Записки Александра Ивановича Кошелева (1812-1883 годы)

С семью приложениями

Содержание:

От издательницы

Вступление

ГЛАВА I. (1806—1824)

Род и родители. — Детство. — Юность. — Мерзляков. — Шлецер. — Грек Байло и греческий язык. — Сверстники. — Московский университет и выход из него. — Кружок для самообразования. — А. П. Елагина

ГЛАВА II. (1825 г.)

Поступление на службу в Московский архив иностранных дел. — Сослуживцы. — Характер службы. — Литературные и философские занятия. — Внутреннее положение России в 1822—1825 годы. — 14 декабря 1825 года. — Присяга Константину Павловичу и Николаю Павловичу. — Аресты. — Коронация Николая I

ГЛАВА III. (1826—1830)

Отъезд в С.-Петербург. — Знакомства. — Служба в Министерстве иностранных дел. — Образ жизни. — Кончина Д. В. Веневитинова 1827 г. -А. С. Хомяков. — Д. Н. Блудов. — Составление Общего устава для лютеранских церквей в империи. — Д. В. Дашков. — К. А. Булгаков. — Е. А. Карамзина. — Девица Россети. — В. А. Жуковский. — Бар. Дельвиг

ГЛАВА IV. (1831—1832)

Поездка за границу. — Берлин. — Дрезден. — Веймар. — Знакомство с Гёте. — Франкфурт и Рейн. — Женева и лекции Росси. — Париж. — Лондон. — Лорд Morpeth. — Гр. А. Ф. Орлов. — Карлсбад. — Болезнь матери и возвращение в Москву

ГЛАВА V. (1833—1834)

Служба в Московском губернском правлении

ГЛАВА VI. (1835 г.)

Женитьба 4 февраля 1835 г. — Начало занятий сельским хозяйством. — Участие в откупах. — Поездка за границу. — Эмс. — Париж. — M-me Lagran-ciere

ГЛАВА VII. (1836—1848)

Служба в должности предводителя дворянства и ее характер. — Выход из откупов 1848 г.

ГЛАВА VIII. (1849—1850)

Возврат к умственным занятиям. — Первые попытки к освобождению крестьян в 1847—1850 гг. — Наше положение в 1848—1853 годах. — Так называемый славянофильский кружок. — А. С. Хомяков. — И. В. Киреевский. — К. С. Аксаков. — Ю. Ф. Самарин. — Чаадаев. — Герцен. — Учение славянофилов и западников

ГЛАВА IX. (1851—1856)

Поездка за границу и В. А. Жуковский. — Поездка в Лондон на Всемирную выставку 1851 г. — «Сборник» И. С. Аксакова. — Война с Турцией и Европой. — Смерть Николая I и вступление на престол Александра П. — «Записка о финансовых средствах России к продолжению борьбы с Турцией и Европой». — Издание «Русской беседы». — Ее значение. — Смерть И. В. Киреевского 1856 г.

ГЛАВА X. (1857—1860)

Эпоха уничтожения крепостного права. — Рескрипт 20 ноября 1857 г. — Проекты освобождения. — Журнал «Сельское благоустройство» и его прекращение от цензурных стеснений. — Рескрипт на имя рязанского губернатора 1858 г. — Работы в комитетах в звании члена от правительства. — Борьба партий. — Проект освобождения крестьян с землею. — Слабохарактерность Ростовцева. — Отъезд за границу. — Прага. — Вена. — Швейцария. — Италия. — Встреча с Кавуром. — Париж. — Брюссель. — Остенде. — Вел. кн. Елена Павловна. — Брошюра «Депутаты и Редакционные комиссии по крестьянскому делу». — Замечания на доклады Редакционной комиссии. — Отъезд в деревню. — Недовольство Редакционной комиссией. — Смерть А. С. Хомякова 1860 г. — Его личность

ГЛАВА XI.

