РМ 1882 (ДО)

I.Никитинъ починокъ.

Очеркъ жизни русскихъ переселенцевъ.

… Ѣду я на Аднагуловскую степь.

— Тамъ проявился какой-то невѣдомый народъ, — разсказывали мнѣ въ губернскомъ городѣ Уфѣ. — Вотъ какъ есть дикіе, такъ и они: живутъ не то въ землянкахъ, не то въ пещерахъ, и никто ихъ не видитъ.

— Что же это за люди?

— Неизвѣстно. Да вотъ что-то ужь давно о нихъ и слуха нѣтъ… Такъ надо полагать, что за лѣто они вымерли.

— Какъ вымерли?!

— Очень просто. Пришли они на степь, повыкопали себѣ эти пещеры и забились туда, какъ кроты въ норы, да всю зиму тамъ и просидѣли. А весной — Господь знаетъ отчего? — напала, говорятъ, на нихъ какая-то болѣзнь, и стали они мереть. Тогда только и выползли на свѣтъ, а то сидѣли бы они и теперь въ своихъ пещерахъ, никто бы о нихъ такъ ничего не зналъ и не вѣдалъ.

Меня сильно заинтересовали эти разсказы, и я рѣшился посѣтить Аднагуловскую степь, чтобы познакомиться съ «невѣдомыми» людьми, если найду изъ нихъ кого въ живыхъ.

Это было пять лѣтъ тому назадъ, именно въ то время, когда послѣдовало распоряженіе, которымъ ограничивалось расхищеніе башкирскихъ земель, называемое на мѣстномъ языкѣ «дешевыми покупками», а вслѣдъ за этимъ ограниченіемъ началась раздача земельныхъ участковъ на «льготныхъ условіяхъ». Обширныя пространства, представляющія дѣвственныя степи и чудные заливные луга или прекрасныя лѣсныя дачи, были разбиты на нѣсколько серій, изъ которыхъ каждая заключала въ себѣ десятки, если не цѣлыя сотни тысячъ десятинъ; каждая серія дѣлилась на участки, которые и назначались для раздачи въ видахъ награды и усиленія въ краѣ русскаго элемента. Размѣры участковъ, отводимыхъ чиновникамъ, обусловливались служебнымъ положеніемъ лица и близостью его отношеній къ завѣдывавшимъ отводомъ: кто имѣлъ крупный чинъ и ближе стоялъ къ завѣдывателямъ, тотъ получалъ большій кусокъ и въ лучшихъ мѣстахъ, и на оборотъ. Справедливость требуетъ, однако, замѣтить, что какихъ-нибудь особыхъ утѣсненій будущіе землевладѣльцы не терпѣли: лица въ большихъ чинахъ получали отъ 5.000 десят. участки, а состоящіе въ четвертомъ и пятомъ классѣ — отъ 2 до 3 тыс. и т. д., но меньше 600 десятинъ, кажется, никто не получалъ по первой серіи… Слышались, правда, жалобы на то, что чиновникамъ средней руки нарѣзки отводились въ мѣстахъ и отдаленныхъ, и дикихъ; высказывались также идеальныя желанія, что не раззорило бы казну, еслибъ участочки и покрупнѣе нарѣзывались: куда дѣвать землю-то, — ей конца краю не видать?… Говорилось также, — но это, надо полагать, скорѣе отъ вольномыслія, — что лучшіе и крупные участки, въ которые чудеснымъ образомъ попали даже корабельныя рощи, достались на долю чиновниковъ, въ Оренбургскомъ краѣ не только не служащихъ, но никогда и не бывавшихъ тамъ, и что многіе изъ мелкихъ чиновниковъ, успѣвшихъ даже обрости мохомъ, служа на одномъ мѣстѣ, совсѣмъ были обойдены, и т. п. При мнѣ лѣтомъ успѣли благополучно покончить съ первою серіей и, не медля ни мало, приступили ко второй.

— Скажите, что вы будете дѣлать съ этою землей? — спрашивалъ я новыхъ помѣщиковъ.

— Теперь станемъ ловить мужика.

— А потомъ?

— А потомъ, какъ изловимъ, посадимъ его на землю, и сиди онъ хоть до самаго дня страшнаго суда.

— То-есть вы эту землю продадите мужикамъ?

— Э, нѣтъ, зачѣмъ продавать!… Мы въ аренду ее сдадимъ. Такъ оно и для мужичка выйдетъ не обременительно: заплатитъ онъ съ десятины въ годъ всего какихъ-нибудь рублей пять или шесть, гдѣ же ему, въ самомъ дѣлѣ, взять на выкупъ денегъ? — да и намъ не будетъ обидно: какой ни-на-есть, а доходъ съ земли постоянный и вѣрный.

Только одно смущало новыхъ помѣщиковъ и кидало легкую тѣнь на свѣтлый фонъ будущаго: они не совсѣмъ довѣряли своей практичности и сомнѣвались въ быстромъ успѣхѣ «ловли» мужика; завидовали купцамъ, которые, при любезномъ содѣйствіи бывшихъ посредниковъ, такъ ловко, почти задаромъ, разнесли башкирскія Палестины и успѣли ихъ заселить крестьянами.

— Удивительное дѣло, — говаривали помѣщики изъ чиновниковъ, — какъ эти купцы умѣютъ свои дѣла устраивать: только онъ пріобрѣлъ землю и купчей еще не получилъ, а смотришь — ужь цѣлой тучей у него засѣли мужики… Впрочемъ, можетъ, и насъ фортуна не оставитъ, — переселенцевъ годъ отъ году множится.

