РМ 1880 (ДО)

Исторія козачества въ памятникахъ южно-русскаго народнаго пѣсеннаго творчества.

Народная поэзія, касаясь періода козачества, можетъ быть классификована, сообразно историческимъ явленіямъ, на слѣдующіе циклы или разряды.

1. Борьба козачества съ могамеданскимъ міромъ. Она выразилась:

а) Рядомъ козацкихъ походовъ на Чорное море; которыхъ послѣдствіями были набѣги на приморскіе турецкіе и татарскіе города;

б) Столкновеніями козаковъ съ крымскими, ногайскими, буджацкими татарами на степяхъ;

в) Нападеніями мусульманъ на жилыя мѣстности Южной Руси.

2. Борьба южнорусскаго народа съ Польшею.

3. Внутреннія общественныя явленія, возникшія вслѣдствіе борьбы съ Польшею.

1. Борьба съ магомеданскимъ міромъ.

а) Морскіе козацкіе походы.

3

Козацкіе морскіе походы были нѣкогда очень громки и производили много шума даже въ отдалѣнныхъ странахъ Европы. Кромѣ указаній у многихъ историковъ онаго времени, свидѣтельствомъ важнаго значенія козацкихъ и морскихъ походовъ для своего времени могутъ служить отдѣльныя сочиненія, издававшіяся спеціально о козацкихъ подвигахъ на языкахъ странъ, по географическому своему положенію очень далекихъ отъ театра описываемыхъ событій. Понятно, какъ важно и любопытно видѣть, какъ отражались эти событія въ поэтическихъ памятникахъ туземнаго южнорускаго населенія.

Скажемъ прежде всего, что и въ этомъ циклѣ народная память не всегда сходится съ нисанною исторіею. Иногое, что прославлено историками, остается для народа неизвѣстнымъ, и о многомъ, что народъ прославляетъ, трудно бываетъ докопаться въ писанныхъ историческихъ матеріалахъ.

Изъ думъ, которыхъ содержаніе касается козацкихъ морскихъ походовъ — самая распространенная дума объ Олексѣѣ Поповичѣ. Очевидно — это имя полумиѳическаго древняго витязя, являющагося въ великорусскихъ былинахъ подъ именемъ Алеши Поповича, одного изъ богатырей Владимира Краснаго Солнышка, а въ лѣтописныхъ спискахъ подъ именемъ Александра Цощовдча, который является то витяземъ Владимира, то гораздо позже при описаніи битвъ Мстислава Удалаго съ суздальцами. Это древнее имя перешло и въ малорусскую поэзію козацкихъ временъ и прилѣпилось къ думѣ, принадлежащей по своей основной идеѣ къ разряду религіозно нравственныхъ, когда пѣвецъ, распѣвая ихъ предъ народомъ, имѣлъ цѣлію возбудить у слушателей благочестивыя размышленія о наградѣ за добродѣтели и карѣ за пороки. Дума переноситъ насъ на Черное море. Тамъ плаваютъ козацкія суда. Вотъ на бѣломъ утесѣ жалобно кричитъ птица, называемая въ думѣ соколомъ-бѣлозоромъ; крикъ ея предвѣщаетъ бѣду. Поднимается буря. Козацкая флотилія разбилась на три части. Одну часть дунайское гирло забрало, другая занесена въ агарскую (по другому варіанту въ арабскую) землю, а третья тонетъ посреди Чорнаго моря. Тамъ былъ козацкій гетманъ, названный въ однихъ варіантахъ — Грицько Коломыйченко, а въ другихъ — Грицько Зборовскій. Былъ тамъ и войсковой писарь Олексѣй пирятинскій поповичъ. Козацкій предводитель, видя приближеніе послѣдней минуты для всѣхъ, находившихся съ нимъ на суднѣ, съ возвышеннаго мѣста объявляетъ, чтобы всѣ исповѣдывали свои грѣхи Богу, Чорному морю, всему днѣпровскому войску и ему, кошевому атаману, такъ какъ вѣрно бѣдствіе посылается теперь на всѣхъ за тяжелые грѣхи кого-нибудь изъ нихъ. Пусть всѣ принесутъ покаяніе, а тотъ, кто окажется грѣшнѣе всѣхъ прочихъ, пусть самъ бросится въ море ради избавленія всего войска отъ гибели. Всѣ молчали никто не вспомнилъ за собою тяжкихъ грѣховъ; къ удивленію всѣмъ, войсковой писарь Олексѣй Поповичъ проситъ бросить его въ море, какъ самаго грѣшнѣйшаго. Какъ — говорятъ ему: — ты берешь въ руки св. писаніе и насъ, простаковъ, наставляешь всякому добру, кйкъ же на тебѣ лежитъ больше грѣховъ? Олексѣй Поповичъ объявляетъ, что онъ, выѣзжая въ походъ изъ города Пирятина, не принималъ благословенія отъ родителей, ссорился съ братомъ, отнималъ хлѣбъ-соль у сосѣдей, разъѣзжая по улицамъ верхомъ, толкалъ стременами вдовъ и дѣтей и не снималъ шапки передъ церковію, храмомъ Божіимъ. Не волны это — заключаетъ Олексѣй свою исповѣдь — не волны поднимаются на Чорномъ морѣ, караетъ меня отцовская и материнская молитва.