Отмена откупной системы

ГЛАВА XII. (1861—1862)

19 февр. 1861 г. — Новые условия хозяйствования. — Зима 1861—1862 гг. — «Моск. общ. сельского хозяйства» и председательство в нем. — Брошюра о Земской думе «Какой исход для России из нынешнего ее положения?» — Книга «Конституция, самодержавие и Земская дума». — Отъезд за границу. — Бар. Гакстгаузен. — 2-я Всемирная выставка в Лондоне 1862 г. — Зима 1862—1863 г. — Семейное значение 1863 года

ГЛАВА XIII. (1863—1867) "

Положение о земских учреждениях. — Положение о крестьянах в Царстве Польском. — Учредительный комитет. — Аудиенция у Александра П. -Переезд в Варшаву. — Наместник гр. Берг. — Управление финансами в Царстве Польском. — Кн. Черкасский. — Устав о питейном сборе. — Каменноугольные копи в Домброве. — Разногласия. — Аудиенция у императора. — Первое земское собрание в Сапожке. — Бюджет Царства Польского на 1866 г. — Разработка каменного угля. — Н. А. Милютин. — Отъезд из Варшавы за границу. — Записка государю "О делах Царства Польского

ГЛАВА XIV. (1867—1870)

Земская деятельность. — Зима 1866—1867 г. — Вторники. — Продажа Николаевской железной дороги. — Рязанское земство. — Смерть кн. В. Ф. Одоевского 1869 г. — Книга «Голос из земства». — Противодействие правительства земству. — Издание журнала «Беседа» 1871 г. — Председательство на съезде мировых судей. — Комиссия по уничтожению подушного налога. — Эмс. — Париж. — Остенде. — Рязанское губернское земское собрание. — Реакция в правительстве

ГЛАВА XV. (1871—1875)

Зима 1871—1872 г. — Статьи в «Беседе» и между ними: «В чем мы нуждаемся?» — Сожжение двух книг «Беседы» и ее прекращение. — Сапожковское земство. — Книга «Наше положение» 1874 г. — Эмс. — Ю. Ф. Самарин. — Положение о народных училищах. — Крепостники, либералы и искатели мест в земстве. — Зима 1874—1875 г. — Валуевская комиссия 1873 г. — Книга «Об общинном землевладении в России», изданная в Берлине. — Дополнение к книге «Наше положение». — Знакомство с Лорис-Меликовым. — Либеральный цензор. — Земские дела в Рязанской губернии. — Александровская учительская семинария. — Смерть М. П. Погодина 1874 г. — Кончина Ю. Ф. Самарина 1875 г.

ГЛАВА XVI. (1876—1877)

Зима 1875—1876 г. — 70-летний возраст и передача хозяйства сыну. — Поездка на юг России. — Бразильский император Дон-Педро. — Зима 1876—1877 г. — Одушевление в пользу славян. — Война с Турциею. — Народное воодушевление. — Пожертвования. — Земские дела. — Сан-Стефанский мир. — Весна 1877 г. — Смерть кн. Черкасского. — Берлинский трактат. — Речь И. С. Аксакова в Славян. комитете. — Всемирная выставка в Париже 1878 г.

ГЛАВА XVII. (1878—1880)

Земские дела 1878 г. — Зима 1877—1878 г. — Политические убийства и беспорядки в администрации. — Книжка «Что же теперь делать?», изд. в Берлине. — Земские занятия. — Покушения на жизнь императора 19-го ноября под Москвою. — Взрыв в Зимнем дворце 5 февр. — Назначение Верховной комиссии. — 25-летие царствования Александра II. — Облегчение печати. — Совещания рязанского земства с министром нар. просв. о народных школах. — Записка об этом министру. — Издание газеты «Земство»

ГЛАВА XVIII. (1881—1882)

Эпоха добрых веяний. — Зима 1880—1881 г. — Статьи для газеты «Земство». — Циркуляр министра внутр. дел. — Рязанское земство. — Встреча с гр. Лорис-Меликовым за границею. — Брошюра «Где мы? куда и как идти?» — Указ 30-го мая 1882 г. о назначении гр. Д. А. Толстого министром внутр. дел и общественное настроение поэтому. — Дача в с. Волынском. — Брошюра «Что же теперь?» — Статья в «Голосе», «Наша великая беда». — Губернское земское собрание в Рязани и «Сборник статистических сведений по рязанской губернии». — Эгоисты и анархисты

От издательницы

Приложения к «Запискам Александра Ивановича Кошелева»

ПРИЛОЖЕНИЕ ПЕРВОЕ (к главе VIII «Записок»)

а) Письмо А. И. Кошелева к министру внутренних дел Льву Алексеевичу Перовскому, 1847 г. об улучшении быта помещичьих крестьян

б) Ответ Л. А. Перовского

в) Предложение А. И. Кошелева дворянству Рязанской губернии о том же

ПРИЛОЖЕНИЕ ВТОРОЕ (к главе VIII)

