немъ «возложена» была Лушкина красная нетелка.

— Чего у васъ просила Бѣлозериха? — спрашиваетъ у барыни скотница Прасковья, полчаса спустя послѣ описаннаго. И барыня, и она теперь уже на скотномъ дворѣ и разносятъ пареный кормъ по яслямъ и кормушкамъ. Становится все жарче, слѣпни гудятъ; того и гляди прибѣгутъ, бѣшено мотаясь, измученныя коровушки. Сухая, пышно настланная солома хруститъ подъ ногами; щели кажутся золотыми стрѣлами въ полутьмѣ двора: ласточки внезапно, безшумно влетаютъ и вылетаютъ въ сіяющее слуховое окно.

Барыня съ засученными рукавами и въ подоткнутой блузѣ поливаетъ кормъ разсоленной водой: Прасковья за нею, помѣшиваетъ его палкою.

Двѣ руки, одна бѣлая, круглая, другая громадно-толстая, темная, съ кожей, до обмана зрѣнія похожей на древесную кожу, работаютъ рядомъ.

Прасковья, на языкѣ барыни, Пашуха или вдова Маркушиха — по народному названью, одна изъ «спустившихся» на всю волость. Нѣтъ въ ея женской, крестьянской жизни чего-либо имѣющаго цѣну, чего бы она ни спустила. Скотъ, домъ, землю, себя, дѣтей, послѣднюю «шмотинку», послѣдній конецъ точи и жердь изъ надѣла, — все было спущено ею глупо, жалко, зря, что называется. Она никогда не извлекла ни мимолетной выгоды изъ спускаемаго и, вмѣстѣ съ тѣмъ, не была отчаяннымъ и разгульнымъ существомъ, которому все трынъ-трава. Нѣтъ, въ ней неотступно держались неумирающій страхъ и безсильное горе. Съ воемъ и тяжкимъ страданіемъ продавала она коровъ, отводила сыновей въ ученье, снаряжала младшихъ за милостынькой, заколачивала окна своей обрушившейся избенки, уходя въ работницы къ ближнему арендатору. Десять лѣтъ она смиренно принимала сыворотку, муку съ мякиной, да потычки съ мелкимъ надувательствомъ за невозможные, сказочные труды… И со всѣмъ этимъ горемъ, въ безъисходной работѣ она тепло, беззавѣтно, искренно, непремѣнно съ иллюзіей и чувствомъ отдавала свое огрубѣвшее, древовидное тѣло и мягкое сердце всякому, кто сказалъ ей хоть два-три участливыхъ слова. Ея безчисленныя связи не были ужь такъ низменны. «Я вѣрила, жалѣла, вѣдь». Но и въ любовныхъ связяхъ ея доля была — терпѣть и быть «попранной». Вдоволь погуляли на ея кряжистомъ тѣлѣ оглобли, дуги да кулаки ея любовниковъ. Но одно слово поласковѣе, и она все забывала. Что это было? «Рюмочка» ли своего рода послѣ тяжкихъ трудовъ, удовольствіе ли, поддерживавшее въ нѣкоторомъ равновѣсіи ея существованіе? А не то и взаправду иллюзія сердца, что вотъ любятъ, жалѣютъ? Барыня до этого добраться не могла и не умѣла. Пашуха была связана съ нею особаго рода узами. Она, т.-е. барыня, еще трехлѣтнею дѣвочкою, бережно принесенною въ избу, присутствовала на вечеринахъ Пашухи, и въ туманѣ этого воспоминанія ярко помнила, какъ та, распустивъ желтые, длинные волосы, заунывно продавала «свою красоту». Выдавала ее бабушка-барыня за дохленькаго, чахоточнаго мужичонка. Тринадцать лѣтъ работала за него и за всю семью Пашуха, выносила и родила тринадцать человѣкъ дѣтей. «Вотъ жалятся бабы, что ребятищи одолѣли, — говаривала она, — а мое дѣло каково было? Мужъ съ постели не встаетъ, а каждый годъ дѣти; злой въ чахоткѣ былъ, частенько трепалъ… И что это за болѣзнь — чахотка! И ѣстъ, и баба нужна, и драться сила есть, а работать не можетъ».

Маркушъ, наконецъ, померъ, на той же недѣлѣ пропала лошадь — увязла въ трясинѣ.

Вдова осталась съ пятью дѣтьми и кривой золовушкой Ненилой. Въ хозяйствѣ вездѣ тонко, не за что взяться; на плечахъ тринадцать лѣтъ ломовой, убившей съ корнемъ и самолюбіе, и самодѣятельность, жизни. Съ ней сразу словно прибили ярлычекъ съ надписью: ломовикъ, плата «сколько кто хочетъ». Сила въ бабѣ была великая, неистощимая, здоровье даже не желѣзное, — это обычное сравненіе казалось и слабо, и словно утонченно, — а какъ бы глыба руды, непроницаемой, несдвигаемой съ мѣста, безъ мѣры и вѣса…

Чего, чего не дѣлала она за оглодки, за десять фунтовъ муки, тряпицу, а частенько за ласку, за посулъ! И всѣмъ она вѣрила и всѣхъ боялась. И дѣтей жалѣла до баловства, покуда не проѣли они двухъ коровъ, — не имѣла силы сунуть ихъ въ люди или послать за милостынькой. А пришла неминучая, поразсовала старшихъ во что ни на есть худшія мѣста, гдѣ терпѣли сироты муку кромѣшную. А сама работала безъ отдыха да плакала безъ счету. Раздѣлилась межъ арендаторомъ и своей землицей: три дня на него, три на себя; въ страду, безъ ночнаго отдыха съ работы на работу ходила, камни на себѣ возила. У арендатора, бывало, весь-то урожай усадебный, въ кубачахъ яровой и ржаной соломы, съ дальняго гумна на плечахъ перетаскаетъ…