Дѣйствительно, въ томъ же еще году переселенцевъ въ Оренбургскій край нахлынули массы. Во время моихъ перекочевокъ, я часто встрѣчалъ обозы, состоящіе изъ десятковъ подводъ, на которыхъ былъ наваленъ домашній скарбъ; тутъ же сидѣли женщины, старики и дѣти, а подлѣ телѣгъ шагали мужики и парни… Но чаще попадались мнѣ толпы пѣшеходовъ, обносившихся, какъ говорится, до послѣдней нитки и до-нельзя усталыхъ, съ страшно загорѣлыми, покрытыми толстыми слоями черной пыли, лицами и черезъ силу передвигавшихъ ногами, обутыми въ жалкіе остатки лаптей. Все имущество этихъ поселенцевъ вмѣщалось въ одной убогой телѣжонкѣ, которую еле-еле тащила тоже убогая кляча, до невозможности чалая, съ тонкими ногами и не по росту большими, оттопырившимися ушами… По всему виду и той медлительности, съ какою двигались наши странники по черноземнымъ, но пустыннымъ степямъ, скорѣе всего ихъ можно было принять за призраки или тѣни, чѣмъ за живыхъ людей…

— Куда вы, добрые люди, пробираетесь? — опрашиваешь ихъ при встрѣчѣ.

— Новыхъ земель ищемъ, — отвѣчаетъ слабымъ и едва внятнымъ голосомъ одинъ изъ толпы, берясь обѣими руками за изношенную и всю порыжѣвшую шляпу. — Не укажешь ли, кормилецъ, гдѣ по близости… Измаялись, истомились наши душеньки, ходючи съ мѣста на мѣсто…

— Да чего вы ищете, — говоришь въ недоумѣніи, — кругомъ земля?!..

— Да не про насъ. У казны, баютъ, нѣтъ земли, а хочешь — бери у купцовъ или господъ.

— Ну, у нихъ берите.

— Не подъ силу намъ: цѣной больно нажимаютъ… Притомъ и опасно…

— Чего?

— Да годъ-два не тронутъ, обстроишься ты и хозяйствомъ обзаведешься, а тамъ, глядишь, и велятъ убираться: либо самому, скажутъ, земля понадобилась, али она въ тяжбѣ, спорная… Кабы гдѣ у казны найти.

И толпа снова удалялась, не зная куда и что ожидаетъ впереди… Оглядываясь назадъ, я видѣлъ темныя фигуры, съ безсильно упавшими на грудь головами и длинными, какъ у огородныхъ пугалъ, висѣвшими руками… Но еще рѣзче выступала лохматая голова и огромныя уши несчастной клячи.

Не малаго труда стоило мнѣ отыскать Аднагуловскую степь, но послѣ долгихъ распросовъ я, наконецъ, добился результата: въ Верхне-Троицкомъ заводѣ мнѣ указали путь, и я поспѣшилъ отправиться. Запасъ моихъ свѣдѣній относительно «невѣдомыхъ» людей не много обогатился: кромѣ миѳическихъ разсказовъ, слышанныхъ мною въ Уфѣ, отъ заводскихъ жителей я еще узналъ, что на Аднагуловской степи «объявились» не «дикіе», а «какіе-то» переселенцы.

Дорога изъ завода сперва шла горами и лѣсомъ. Ѣхалъ я въ плетенкѣ — обычномъ экипажѣ, въ которомъ ѣздятъ по всей Башкиріи. Дорога была ужасная:, плетенку кидало изъ стороны въ сторону и вскидывало:, я постоянно чувствовалъ толчки и не мало требовалось съ моей стороны усилій, чтобъ усидѣть на мѣстѣ и не вылетѣть изъ экипажа. Но мой ямщикъ, весьма смышленый молодой человѣкъ лѣтъ пятнадцати, оставался совершенно равнодушнымъ ко всѣмъ подбрасываньямъ и взлетамъ: съ непостижимымъ для меня искусствомъ, онъ крѣпко держался на досчатомъ и гладкомъ, точно вылощенномъ, передкѣ и, подергивая ременными возжами, только время отъ времени покрикивалъ на лошадей:

— Но, но!… Работай!

День стоялъ теплый, но сѣрый и влажный. По обѣимъ сторонамъ тянулся лѣсъ съ пожелтѣвшими на половину листьями на березахъ и дубахъ, тихо покачивавшихъ своими уже порѣдѣвшими верхушками. Прямо чернѣла глубокая избитая колея дороги, а вверху, надъ нашими головами, сцѣпились и ползли гиганты-тучи, сквозь разорванные покровы которыхъ, мѣстами, проглядывала ласковая синева неба и робко пробивался солнечный лучъ. На все легла уже печать той своеобразной, тихой грусти, края, чувствуется, разлита бываетъ въ природѣ въ началѣ сентября мѣсяца. Непривѣтливый образъ осени всюду носился передъ глазами. Ни за нами, ни передъ нами — ни одной человѣческой души, ни одного живаго звука… И среди этой замирающей природы и безлюдья гулко отдается по лѣсу только одинъ колокольчикъ, да порою вырвется у ямщика:

— Но, но!… Пошевеливайся, молодчики!

И всякій разъ темный лѣсъ, обступившій насъ со всѣхъ сторонъ, подхватывалъ голосъ ямщика и густымъ басомъ повторялъ:.

— Но, но!… Пошевеливайся, молодчики!