Статья А. И. Кошелева в «Земледельческой газете» 1847 г. «Охота пуще неволи»

ПРИЛОЖЕНИЕ ТРЕТЬЕ (к главе IX)

«Поездка русского земледельца в Англию на Всемирную выставку» Александра Кошелева. Москва 1852 г. (в сокращении)

ПРИЛОЖЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ (к главе IX)

Записка А. И. Кошелева, представленная императору Александру II в 1855 г. «О денежных средствах России в настоящих обстоятельствах»

ПРИЛОЖЕНИЕ ПЯТОЕ (к главе X)

«Записка по уничтожению крепостного состояния в России» А. И. Кошелева

I. О необходимости немедленного уничтожения крепостного состояния

II. О различных способах освобождения крестьян

III. Предполагаемые меры к освобождению крестьян

IV. Предполагаемые меры к освобождению дворовых людей

ПРИЛОЖЕНИЕ ШЕСТОЕ (к главе X)

«Депутаты и Редакционные комиссии по крестьянскому делу», брошюра А. И. Кошелева, изданная в Лейпциге 1860 г.

ПРИЛОЖЕНИЕ СЕДЬМОЕ (к главе XIII)

Записка А. И. Кошелева «О делах Царства Польского», представленная в 1866 г. императору Александру II

От издательницы

Издавая в свет «Записки» моего мужа, я считаю нужным сказать относительно их несколько слов. «Записки» свои Александр Иванович начал писать 13-го апреля 1869 года и окончил незадолго до своей кончины (1883 года ноября 12-го дня); «Записки» обнимают собою период времени с 1812 года по 1883 год, следовательно. 70 лет.

После кончины Александра Ивановича мое искреннее и вполне естественное желание было издать его «Записки» в России, т. е. дома, на своей родине, которую он всегда горячо любил и которой он честно служил до своего последнего вздоха, чему свидетельством, между прочим, служат и самые «Записки» его. Ознакомившись ближе с содержанием «Записок», оказывается, что печатание их в России при существующих теперь цензурных требованиях возможно не иначе как со многими выпусками и сокращениями.

Не желая ради цензуры искажать и сокращать «Записки» дорогого мне человека, я решила, как это для меня ни тяжело, напечатать их за границею совершенно в том виде, в каком они вышли из-под пера моего мужа. Я только позволила себе ради удобства читателей сделать разделение «Записок» на главы, предпослав каждой главе ее содержание, чего сам Александр Иванович не успел сделать. Сверх того, согласно его указанию в одном из его дневников, я сделала в его «Записки» вставки, которые взяты мною из дневников 1857, 1882, 1883 года. Затем третье приложение к «Запискам» «Поездка русского земледельца в Англию на Всемирную выставку 1851 г.» мною сокращено опущением подробностей, которые теперь утратили значение.

Как только цензурные условия нашей печати позволят, я сочту долгом издать эти «Записки» и в России.

Москва, 1884.

Ольга Кошелева.

Вступление

Бывши свидетелем многих великих событий, совершившихся в отечестве нашем, вспоминая, хотя смутно, 1812 год, сохраняя живо в памяти последние годы царствования императора Александра I и последовавшие затем происшествия, много нравственно прострадавши в тридцатилетнее царствование Николая I, принимавши более или менее деятельное участие в великих преобразованиях, которыми ознаменовалось нынешнее царствование, прослуживши в так называемом Царстве Польском более двух лет, едва ли не самых замечательных в истории нашего господства в этом крае, потрудившись посильно во вновь введенных земских и мировых учреждениях, которым горячо сочувствовал, не чуждавшись никогда литературы и положивши в эту народную сокровищницу свою малую лепту, бывши в коротких сношениях со многими замечательными людьми моего времени и оставаясь из моих сверстников одним из последних, считаю долгом писать мои записки. Решаюсь более не откладывать как потому, что начин есть уже, как говорят, половина дела, так и потому, чтобы не испытать участи некоторых из моих друзей и приятелей, которые имели то же доброе намерение, но все откладывали и — сошли в могилу, его не исполнивши. Да поможет мне Бог совершить дело, которое со временем может быть полезным.

13 апреля 1869 г.