Полюбилась лукавому мужику «сказочная» безотвѣтная работница, сталъ онъ ее уговаривать земли рѣшиться совсѣмъ. «Да куды она тебѣ? Будетъ только въ убытокъ… оброки да правленья; переходи-ка лучше совсѣмъ ко мнѣ».... Арендаторша тоже «сдобрилась», чайкомъ напоила; въ бурачкѣ сыворотки, каждый вечеръ уносимомъ Пашухой въ видѣ «милости», выловили ея младшіе въ сей вечеръ не одинъ кусочекъ творожку… Умилилась баба!… А къ обществу подвернулся ловкій, до всего дошлый Левша, безземельный дворовый: «Присудите, православные, Маркушихѣ сдать мнѣ землю; съ нея что міръ возьметъ? Безпокойства да прижимка отъ правленья за недоимки. Въ работѣ несправна, по заполоскамъ задержка. Я же всегда съ моимъ удовольствомъ водочку каждогодно, а вносить оброки — первымъ долгомъ».

Отступилась отъ земли баба, передала въ безсрочную аренду Левшѣ, очутилась въ безъисходныхъ батрачкахъ, удержавъ, какъ тѣнь хозяйственной самостоятельности, кривящуюся избенку съ подопрѣвшими углами. Упорно ходила Пашуха года три отъ арендатора ежедневно за версту, въ осенніе дожди и зимніе заносы, ночевать въ свою хату, на свою печку, на родную лавочку, терпя ругань и срамъ за каждую, стащенную на топку, чурочку. Но провалилась родимая печурочка, сгнилъ полъ, послѣднюю дочку свела она въ няньки, заколотила окна избушки и подперла дверь коломъ.

О починкѣ избенки она и не мечтала; арендаторъ платилъ ей «кое-чѣмъ»; опредѣлить свое жалованье ей и въ мысль не приходило… Сердце только все ныло. Такъ и шла жизнь въ каторжномъ трудѣ, безсильной мукѣ о ребятишкахъ и любовныхъ связяхъ, не дававшихъ ей ни лишняго гроша, ни заступы, ни облегченія… Такою застала ее и приняла отъ арендатора барыня вмѣстѣ съ разоренной усадьбишкой, какъ нѣчто органинически съ нею связанное — не то какъ лошадь, не то орудіе хозяйственное. Барыня моя горячо прянялась поднимать и «спасать» Пашуху. Случалось ли ея чистой, цѣломудренно-щекотливой натурѣ негодовать на «уклоненія» Пашухи, ей стоило только взглянуть на монументальныя ноги бѣдной женщины, всѣ въ синихъ узлахъ и желвакахъ по выпуклымъ, что древесные корни, жиламъ, на ея мощныя ступни, спину и шею вьючной скотины, перенесшія во всѣ сорокъ лѣтъ бабьей жизни десятки тысячъ пудовъ; на эти безобразныя руки, почти не умѣвшія владѣть ни иглой, ни ножницами, и она чувствовала, что всѣ счеты и начеты нравственныхъ требованій разомъ смяты и сметены чѣмъ-то подавляюще-тяжелымъ — и смиренно склоняла голову…

— Дивья Бѣлозерихѣ! — проговорила Прасковья, переходя къ другому жолобу. — А тутъ разсаливать станете?

— Стану. Ужь тебѣ-то грѣхъ бы повторять за людьми: «дивья»; сама знаешь, дивья ли ей!

— Да я не объ горѣ, не объ работѣ говорю, а что Богъ далъ ей сердце неробкое да горячее. Она сразу круто да строго взяла… А я вотъ и работала, и горевала впятеро противъ ейнаго, а ничто въ прокъ не шло… Всѣхъ-то боялась, всѣмъ вѣрила…

— Тутъ есть еще кое-что и другое, Прасковья, — мягко замѣтила барыня.

— Знаю, знаю, объ чемъ вы это намекаете… Нѣ, нѣ, нѣ!… «Это» не причемъ тутъ. А сестру мою Акулину, вдову, помните? Помните, какъ ей, при передѣлѣ огородовъ, мужикъ, Киршей звался, руку въ плечѣ вывихнулъ, а она на его съ коломъ шла? Строгая была, горячая; какъ дѣтей выростила, какое богачество по крестьянству въ домѣ соблюла! Самый этотъ вашъ папенька, при всемъ народѣ, въ церкви ей просвирку пожаловалъ: «на, трудящаяся вдова», сказалъ. А не въ осудъ ей будь сказано, дружковъ, что лапти мѣняла. Я, бывало, покуль за мужикомъ жила, говаривала ей: «Ой Куша, да что тутъ за сласть!» А она: "Поработай-ка ты за мужика, да пошляйся-ка ты весь вѣкъ на міру, по лѣсамъ, да по кабакамъ, да по большимъ дорогамъ, и пьяная и тверезая, и днемъ и ночью, — сама мужикомъ сдѣлаешься. А Настя рожешница? Почитай съ каждымъ, кому рожки кидаетъ. А хозяйство какъ ведетъ? Какъ послѣ мужа домъ подняла, скотъ нажила? Кто ее обидитъ, аль осудитъ? Сколько разъ, не суди сестры Куши, на міръ съ коломъ ходила. Помню, какъ она отъ мужниныхъ недоимокъ отбоярилась, когда сынишку старшаго хотѣли отъ общества въ пастухи отдать. Почернѣла вся, да на старосту съ кулаками: «Деревню запалю!» Отступились, небось: «бѣды бы не нажить съ дурой-бабой, православное»; не стали, небось, утыкать поведеньемъ да дружковъ считать.