Ѣдемъ… Вдругъ что-то впереди сверкнуло, точно просіяло на мгновеніе и спряталось въ лѣсной тьмѣ. Прошло двѣ-три минуты. Лошади, не слыша больше понуканій, шли шагомъ… Еще минута — и я чуть не вскрикнулъ отъ удивленія и восторга, охватившаго всѣмъ моимъ существомъ…

Передъ нами, сквозь разступившуюся лѣсную чащу, неожиданно встали и поднялись изъ пропасти, лѣпясь одна на другую, группы золотистыхъ холмовъ, а за ними, дальше, протянулись и раскинулись на необозримое пространство цѣпи горъ, вершины которыхъ вскинулись къ небу и сіяли, а другихъ — потонули въ туманѣ безконечной дали, сливаясь съ горизонтомъ. И всѣ эти холмы и горы, покрытые золотистымъ ковылемъ, казались затопленными лучами солнца и поражали величіемъ своей чистой и первозданной красоты… Въ ущельяхъ горъ и у подножія холмовъ кое-гдѣ виднѣлись пріютившіяся селенія, а надъ ними, словно жемчужныя тучки, плавали бѣлые клубы дыма, вырѣзывались зеленые острова и въ разныхъ мѣстахъ синѣли изгибы рѣки.

Мы стояли надъ бездною, на самомъ почти краю обрыва, по которому змѣею сползала дорога. Я вышелъ изъ плетенки, а ямщикъ, оставаясь на своемъ мѣстѣ и принявши почти горизонтальное положеніе, началъ осторожно спускаться въ пропасть. Спустившись благополучно, мы очутились въ обширной и длинной котловинѣ съ зыбкимъ и поросшимъ мелкою травой дномъ. Я сѣлъ, и мы поѣхали; по сторонамъ колесъ просачивалась и обильно выступала вода.

— Плоха у васъ тутъ ѣзда, — замѣтилъ я.

— Это еще что! — отозвался ямщикъ. — А вотъ какъ настоящая-то осень подойдетъ, такъ тутъ все затопитъ.

— Какъ же вы тогда ѣздите?

— Не ѣздимъ. Да тутъ на рѣдкость, коли проѣдетъ кто. Вотъ съ весны-то я впервой нонче съ тобой ѣду. А у насъ разгонъ большой, за-все ѣздятъ.

— Кто же ѣздитъ?

— Мало ли народа!… Чиновники разные, купцы, господа иногда…

— А чиновниковъ много ѣздитъ?

— Чиновника-то? — Мальчуганъ обернулся и пристально посмотрѣлъ на меня своими умными глазами. — Лошадей не напасемся. Особливо нынѣшнее лѣто совсѣмъ заодолѣлъ: и днемъ гонитъ, и ночью, и за полночь, — то и знай колокольчикъ все тенькаетъ. Никакого спокою себѣ не знаемъ. Вишь, на участки свои все катаются. И откуда, подумаешь, этого чиновника столько взялось? Удивленье!… Но, бери, вывози, работнички! — заключилъ ямщикъ, обращаясь къ лошадямъ. — Еще, еще!… Понатужьтесь маленько! Эхъ вы, молодчики!

Мы выбрались изъ котловины и неслись теперь рысцой по гладкой степной дорогѣ. Изъ-за раздвигавшихся горъ выбѣгали намъ на встрѣчу свѣжія и густыя зеленя озими, встрѣчая насъ дѣтски-радостной и стыдливой улыбкою. Группы причудливо громоздящихся холмовъ, въ ихъ кротко сіяющихъ золотыхъ покровахъ, отступали направо и точно въ нѣмомъ удивленіи прислушивались къ непривычнымъ для нихъ звукамъ нашего колокольчика. Погода незамѣтно разгуливалась; кругомъ становилось свѣтлѣй и привѣтливѣе. Изъ-за тучъ раза два уже выглядывало солнце, на нѣсколько минутъ озарявшее дивную панораму, и снова пряталось за наплывавшія облака. Неподалеку впереди показалась деревня, вытянутая въ одинъ посадъ.

— Это Николаевка, — сказалъ ямщикъ: — надызы живутъ. А вонъ, гляди, еще деревня, — не та, что у горъ, а другая, на степь которая вышла… Тамъ тебѣ лошадей смѣнять.

— Русская деревня?

— Нѣтъ, башкирская — Еындыкъ.

— А что за надызы, ты сказалъ, въ Николаевкѣ?

— Они хрещеные, въ церковь ходятъ. Только у нихъ языкъ чудной, — что ни слова, все говорятъ надысь. «Надысь, — говорятъ, — становой пріѣзжалъ недоимку выколачивать», «надысь въ волостномъ драли», — все «надысь». Заводскіе и прозвали ихъ надызами.

— Надызы эти — переселенцы?

— Переселенцы. Изъ Россіи ихъ пригнали.

— Пригнали?

— Знамо, не по своей охотѣ пришли: помѣщикъ ихъ перевелъ.

— Ты не знаешь, давно это было?

Ямщикъ задумался.

— Давно! — отвѣтилъ онъ помолчавъ и весьма серьезно. — Вотъ мнѣ шестынадцатый годъ, а я не запомню… Матушка моя сказывала, что еще и она въ дѣвкахъ, подросточкомъ была, когда надызы появились. Сколько, — разсказывала она, — реву да плачу тогда по заводу было — не приведи Господи!

— А заводу-то что?

— Какъ же! Чай, надызовъ сперва въ заводъ пригнали, — мальчуганъ опустилъ возжи и лошади пошли шагомъ, а самъ онъ перекинулъ одну ногу въ плетенку и повернулъ ко мнѣ лицо. — Весной изъ своихъ мѣстовъ поднялись, а къ намъ только къ Успеньеву дню подоспѣли: не близкая путина, може сколько тысячъ верстъ ѣхали. Наши-то, сказывала матушка, инды ужаснулись, какъ надызы къ заводу подошли…

— Чего же ужаснулись?

— А думали, что непріятель подступилъ.

— Что?!