Глава I. (1806—1824)

Род и родители. — Детство. — Юность. — Мерзляков. — Шлёцер. — Грек Байло и греческий язык. — Сверстники. — Московский университет и выход из него. — Кружок для самообразования. — А. П. Елагина

Родился 9-го мая 1806 года в Москве близ Сухаревой башни, на 1-й Мещанской улице в доме отца моего, ныне принадлежащем купцу Перлову. Род наш идет от Аршера Кошеля, выехавшего из Литвы при вел. кн. Василии Иоанновиче, служившего ему в. звании воеводы и получившего от него поместье. Дед мой был богатый человек и пользовался большим почетом в Москве, где он жил на Девичьем поле в своем доме (впоследствии принадлежавшем Мальцовым, а ныне Черняевскому училищу). Он беспрестанно задавал пиры, и в особенности когда приезжали из Петербурга сильные там люди, с которыми он был в родстве или доброй приязни. Дед мой жил так открыто и безрасчетно, что сыновьям своим, которых у него было шестеро, оставил очень много долгов; и дети должны были для уплаты их распродать имения, оставивши себе только небольшие вотчины в Рязанской и Ярославской губерниях. Отец мой, старший из сыновей, Иван Родионович, был, как 14-летний юноша, отдан на руки дяде его Мусину-Пушкину, бывшему тогда послом в Лондоне. Выучившись вскоре английскому языку, отец мой выпросил у своего дяди позволение поступить в Оксфордский университет, где и пробыл три года. Когда ему было около 20 лет, он приехал курьером в Петербург. Там он понравился кн. Потемкину, который и взял его к себе в адъютанты. Отец мой пользовался особенным благорасположением своего начальника; но когда однажды он был замечен императрицею, ради его ума и красоты, и призван был ею к себе, то светлейший тотчас командировал его во внутренние губернии, и отец мой более в Петербург не возвращался. В царствование имп: Павла он вышел в отставку с чином подполковника, женился на княжне Меньшиковой и поселился в Москве. Здесь отец мой жил скромно, занимался науками, особенно историею, и приобрел общее к себе уважение. Он имел от первой жены четырех дочерей и одного сына, умершего еще в детстве. Когда отец мой лишился первой своей жены, тогда, по истечении некоторого времени, в 1804 году он избрал себе в подруги девицу Дарью Николаевну Дежарден (Desjardins), дочь французского эмигранта, родившуюся в России и крещеную по православному обряду. От нее он имел одного сына Александра, пишущего эти строки. Отец и мать моя были люди высокого ума, большой начитанности в области французской литературы и характера, приобретшего им общее уважение.

Первое, несколько живое и определенное мое воспоминание относится к 1812 году. Семейство наше обыкновенно в мае переезжало в подмосковную, с. Ильинское Бронницкого уезда. Тут в этот злополучный год отец мой получал газеты и письма с известиями о вторжении врага в пределы отечества. Отец мой, старец под 60 лет, не допускал мысли, чтобы Наполеон мог добраться до Москвы, а тем еще менее — в ней расположиться и оттуда далее идти во внутренность империи, а потому на все убеждения моей матери в том, чтобы из подмосковной ехать куда-либо далее, отец мой отвечал шутками и отказами. Известия о Бородинской битве и об отступлении Кутузова с армиею сильно опечалили моего отца; и тогда начались приготовления к отъезду. Наконец замужняя сестра моя, остававшаяся с мужем в Москве и только что разрешившаяся от бремени, приехала к нам и привезла известие, что на следующий день французы должны вступить в Москву и что все русские власти из нее уже выбирались. Тогда решен был наш отъезд; и в день вступления Наполеона в Москву мы выехали из подмосковной и направились на г. Коломну, где едва нашли себе кой-какую квартиру; ибо из Москвы все уезжало, и многие предпочитали этот путь отступления. Большая дорога от Бронниц до Коломны была запружена экипажами, подводами, пешими, которые медленно тянулись из белокаменной. Грусть была на всех лицах; разговоров почти не было слышно; мертвое безмолвье сопровождало это грустное передвижение. Молодые и люди зрелого возраста все были в армии или ополчении; одни старики, женщины и дети были видны в экипажах, на телегах и в толпах бредущих. Воспоминание об этом — не скажу путешествии — о странном, грустном передвижении живо сохранилось в моей памяти и оставило во мне тяжелое впечатление.