Тутъ (по варіантамъ; записанному нами въ Харьковѣ, и по тому, который напечатанъ въ сборникѣ Максимовича) чистосердечное покаяніе тотчасъ оказываетъ свое спасительное дѣйствіе: буря утихаетъ, и козаки, всѣ цѣлые, съ своимъ судномъ пристаютъ къ острову Тендреву. Но по варіанту, сообщенному намъ г. Котляревскимъ, и записанному съ устъ народа не позже начала нынѣшняго столѣтія, — вслѣдъ за исповѣдью Олексѣя Поповича, гетманъ возводитъ его на чердакъ и приказываетъ обрубить ему на правой рукѣ палецъ — мизинецъ, и море, поглотивши спущенную въ него кровь — утихаетъ. Такимъ образомъ, по этому варіанту, который старѣе прочихъ, въ чисто христіанской идеѣ о силѣ покаянія предъ Богомъ примѣшивается идея уже чисто-языческая: умилостивленіе человѣческою кровію разъяренной морской пучины.

Во всѣхъ указанныхъ варіантахъ спасенные отъ гибели козаки выходятъ на берегъ. Олексѣй Поповичъ беретъ въ руки св. писаніе и произноситъ нравоученіе — главнынъ образомъ онъ велитъ почитать родителей и слушать ихъ, потому что ихъ молитва вынимаетъ человѣка изо дна морскаго, искупляетъ отъ смертныхъ грѣховъ, вездѣ оказываетъ помощь — и на сушѣ и на морѣ.

Имя древняго русскаго богатыря, преобратившагося въ пирятинскаго поповича, привилось, однако, повидимому, случайно къ идеѣ, составляющей суть этой думы. Есть подобнаго содержанія дума, въ которой нѣтъ и намека на Олексѣя Поповича. Мы знаемъ три варіанта этой думы: одинъ напечатанъ въ Запискахъ о Южной Руси Кулиша, (см. т. I. стр. 29) Другой — въ Сборникѣ Лукашевича: Малорусскія и червонорусскія думы и пѣсни (стр. 61) третій — записанный отъ кобзаря Вересая и напечатанный въ I-мъ томѣ Записокъ Юго-западнаго Отдѣла русскаго Географическаго Общества (стр. 5). По всѣмъ тремъ вариантамъ въ этой думѣ, вмѣсто Олексѣя Поповича, дѣйствуютъ два брата: они не вызываются броситься въ море; нѣтъ здѣсь и гетмана, который приглашалъ бы козаковъ исповѣдываться и добровольно броситься въ пучину, — они просто признаютъ только поднявшуюся на морѣ бурю — карою за свои грѣхи и пересчитываютъ ихъ нѣсколько подробнѣе, чѣмъ Олексѣй Поповичъ. По Кулишовскому варіанту, который распространеннѣе двухъ другихъ, они виноваты уже тѣмъ, что пошли въ войско оба, тогда какъ родители дозволили идтй только одному, а другому велѣли заниматься хлѣбопашествомъ.. Черта, стоющая замѣчанія. Видно, что черезъ-чуръ многолюдные побѣги молодцевъ въ степи и на море, ослабляли въ краѣ хозяйства; печальные плоды этого должны были раньше другихъ понять люди старые и потому разсудительные; это и выразилось въ думѣ: уже составилось нравственное правило, что изъ двухъ братьевъ въ семьѣ одному только, по благословенію родителей, дозволительно искать рыцарской славы, а другому слѣдовало работать за плугомъ, косою и цѣпомъ, потому что все это — почтенное занятіе, вопреки горячимъ удальцамъ, честившимъ презрительно такихъ хозяевъ-земледѣльцевъ названіемъ гречкосѣевъ и домонтарей. Далѣе братья сознаются въ грубомъ обращеніи съ матерью. Гуляя по улицамъ они не только топтали дѣтей; какъ Олексѣй, но раздавливали ихъ до смерти своими конями три старухи хотѣли ихъ вразумить, а они имъ отвѣтили грубо наконецъ, они были гуляки и, предпочитая церкви корчму, заводили танцы въ то время, когда другіе козаки нанимали поповъ служить себѣ молебны. Покаяніе ихъ возымѣло силу, буря утихла; они добрались до пристани, ухватились за бѣлый камень и, вышедши на сухой берегъ, провозгласили нравоученіе о почитаніи родителей. Въ варіантахъ Лукашевича и Бересая является лицо, повидимому безъ органической связи съ остальнымъ въ думѣ, оно промелькаетъ мимоходомъ, но оставляетъ чрезвычайно поэтическое впечатлѣніе. Это — безродный сирота, которому съ вышеупомянутыми братьями приходилось ждать гибели отъ бури на морѣ: ему не съ кѣмъ было да цѣломъ свѣтѣ и проститься во время бѣды. Когда братья, спасшись отъ бѣды, пришли въ Русь въ своимъ родителямъ, и родители спросили ихъ: хорошо-ли имъ было въ пути, тутъ они вспомнили о чужестранцѣ, вспомнили, какъ тяжело было ему видѣть смерть, когда не съ кѣмъ было ему проститься и некому было подумать о его спасеніи! Этотъ чужестранецъ исчезаетъ безслѣдно, и даже не видно, спасся-ли онъ разомъ съ двумя братьями или погибъ въ волнахъ.