— Да-а! Право слово. Еще гдѣ, верстъ за пять, — сказывала матушка, — такой-то ли страшный шумъ да гулъ по землѣ пошелъ, а съ той стороны, откуда этотъ шумъ, ровно облакомъ свѣтъ застило. На колокольнѣ ударили въ-сполохъ… Изъ завода, изъ домовъ всѣ повыскочили, бѣгутъ, кричатъ: «гдѣ, что?», — да какъ глянули въ сторону къ Бугульмѣ — ба-атюшки-свѣты! — этакая страсть оттуда надвигается: залегла по дорогѣ версты на четыре туча, а сама ровно какъ дымится, вытягивается да изгибается и ползетъ къ заводу, ползетъ и гудитъ, гу-удитъ… А что въ той тучѣ — распознать никакъ невозможно!… Вотъ только пономарь съ колокольни и заревѣлъ: «Непріятель идетъ! Киргизъ либо башкиръ опять возмутился!» Наши не повѣрили, а такъ порѣшили, что вѣрно это китаецъ войной на Россею идетъ… Ты, вѣдь, знаешь у насъ дѣда Ермилу? — неожиданно спросилъ меня разсказчикъ.

— Ермила Яковлевича? — Знаю.

(Замѣчу въ скобкахъ, что Ермилъ Яковлевичъ — заводскій старообрядецъ, восьмидесяти-пяти-лѣтній старикъ и большой начетчикъ.)

— Такъ дѣдъ Ермила — онъ начетчикъ у насъ изстари — въ книгахъ старинныхъ вычиталъ, что напослѣдь времени будто подымется китаецъ и покоритъ всѣ земли. А свѣтопреставленья у насъ тогда поджидали. Вотъ пономарь какъ только подалъ съ колокольни вѣсть, что непріятель подступаетъ, такъ наши въ одинъ голосъ и завопили: «китаецъ идетъ!» Начальники, какіе въ тѣ поры жили на заводѣ, выбѣжали къ народу: «братцы, говорятъ, не разбѣгайтесь, пожалѣйте вы своихъ малыхъ дѣтокъ и не покидайте завода! Хоша врагъ и грозенъ, но вы не опасайтесь, говорятъ: мы знаемъ, онъ маломощенъ и ему съ вами ни за что не совладать». Сказали — да на лошадей! «Мы, говорятъ, только до Белебея: захватимъ съ собой войско и на подмогу къ вамъ придемъ». Сказали и — укатили!… Ну, мужики сичасъ бабамъ такой приказъ: забрать всѣхъ ребятишекъ и бѣжать съ ними въ горы. А сами начали къ войнѣ изготовляться: кто ухватилъ кайло, кто ружье, кто пешню — разно; у кого какой припасъ былъ, такой тотъ и взялъ съ собой на сраженье. Изготовились живой рукой, побѣжали къ околицѣ, разбились по кучкамъ и завалились за избы. Лежатъ и поглядываютъ, — китайца-то, значитъ, все поджидаютъ. А туча по дорогѣ знай валитъ, все ближе напираетъ. Слышатъ, будто мычанье да скрипъ поднялись… Точно, погодя мало, слышатъ ужь явственно: скрипятъ телѣги, мычатъ коровы, блеютъ овцы… «Ну, — переговариваются наши, — должно цѣлая орда подступаетъ: весь скотъ съ собой гонятъ». Смотрятъ — изъ-за выступа горы словно блеснуло что… «Батюшки! — ужаснулись мужики'. — Китаецъ безпремѣнно палить зачнетъ. Вишь, онъ ужь и ружья на-готовѣ держитъ!…» Шибко перетрусили наши, да спасибо Назару Кривому — у него одинъ глазъ да зрячій, видитъ хорошо: «ратники, говоритъ, храбрые воины! А вѣдь это не китаецъ, а простые мужики на телѣгахъ ѣдутъ: вонъ у нихъ и косы за плечами». Усомнились было: какіе тутъ мужики, безпремѣнно китаецъ! — да погодя немного и сами разглядѣли: ѣдетъ по дорогѣ до трехсотъ али больше подводъ, сидятъ на тѣхъ подводахъ мужики съ косами, бабы и ребятишки, а за телѣгами и около разная скотина бредетъ… Со всѣмъ, значитъ, хозяйствомъ и домашней живностью пріѣхали. Полторы тысячи душъ народа-то!… Такъ вотъ онъ китаецъ-то какой! — засмѣялся разсказчикъ и подобралъ возжи. — Надызы!.. Ну, молодчики!

Мы подъѣзжали къ Николаевкѣ. Черезъ минуту ѣхали уже самою деревней.

— Вотъ они, надызы-то, поглядываютъ! — сказалъ ямщикъ, кивая головой на длинные ряды потемнѣвшихъ избъ, съ маленькими оконцами, изъ которыхъ поспѣшно высовывались любопытныя женскія лица и бѣлокурыя дѣтскія головки.

Вихремъ промчались мы улицей. Очевидно, мой ямщикъ хотѣлъ блеснуть въ глазахъ деревни своею юной удалью и похвастаться лошадьми. За быстротой ѣзды я могъ только замѣтить, что противъ избъ черезъ дорогу, на другой сторонѣ, въ безпорядкѣ были раскиданы амбары и погреба, у колодца по серединѣ деревни стояли два мужика, проворно скинувшіе свои шапки и отвѣсившіе мнѣ по низкому поклону, да на всемъ протяженіи улицы суетливо хлопотали около навозныхъ кучъ деревенскіе санитары — свиньи и поросята.

Выѣхавъ за околицу, ямщикъ тотчасъ же сталъ сдерживать лошадей.