В Коломне мы не могли оставаться как потому, что негде было жить, так и потому, что мародеры французские показывались уже между Бронницами и Коломною. По получении известий о московских пожарах отец мой решился ехать в Тамбов, где прежде губернаторствовал, а потом просто жил родной его брат. Из Коломны опять почти все разом тронулись, и на перевозе через Оку была страшная давка, толкотня и ужасный беспорядок. Во все время нашего переезда до Тамбова слухам, россказням не было конца; казалось, что Наполеон идет по нашим пятам. В Тамбове мы наконец поселились как должно; и тут матушка и сестра мои выучили меня читать и писать по-русски. Помню, мне было ужасно досадно, что меня не пускали в армию, и я постоянно спрашивал у матери: скоро ли мне можно будет идти на Бонапарта?

Из пребывания нашего в Тамбове осталась у меня в памяти вначале общая грусть, причиненная успехами Наполеона, а впоследствии — общая радость при получении известия об отступлении, а потом о поражении и бегстве врага. В декабре мы возвратились в нашу подмосковную, где в доме, подвалах, сараях и пр. нашли все разграбленным. Несколько дней мы пили чай из посуды, бывшей в нашем дорожном погребце и ели на деревянных блюдах и из деревянных чашек, которые брали у дворовых. Отца моего особенно огорчало то, что разграбление, как из рассказов оказалось, было произведено менее французами, чем нашими же крестьянами и некоторыми дворовыми людьми. Это было для него тем больнее, что он считал себя одним из лучших помещиков своего времени и постоянно обходился с своими крепостными людьми либерально, как и подобало человеку, воспитанному в Англии и слывшему в Москве «либеральным лордом».

Весною отец и мать поехали в Москву и меня взяли с собою. Обгорелые стены каменных домов; одинокие трубы, стоявшие на местах, где были деревянные строения; пустыри и люди, бродящие по ним, — все это меня так поразило, что доселе сохраняю об этом живое воспоминание. Вскоре мы возвратились в деревню. Тут и мать, и отец занялись моим обучением. Отец учил меня русскому языку и слегка географии и истории; мать учила меня французскому, а дядька-немец — немецкому языку. Я сильно полюбил чтение; так к нему пристрастился, что матушка отнимала у меня книги. Особенно сильное действие произвела на меня вышедшая в свет в 1816 году Карамзина «История Государства Российского». Из сперва вышедших восьми томов я сделал извлечение, которое заслужило одобрение моего отца. 7-го ноября 1818 года я имел несчастие его лишиться. Я очень жалел о нем; но еще более сокрушался о матери, которая была глубоко поражена этим горем и постоянно со слезами о нем вспоминала и говорила.

Лето мы проводили в деревне, а зиму в Москве. Когда мне минуло 14 лет, то матушка моя вместо обыкновенных второстепенных учителей дала мне профессоров. Двое из них имели на мое образование сильное действие: Мерзляков по русской и классической словесности и Шлёцер по политическим наукам. Мерзляков бывал иногда великолепен, но, к сожалению, часто ленился, и нередко любимый им «ерофеич» связывал его язык и путал его понятия до того, что он вовсе не мог преподавать. В хорошие дни он прекрасно объяснял свойства русского языка и приохочивал к древним классикам. Это и побудило меня учиться по-гречески сперва у кандидата университета В. И. Оболенского, а потом у грека Байло, человека очень образованного, издавшего в Париже на счет братьев московских греков Зосимов нескольких классиков (Плутарха, Исократа и др.). Успехи мои в греческом языке были таковы, что я стал читать греческих классиков почти без лексикона, знал наизусть первую песнь «Илиады», перевел несколько книг Фукидидовой истории Пелопонесской войны и много отрывков из Платоновой республики, а Ксенофонта читал, как будто он писал по-русски. Латинский язык я знал порядочно; но он остался для меня языком мертвым. Особенно помогло мне в усвоении греческого языка то обстоятельство, что Байло говорил со мною по-новогречески. После двух — трех лет я выражался на новогреческом наречии довольно свободно. Древний греческий язык мне нравился, и по собственной его красоте, и потому, что его простой, естественный склад речи казался мне очень схожим с славянским и даже русским слогом. Это и заставило меня много переводить с греческого на русский язык.

Шлёцер, хотя немец, следовательно, человек мало живой и большой теоретик, вводил меня в немецкую науку, и этим он был для меня весьма полезен. Он познакомил меня с Геереном и вообще пристрастил меня, к немецкой литературе. Сам Шлёцер был человек очень умный, очень ученый и весьма общительный. Я ожидал с нетерпением его уроки, которые вместо полутора часа продолжались и два и три часа.

В это время, т. е. в 1820-22 годах, познакомился я с некоторыми сверстниками, которых дружба или приязнь благодетельно подействовала на дальнейшую мою жизнь. Первое мое знакомство было с И. В. Киреевским. С ним мы познакомились на уроках у Мерзлякова. Мы жили на одной улице (Большой Мещанской) в первых двух домах на левой руке от Сухаревой башни. Часто мы возвращались вместе домой; вскоре познакомились наши матери; и наша дружба росла и укреплялась. Меня особенно интересовали знания политические, а Киреевского — изящная словесность и эстетика; но оба мы чувствовали потребность в философии. Локка мы читали вместе; простота и ясность его изложения нас очаровывала. Впрочем, все научное нам было по душе, и все нами узнанное мы друг другу сообщали. Но мы делились и не одним научным — мы передавали один другому всякие чувства и мысли: наша дружба была такова, что мы решительно не имели никакой тайны друг от друга. Мы жили как будто одною жизнью.

Другое мое знакомство, превратившееся в дружбу, было с кн. В. Ф. Одоевским. С ним мы вскоре заговорили о немецкой философии, с которою его познакомили возвратившийся из-за границы профессор М. Г. Павлов и И. И. Давыдов, заведывавшии университетским пансионом, в котором воспитывался кн. Одоевский. Кроме того, в это же время я сошелся с В. П. Титовым, СП. Шевыревым и Н. А. Мельгуновым. Здесь я упоминаю о них только мимоходом, потому что впоследствии об этих сверстниках я буду иметь случай говорить обстоятельнее.

В сентябре 1822 года я поступил в Московский университет по словесному факультету. Тут я слушал лекции Мерзлякова — о словесности, Каченовского — о русской истории, Гейма — о статистике, Давыдова — о латинской словесности и Двигубского — о физике. Эти лекции оставили во мне мало живых воспоминаний: профессора читали, а мы их слушали только по обязанности. Возбудительного, животворного они нам ничего не сообщали. — Тут познакомился я с М. П. Погодиным; но в это время мы мало близились; ибо он уже выходил из университета, а я туда только поступал; но хорошо помню, что он был отличным студентом и всегда славно отвечал на вопросы профессоров. Ведь тогда профессора хотя читали и говорили, однако вместе с тем и предлагали слушателям вопросы, как то теперь делается в средних и низших учебных заведениях.

В следующем, т. е. 1823 году, Совет университета сделал постановление, в силу которого студенты должны были слушать не менее восьми профессоров. Это нас, студентов, сильно раздражило и даже взбесило, и многие не захотели подчиниться такому распоряжению. Тогда нас, «бунтовщиков», призвали в правление, и ректор А. А. Прокопович-Антонский объявил нам, что если мы вольнодумничаем и не хотим исполнить требование Совета, то должны выйти из университета. Мы доказывали ректору невозможность с пользою, т. е. с надлежащими приготовлениями, слушать восемь курсов; но он твердил свое и выражался так повелительно и даже дерзко, что иные покорились воле начальства, а человек десять (и я в том числе) подали просьбы об увольнении из университета.

Освободившись от университета, где мы мало учились и много времени тратили напрасно, я налег на чтение и возобновил уроки у Мерзлякова, Шлёцера и других преподавателей, которые мне живо передавали разные знания. В это время особенно полезною была для меня дружба с И. В. Киреевским, с которым мы занимались вместе и друг друга оживляли и поощряли. Всего более занимали нас немецкие философские сочинения. Около этого времени мы познакомились с даровитым, весьма умным и развитым Д. В. Веневитиновым, к прискорбию, рано умершим. Немецкая философия и в особенности творения Шеллинга нас всех так к себе приковывали, что изучение всего остального шло у нас довольно небрежно, и все наше время мы посвящали немецким любомудрам. В это время бывали у нас вечерние беседы, продолжавшиеся далёко за полночь, и они оказывались для нас много плодотворнее всех уроков, которые мы брали у профессоров. Наш кружок все более и более разростался и сплотнялся. Главными самыми деятельными участниками в нем были: Ив. В. Киреевский, Дм. Веневитинов, Рожалин, кн. В. Одоевский, Титов, Шевырев, Мельгунов и я. Этим беседам мы обязаны весьма многим как в научном, так и в нравственном отношении. Не могу также не упомянуть здесь о благодетельном влиянии, которое имели на меня и Киреевского наши матери, т. е. моя и его, Авдотья Петровна Елагина, друг Жуковского, женщина высокообразованная и одаренная чрезвычайно любящим сердцем. Они руководили нами очень умно, давая нам полную свободу в выборе и предметов для занятий и наших приятелей. Они были между собою дружны и действовали заодно ко благу своих детей.