— А не мало, сказывала мнѣ матушка, напримались тогда горя эти надызы, — началъ онъ. — Пока еще тепло стояло — ничего, перебивались кое-какъ, жили въ телѣгахъ да шалашахъ, а осенью подѣлали себѣ землянки, куда на зиму и поселились. Холодъ, нужду терпѣли! Только, бывало, и поѣдятъ съ малыми дѣтками, что на заводѣ посбираютъ… Много ихъ въ тѣ поры и на погостъ снесли.

— Ну, ты, кажется, выдумывать начинаешь?

— Вѣрно. Я говорю тебѣ необлыжно. Надѣлъ и усадьбы отвели имъ на другой ужь годъ. Разбили сперва на два поселка: Катериновку и Митревку, а послѣ душъ два ста въ Николаевку выселили…

— Ты мнѣ вотъ что лучше скажи, — перебилъ я: — кто на Аднагуловской степи живетъ.

— Вотъ чего не знаю, не стану я и говорить… Объ этомъ ты ужо башкиръ спроси: они — шабры, поди все знаютъ… Да теперь недалече ужь и деревня башкирская: вонъ ее всю знать… Ахъ ты, Господи! — воскликнулъ ямщикъ, — натка, какъ вдругъ солнышко взыграло!

Мальчуганъ не ошибся: да, именно «взыграло». Послѣ долгой борьбы съ непріятелями-тучами, торжествующее солнце, наконецъ, выкатило и засіяло на лазурномъ небѣ. Степь, горы и селенія — все, что въ состояніи былъ окинуть глазъ, вдругъ заулыбалось, засмѣялось радостнымъ смѣхомъ и точно понеслось съ благодарностью къ ликующему солнцу.

Кындыкъ принялъ насъ дружественно. Башкиры въ бешметахъ и высокихъ мѣховыхъ шапкахъ, заслышавъ еще издалека нашъ колокольчикъ, высыпали на улицу и ожидали нашего пріѣзда. Ухарски влетѣвъ въ деревню, ямщикъ осадилъ на всемъ скаку лошадей и громко крикнулъ:

— Салямаликумъ!

— А, малай, здорово!… Давно ты къ намъ, Андрей, не «гулялъ!» — раздавались голоса, и башкиры, пожилые и старики, пожимали руку мальчугана. — Кого привезъ?… Чиновника?

Не успѣлъ я выйти изъ моего дорожнаго экипажа, какъ одинъ изъ стоявшихъ башкиръ опрометью кинулся къ ближнему двору, схватилъ дугу, вынятилъ изъ-подъ навѣса плетенку и принялся закладывать лошадей. Мой ямщикъ калякалъ съ другими башкирами, довольно свободно изъясняясь на ихъ родномъ нарѣчіи, и по-своему объяснялъ, кто такой проѣзжій: выходило у него что-то до чрезвычайности странное и запутанное; башкиры съ напряженнымъ вниманіемъ его слушали и недоумѣвали. Наконецъ, онъ добавилъ по-русски: «изслѣдчикъ», и слушатели отлично поняли, сказавъ за-разъ и въ нѣсколько голосовъ:

— Большой, значитъ, человѣкъ!

Несмотря на свой крайне-юный возрастъ, мальчуганъ, видимо, пользовался со стороны кындыкскихъ башкиръ значительнымъ довѣріемъ и даже почтеніемъ. Они распрашивали, что дѣлается въ заводѣ, что говорятъ про башкирскія земли, нѣтъ ли какихъ слуховъ о войнѣ и проч., а нѣкоторые звали его къ себѣ пить чай.

Получивъ отъ меня прогоны, мальчуганъ поклонился, посмотрѣлъ на меня и подалъ руку.

— Ну, прощай!… Будешь коли опять въ нашемъ заводѣ, — заходи ко мнѣ въ гости: мы тебѣ будемъ рады!… А что я дорогой тебѣ разсказывалъ, это вѣрно, — ни однимъ словомъ я не слукавилъ.

Мы разстались.

Скоро были поданы новыя лошади. Ямщикъ, длинноногій и жидкій башкиръ съ выбритымъ подбородкомъ и коротко подстриженными усами надъ губой, укладывалъ въ телѣжку мои вещи и страшно суетился.

— Готово. Айда! — проговорилъ онъ весело и побѣжалъ въ избу за халатомъ.

Усѣвшись въ плетенку, я нечаянно взглянулъ на огородъ сосѣдней избы. У плетня, въ шубѣ и мѣховой шапкѣ, съ рѣшетомъ на головѣ, стояла молодая дѣвушка, съ черными густыми косами, и наблюдала за мною. Но лишь она замѣтила, что я вижу ее, быстро отпрянула, засмѣялась и куда-то моментально скрылась.

— Ай, дѣвка! — раздался голосъ выходившаго ямщика. — Убѣжала!… Ну, ты совсѣмъ?

— Тебя жду.

Башкиръ вскочилъ на передокъ, ухватилъ возжи и пронзительно взвизгнулъ.

Лошади рванули, сразу понеслись во весь духъ и колокольчикъ бѣшено залился. Башкиры вообще любители быстрой ѣзды. А на этотъ разъ надо было передъ «большимъ человѣкомъ» еще показать, что «башкуртъ» — настоящій башкиръ, а не тептярь какой-нибудь — умѣетъ ѣздить и въ часъ отмахать пятнадцать-двадцать верстъ для него ровно ничего не значитъ. Поэтому я нисколько не удивился, когда черезъ двѣ-три минуты Кындыкъ остался у насъ далеко позади, и мы стрѣлой мчались по степи, мягко освѣщенной солнцемъ и дышавшей на насъ пріятною, ласкающею теплотой.

— Такъ ты хорошо знаешь починокъ, куда я ѣду?

— Какъ мнѣ не знать, господинъ! — отозвался башкиръ. — Мы часто туда гуляемъ. Знаю я Никитичкинъ починочекъ.

— Скажи, пожалуйста, что за народъ тамъ поселился?

— А что за народъ — люди, господинъ, такіе же, какъ и мы.

— Башкиры?

— Нѣтъ! На очиночкѣ живутъ и ваши русскіе, и чувашинъ… Только чувашъ мало теперь осталось… Ай-ай, какая у нихъ весной бѣда стряслась!

И ямщикъ разсказалъ мнѣ все, что онъ зналъ о поселенцахъ, и подтвердилъ фактъ смертности… Но меня всего болѣе удивилъ тонъ разсказчика: столько искренняго участія, человѣческаго состраданія слышалось въ этомъ тонѣ… Еслибы кто подслушалъ насъ со стороны, то непремѣнно бы подумалъ, что башкиръ разсказываетъ не про чужое, а про свое горе, про свои страданія…

Во время разсказа, Абдулъ-Гани, — такъ звали башкира, — свернулъ съ торной дороги, по которой мы ѣхали, и сталъ забирать степью вправо, по направленію къ одному изъ горныхъ кряжей. Не проѣхали мы цѣлиною и двухъ верстъ, какъ Абдулъ-Гани, безъ всякой видимой причины, остановился…

— Слѣзай, — сказалъ онъ, — пріѣхали на починочекъ.

Я оглядѣлся.

Мы стояли посреди степи и кругомъ никакого признака человѣческаго жилья.

— Да гдѣ же починокъ? — спрашиваю.

Но тутъ — Богъ вѣсть откуда взялся! — передъ нами предсталъ коренастый, средняго роста мужикъ, темноволосый, съ немного загнутымъ къ верху носомъ, босикомъ, въ грубой холщовой рубахѣ и портахъ.

— Салямаликумъ! — привѣтствовалъ онъ Абдула-Гани, протягивая ему черную, точно въ перчаткѣ, мускулистую свою руку — Вотъ ихній… чувашинъ! — отрекомендовалъ мнѣ мужика Абдулъ-Гани и потомъ, повернувшись къ чувашину, заговорилъ съ нимъ по-башкирски, объясняя ему, кто я и за чѣмъ на починокъ пріѣхалъ.

Я сошелъ съ плетенки и началъ внимательно разсматривать мѣстность. Направо, въ пяти-шести саженяхъ, гдѣ мы остановились, степь круто обрывалась и дѣлала множество незначительныхъ овраговъ и буераковъ. Къ этимъ оврагамъ примыкало болото, поросшее таломъ; въ ширину оно представлялось не больше трехъ-четырехъ верстъ, но длину его опредѣлить не было никакой возможности, — оно казалось безъ конца. За болотомъ, дальше, обрисовывался горный кряжъ, мимо котораго сверкающею лентой извивалась рѣка Усень. Налѣво и прямо разстилалась степь, замыкавшаяся на горизонтѣ чуть видимыми грядами темнѣющихъ горъ. У самаго болота, по оврагамъ и буеракамъ, кое-гдѣ, примѣчались небольшіе курганы и что-то похожее на низенькій шалашъ… Вообще, видъ былъ какой-то тоскливый, мрачный… Даже солнце, сыпавшее кругомъ въ изобиліи теплые лучи, не смягчало красокъ и тоновъ… Чудилось, что здѣсь незримо носится дыханіе смерти…

— Ну, пойдемъ къ нашему старостѣ!

Я оглянулся. Меня позвалъ чувашинъ.

— Но гдѣ же починокъ?

— Да это и есть починокъ.

Мы пошли.

Не доходя нѣсколькихъ саженъ до замѣченнаго мною шалаша, мнѣ послышалась не то заунывная пѣсня, не то причитаніе по покойникѣ. Я остановился…

«Родимый батюшка,

Завезъ ты своихъ дѣтушекъ

На чужую сторонушку…»

явственно донеслись до меня слова.

— Кто это у васъ поетъ?

— Дѣвка одна, Ариной звать, — отвѣчалъ чувашинъ. — Она у насъ часто воетъ…

«На чужую, на дальнюю,

За лѣсики-то за темные,

За горушки-то за высокія,

За рѣченьки за быстрыя».

продолжала пѣвица, совершенно невидимая нами, и въ каждомъ словѣ ея, въ каждомъ звукѣ слышалось столько горькихъ слезъ и тоски…

«Всѣ люди — незнамые,

Незнамые, незнакомые.

На чужой на сторонушкѣ

Мы горькія горюшечки,

Горькія кукушечки.

Нашатаемся мы, намотаемся.

Нѣтъ-то своего теплаго гнѣздышка».

— Ай-ай, вопитъ дѣвка какъ! — протянулъ башкиръ, слѣдуя за нами съ лошадьми и, ведя подъ уздцы коренника. — Больно знать дѣвкѣ плохо… Ай-ай, плохо!…

— Чудная дѣвка! — добавилъ чувашинъ. — Засядетъ гдѣ въ буеракахъ, да и причитаетъ: чего-чего не переберетъ!… А то еще на степь уйдетъ… Куда-то все глядитъ, не спускаючи глазъ, а сама поетъ, поетъ да плачетъ… А вотъ и жилище наше, господинъ!

Чувашинъ пріостановился и показалъ на шалашъ.

— Это… шалашъ?

— У насъ это сѣни зовутся, а жилье самое подъ землею будетъ…

— Можно посмотрѣть?

— Смотри. Сколько тебѣ угодно, смотри!

— А хозяевъ мы не потревожимъ?