В 1824 году мы держали с Киреевским экзамен в университет, требовавшийся указом 1809 года для поступления на службу. Много забавных воспоминаний оставил в нас этот экзамен. В статистике, за кончиною профессора Гейма, экзаменовал нас Мерзляков, который столько же мало ее знал, сколько обстоятельно и весьма педантически ее знал покойный Гейм. Цветаев экзаменовал в политической экономии, едва знавши первые начала этой науки. Председательствовал на экзамене ректор Антонский, недовольный моим «вольнодумным» (так он выражался) выходом из университета. Он всячески ко мне придирался; мне удавалось очень ловко ему отвечать и из этого выходили презабавные сцены. По окончании наших испытаний возник между профессорами важный спор о значении слов «весьма» и «очень». Цветаев, у которого Киреевский брал уроки римского и естественного права и политической экономии, хотя и с небольшим успехом, хотел написать Киреевскому «весьма хорошо», а мне, хорошо знавшему эти науки, но не бравшему уроков у Цветаева и даже во время экзамена неоднократно его одурачивавшему, он думал написать «очень хорошо». Тогда Мерзляков вступился за меня, и после долгих споров решено было написать и тому и другому одинаковую аттестацию.

Глава II. (1825)

Поступление на службу в Московский архив иностранных дел. — Сослуживцы. Характер службы. — Литературные и философские занятия. — Внутреннее положение России в 1822—1825 годы. — 14 декабря 1825 года. — Присяга Константину Павловичу и Николаю Павловичу. — Аресты. — Коронация Николая I

По окончании экзамена и я и Ив. В. Киреевский поступили на службу в Московский архив иностранных дел. Мое вступление было очень оригинально. После кончины моего отца попечителем надо мною, по просьбе моей матери, был дядя мой и друг моего отца Родион Александрович Кошелев, который жил в Петербурге и пользовался особенною дружбою Александра I. По просьбе дяди последовало высочайшее повеление об определении меня на службу по упомянутому архиву. Такое необыкновенное определение на службу произвело сильное впечатление на начальника архива А. Ф. Малиновского, который, узнавши, что я, вместе с матушкою, нахожусь в деревне, в Сапожковском уезде Рязанской губ., и, будучи обязан в месячный срок рапортовать об исполнении высочайшего повеления, решился не тревожить моей матушки и меня и по эстафете передал Сапожковскому уездному суду приведение меня к присяге на верность службе. Уездный суд в это время был не в городе, а в уезде — на меже, в с. Кравском. Такое необычайное поручение и странный чин актуариуса (14-го класса), коим я был определен, свели почти с ума уездный суд. Судья (г. Ремизов) и его товарищи не знали ни как принять такого высокого сановника, ни как достойно исполнить такую чрезвычайную, на них возложенную, обязанность. Как теперь вижу смущение, страх и неловкость этих уездных властей в таком экстренном случае и не могу забыть их радости и поздравлений, когда это великое дело было наконец совершено.

В архив почти одновременно поступили, кроме Ив. Киреевского, Дм. и Алек. Веневитиновы, Титов, Шевырев, Мельгунов, С. Мальцов, Соболевский, двое кн. Мещерских, кн. Трубецкой, Озеров и другие хорошо образованные московские юноши. Служба наша главнейше заключалась в разборе, чтении и описи древних столбцов. Понятно, как такое занятие было для нас малозавлекательно. Впрочем, начальство было очень мило: оно и не требовало от нас большой работы. Сперва беседы стояли у нас на первом плане; но затем мы вздумали писать сказки так, чтобы каждая из них писалась всеми нами. Десять человек соединились в это общество, и мы положили писать каждому не более двух страниц и не рассказывать своего плана для продолжения. Как между нами были люди даровитые, то эти сочинения выходили очень забавными, и мы усердно являлись в архив в положенные дни — по понедельникам и четвергам. Архив прослыл сборищем «блестящей» московской молодежи, и звание «архивного юноши» сделалось весьма почетным, так что впоследствии мы даже попали в стихи начинавшего тогда входить в большую славу А. С. Пушкина.