— Какъ можно ихъ тревожить? — Нѣ-ѣтъ… Они, чай, теперича въ могилкахъ ужь сгнили…

Я отступилъ отъ шалаша…

— Веди дальше! — съ трудомъ я выговорилъ.

Еще нѣсколько шалашей, раскиданныхъ въ-одиночку по буеракамъ… Хозяева ихъ также переселились на вѣчный покой…

— Да гдѣ же… гдѣ у васъ живые-то люди?

Слова эти, должно-быть, настолько были произнесены мною громко, что они разбудили или, правильнѣе, испугали одну живую душу…

Я увидалъ поднимавшуюся изъ-за небольшаго кургана молодую дѣвушку, въ синемъ сарафанѣ и босоногую. Поднялась она, стала и устремила на насъ свои испуганные, широко раскрытые глаза.

— Вотъ это и есть Арина, — проговорилъ вполголоса чувашинъ. — Арина, отецъ дома? — крикнулъ онъ дѣвушкѣ.

Та ни слова не промолвила. Она стояла неподвижно на одномъ мѣстѣ и смотрѣла все на насъ своими большими глазами.

— Не слышитъ… Это съ нею бываетъ: ей говорятъ, а она не слышитъ… Ну, вотъ, господинъ, тебѣ и жилая изба: наши тутъ, чуваши.

Такой же, какъ и видѣнные раньше, передъ нами шалашъ, съ открытымъ и низенькимъ, дугообразнымъ входомъ съ одной стороны.

— Сичасъ спрошу, — проговорилъ мой проводникъ и, нагнувшись, проскользнулъ въ шалашъ. — Живы ли? — окликнулъ онъ уже по-чувашски. — Гости къ вамъ идутъ.

Что отвѣчали изъ земли, я не разслышалъ.

— Ступай, — позвалъ чувашинъ, — можно.

Вотъ что мнѣ представилось: когда я осмотрѣлся, прежде всего увидѣлъ земляной спускъ, откуда несло запахомъ чего-то ѣдкаго и вмѣстѣ тяжелаго; словно въ чаду, при слабомъ мерцаніи свѣта, колыхались тамъ, въ подземельѣ, какія-то странныя тѣни. Когда я спустился по землянымъ ступенькамъ, то не сразу могъ разглядѣть, что передо мной были два живыхъ человѣческихъ существа: пожилая и высохшая вся женщина и худенькая, блѣднолицая дѣвочка лѣтъ восьми… Все помѣщеніе состояло изъ одной, если позволительно такъ выразиться, земляной комнаты въ четыре квадратныхъ аршина, съ подобіемъ глиняной печки, глиняныхъ наръ, глинянаго дивана и опрокинутою вверхъ дномъ кадкой вмѣсто стола. По стѣнамъ развѣшано сырое бѣлье, тряпки и всякая рвань. Въ печкѣ что-то тлѣлось.

— Какъ здоровы?

— Слава Богу, — заговорила по-русски, но сильно коверкая слова, женщина-привидѣніе. — Теперь ничего… Вотъ только не отстаетъ кумоха, — все бьетъ, треплетъ… А то, слава Богу, теперь все хорошо.

— Докторъ у васъ былъ?

— Былъ дохтуръ, наѣзжалъ вчера… Далъ порошки: утромъ, сказалъ, одинъ прими, а другой вечеромъ. Приняла.

— Ну, что же, по легче стало?

— Слава Богу!… Треплетъ только, не отпускаетъ… Знать мало далъ…

Воздухъ былъ до такой степени убійственный, что я поспѣшилъ оставить довольную женщину и выбраться поскорѣе на волю…

— Подемъ къ старостѣ, онъ тебѣ все разскажетъ! — звалъ меня проводникъ. — Пожалуйста, подемъ!

Я снова за нимъ послѣдовалъ, но уже нигдѣ не останавливаясь.

Староста жилъ въ маленькой, только-что построенной, избушкѣ, съ двумя оконцами и безъ крыши. Срубленная изъ тонкаго лѣса и наскоро поставленная, лѣпилась она надъ оврагомъ и глядѣла оттуда совершенною бобылкой. Ни кола, ни двора, даже лѣстницы еще не было прилажено къ двери, чтобы подняться съ воли и войти въ сѣни старостиной избы.

Мы нашли старосту лежавшимъ на сколоченныхъ и примощенныхъ къ стѣнѣ доскахъ подлѣ самой двери. При нашемъ появленіи онъ быстро соскочилъ и сталъ на ноги. Это былъ тоже чувашинъ, высокаго роста, съ короткимъ и сильно-вздернутымъ носомъ, темными волосами и бородой, лѣтъ сорока. Цвѣтъ лица у него былъ желтый, руки худыя, съ костлявыми пальцами; онъ стоялъ, выпрямившись во весь ростъ, и замѣтно дрожалъ: его била лихорадка. Я попросилъ старосту, чтобъ онъ снова легъ и не утруждалъ себя напрасно.

— Какъ можно лежать! — встревожился староста. — Я ничего теперь, слава Богу!… Ботъ только треплетъ…

— А давно треплетъ? — спрашиваю.

— Да ужь порядочно… Съ Благовѣщенья зачала трясти.

Кромѣ самого хозяина въ избѣ сидѣли на лавкѣ двѣ широколицыхъ, съ выдавшимися скулами, женщины и русоволосый крестьянинъ, съ добрымъ лицомъ и сѣрыми, грустно смотрѣвшими, глазами (отецъ Арины, какъ я потомъ скоро узналъ, переселенецъ изъ Вятской губерніи). Обѣ женщины пряли и упорно молчали; обѣ онѣ были чувашки. Я присѣлъ на козлы около постели больнаго, а мой проводникъ присусѣдился къ вятичу. Ямщикъ, привязавъ лошадей, тоже вошелъ въ избу. Не прошло и получаса, какъ я сдѣлался, видимо, своимъ человѣкомъ въ избѣ, — переселенцы охотно со мною говорили и обо всемъ разсказывали. Староста Никита Семеновичъ, въ честь котораго названъ и самый починокъ, несмотря на свою болѣзнь, оказался человѣкомъ весьма живымъ и разговорчивымъ.