В это же время составилось у нас два общества: одно литературное, а другое философское. Первое под председательством переводчика «Георгик» СЕ. Раича (Амфитеатрова) собиралось сперва в доме Муравьева (на Большой Дмитровке, где помещалось Муравьевское военное учебное заведение и где впоследствии были училище проф. Павлова, Дворянский клуб и лицей г.г. Каткова и Леонтьева), а потом на квартире сенатора Рахманова, при сыне которого Раич был воспитателем. Членами этого общества были: Ф. И. Тютчев, Н. В. Путята, кн. В. Ф. Одоевский, В. П. Титов, С. П. Шевырев, М. П. Погодин, Ознобишин, Томашевский, Алек. С. Норов, Андр. Н. Муравьев и многие другие. Наши заседания были очень живы и некоторые из них даже блестящи и удостаивались присутствия всеми любимого и уважаемого московского генерал-губернатора кн. Д. В. Голицына, Ив. Ив. Дмитриева и других знаменитостей. Тут изящная словесность стояла на первом плане; философия, история и другие науки только украдкой, от времени до времени, осмеливались подавать свой голос. Мне удалось там прочесть некоторые переводы из Фукидида и Платона и отрывки из истории Петра I, которою тогда я с любовью занимался.

Другое общество было особенно замечательно: оно собиралось тайно, и об его существовании мы никому не говорили. Членами его были: кн. Одоевский, Ив. Киреевский, Дм. Веневитинов, Рожалин и я. Тут господствовала немецкая философия, т. е. Кант, Фихте, Шеллинг. Окен, Гёррес и др. Тут мы иногда читали наши философские сочинения; но всего чаще и по большей части беседовали о прочтенных нами творениях немецких любомудров. Начала, на которых должны быть основаны всякие человеческие знания, составляли преимущественный предмет наших бесед; христианское учение казалось нам пригодным только для народных масс, а не для нас, любомудров. Мы особенно высоко ценили Спинозу, и его творения мы считали много выше Евангелия и других священных писаний. — Мы собирались у кн. Одоевского, в доме Ланской (ныне Римского-Корсакова в Газетном переулке). Он председательствовал, а Д. Веневитинов всего более говорил и своими речами часто приводил нас в восторг. Эти беседы продолжались до 14 декабря 1825 года, когда мы сочли необходимым их прекратить как потому, что не хотели навлечь на себя подозрение полиции, так и потому, что политические события сосредоточивали на себе все наше внимание. Живо помню, как после этого несчастного числа кн. Одоевский нас созвал и с особенною торжественностью предал огню в своем камине и устав и протоколы нашего общества любомудрия. Но возвратимся несколько вспять и расскажем о положении дел в последние годы царствования императора Александра I.

Смутно вспоминаю я о либеральных толках, бывших в 1818—1822 годах, особенно между военными, возвратившимися из Франции после событий 1812—1815 годов; но очень положительно и ясно сохранились в моей памяти жалобы на слабость императора Александра I в его отношениях к Меттерниху и Аракчееву. И старики, и люди зрелого возраста, и в особенности молодежь, словом, чуть-чуть не все беспрестанно и без умолка осуждали действия правительства, и одни опасались революции, а другие пламенно ее желали и на нее полагали все надежды. Неудовольствие было сильное и всеобщее. Никогда не забуду одного вечера, проведенного мною, 18-тилетним юношею, у внучатного моего брата Мих. Мих. Нарышкина; это было в феврале или марте 1825 года. На этом вечере были Рылеев, кн. Оболенский, Пущин и некоторые другие, впоследствии сосланные в Сибирь. Рылеев читал свои патриотические думы; а все свободно говорили о необходимости d’en finir avec ce gou-vernement [покончить с этим правительством (фр.)]. Этот вечер произвел на меня самое сильное впечатление; и я на другой же день утром сообщил все слышанное Ив. Киреевскому, и с ним вместе мы отправились к Дм. Веневитинову, у которого жил тогда Рожалин, только что окончивший университетский курс с степенью кандидата. Много мы в этот день толковали о политике и о том, что необходимо произвести в России перемену в образе правления. Вследствие этого мы с особенною жадностью налегли на сочинения Бенжамена Констана, Рое-Коллара и других французских политических писателей; и на время немецкая философия сошла у нас с первого плана.

Никогда не забуду того потрясающего действия, которое произвели на нас первые известия о 14 декабре. Хотя уже знали, что император Александр I скончался, что скрывали его смерть, что в Петербурге в правительственной сфере происходили толки и переговоры и что в обществе было сильное волнение, однако известия об явном бунте нас сильно поразили: слова стали переходить уже в дела.