На починкѣ жили русскіе и чуваши — крещеные и совершенно уже обрусѣвшіе; чуваши, за исключеніемъ женщинъ, хорошо говорили по-русски, — только мягкость въ произношеніи отличала ихъ отъ коренныхъ русскихъ. Разговоръ скоро коснулся факта переселенія.

— Прослышали мы, что на Уралѣ земли больно много, — разсказывалъ Никита Семеновичъ, усѣвшись на голой досчатой постели и, время отъ времени, сопровождая свой разсказъ безпокойными движеніями и вздрагиваніемъ всего тѣла. — Земля хорошая, воды и лѣсу — не пройдешь… Сказывали, и казна больно желаетъ, чтобы народъ шелъ: земля задаромъ лежитъ!… Думали мы, думали и удумали — идти на Уралъ. Двадцать семей насъ тогда изъ Ядринскаго уѣзда тронулось, — мы оттуда вышли. Избы продали, хлѣбъ, какой сняли, продали, скотину продали; однѣхъ лошадокъ при себѣ оставили… Время къ зимѣ шло, на дворѣ заморозки ужь начинались. Тронулись, пошли искать новыхъ земель. Сарапуль минули. Дорогой у всѣхъ спрашиваемъ: гдѣ тутъ казна землю даетъ? — «Ступайте, говорятъ, дальше: тамъ вамъ покажутъ». Идемъ дальше… Зимой подуло, снѣгъ выпалъ, все засыпало… Идемъ, опять людей спрашиваемъ: гдѣ земля отъ казны? — «Дальше, говорятъ, дальше еще ступайте: тамъ вамъ покажутъ». Идемъ дальше… Студено, вѣтеръ такой злой, до костей прохватываетъ, ребятёнки съ бабами заморозились, ревутъ… Объ Николинѣ днѣ пришли къ Красноухвимску, спрашиваемъ тамъ… «У насъ, говорятъ, земли довольно, но одна глина съ пескомъ. А вотъ, говорятъ, дальше, по ту сторону Урала, въ Шадринскомъ уѣздѣ, земля точно есть и — хорошая земля. Не мѣшкайте здѣсь и трогайтесь опять съ Богомъ: тамъ ужь вамъ покажутъ. Только держитесь, говорятъ, въ пути больше сибирской стороны: дорога тутъ прямая; она на самую эту, что вы ищете, казенную землю и приведетъ». Опять пошли, идемъ… Навстрѣчу горы, лѣса высокіе, свѣта не знать, а мы, знай, идемъ. Жутко!… Ребятишки въ дровняхъ пуще ревутъ, бабы вопятъ: «Лучше бы вы, — приговариваютъ бабы дорогою, — живыми насъ на старинѣ похоронили, чѣмъ такую надсаду, да мученье намъ принимать». Лошадки тоже изморились, мужики отощали, чуть-чуть только перемогались и плелись… Передъ масляницей пришли въ Шандринскъ.

— Но какъ же вы изъ Шадринска сюда попали?

Никита Семеновичъ вытеръ рукавомъ пестрядинной рубахи лицо, по которому выступалъ потъ, и принялся опять съ лихорадочной поспѣшностью разсказывать:

— Въ Шандринскѣ просидѣли мы до весны. Русскіе къ намъ пристали; они до насъ еще пришли. Уговорились, чтобы намъ въ одномъ обществѣ состоять и землю сообща взять. Землю намъ отвели, только земля плохая, не лучше, чѣмъ на старинѣ. Лѣсу не дали. Говорятъ: нѣтъ лѣса. Дѣлать нечего, взяли: попробуемъ, молъ, что выйдетъ. Избъ себѣ не строили, — не изъ чего было и строить, — лѣто въ шалашахъ прожили, а зиму по деревнямъ разбрелись. Сняли урожай, яровое, — на прокормъ не хватило. Пробились годъ. Видимъ — бѣда наша!… Тутъ съ купцами проѣзжими повстрѣчались. Больно насъ тѣ купцы бранили. «Дураки, — говорятъ, — дураки… Что чувашинъ, что мужикъ русскій — все одно: неотесы и сиволапы оба. Нешь можно на этакую землю садиться?… Забирайте, — говорятъ, — какіе у васъ остались тутъ животы да махайте въ Ухвимскую губернію. Вотъ гдѣ земля-то, такъ земля: въ царство небесное оттуда не захотите!» Много еще разными словами бранили насъ купцы, а напослѣдь — ничего, обошлись, и пріятственно такъ сказали: «удирайте изъ этихъ трущобъ, пока васъ тутъ не закрѣпили, и съ Богомъ ступайте въ Ухву: на любомъ мѣстѣ тамъ селитесь… Только поспѣшайте, а тамъ вамъ покажутъ». Дали намъ тѣ купцы записи, гдѣ земли хорошія и уголъ дольше. Марья Васильевна — у насъ женщина такая есть, она грамотѣ обучена — прочитала обществу эти записи: въ нихъ значатся разные купцы, у которыхъ землю задешево можно снимать… А еще раньше къ намъ слухъ былъ, что въ Ухвимской губерніи земли больно много: у казны бери, у башкиръ бери, у купцовъ… Покалякали мы промежъ себя и обществомъ порѣшили: идти въ Ухву… Меня старостой выбрали…