Такія думы, какъ приведенныя нами, должны были удовлетворять нравственнымъ понятіямъ народа; не въ меньшей степени, но еще сильнѣе должны были въ старое время затрогивать народное сердце тѣ думы, которыя изображали горькую судьбу христіанскихъ невольниковъ, страдавшихъ на турецкихъ галерахъ. Въ XVI и XVII столѣтіяхъ русскихъ плѣнниковъ было тамъ неисчислимое множество ихъ цѣнили, какъ выносливыхъ и дюжихъ работниковъ, и потому перепродавали изъ рукъ въ руки, изъ одного края въ другой. Это были отчасти козаки-молодцы, потерпѣвшіе неудачу въ своихъ морскихъ походахъ, но болѣе всего плѣнники, захваченные татарскими наѣздниками и проданные въ рабство. Слагались и распѣвались пѣсни о судьбѣ такихъ несчастливцевъ, и не въ однимъ селѣ или городѣ слушались онѣ со слезами, а нерѣдко съ рыданіями и причитаніями. У многихъ въ памяти были близкіе по крови и по сердцу, когда-то безвѣстно пропавшіе и: можетъ быть, гдѣ-нибудь томившіяся въ турецкой неволѣ. Такія пѣснопѣнія возбуждали въ слушателяхъ желаніе отыскивать и выкупать невольниковъ. Выкупъ невольниковъ въ тѣ времена былъ своего рода ярмаркою; мусульмане иногда заранѣе давали знать христіанамъ, что тамъ-то въ ихъ землѣ и у такихъ-то есть невольники, и купцы, которые вели торгъ невольниками, какъ теперь ведутъ торгъ скотомъ, привозили свой живой товаръ на извѣстное мѣсто, на украинской границѣ отъ татарскихъ степей, и объявляли цѣну. Иногда-же и самъ хозяинъ, поймавшій невольника, везъ его, предлагая выкупить. Находились охотники выкупать ихъ не только по кровному родству, но и по христіанскому благочестію, потому что, по нравственнымъ понятіямъ вѣка, выкупить невольника было богоугоднымъ, душеспасительнымъ дѣломъ. Случалось инымъ невольникамъ и такое горе, что не находилось желающихъ ихъ выкупать, и тогда бусурмане увозили ихъ обратно. Печальное и почти безнадежное положеніе ожидало бѣдняковъ тогда, когда ихъ запродавали куда-нибудь въ далекую землю, напримѣръ, въ арабскую. Объ этомъ сохранила память народная южнорусская поэзія. Одна дума раскрываетъ внутренній міръ такого невольника въ отдаленной землѣ, разобщеннаго съ родиною. Онъ можетъ послать къ своимъ родителямъ развѣ одного только голубка и ему поручить просить ихъ, чтобъ они сбывали все свое достояніе и выручали сына изъ неволи, но чтобъ дѣлали это какъ можно поскорѣе, потому что съ наступленіемъ теплаго времени уже трудно будетъ сыскать его: прибѣгутъ турки-янычары и запродадутъ его за Красное море въ арабскую землю. Въ другой думѣ изображаются невольники галерные, которые отъ невыносимыхъ страданій желаютъ, чтобы буря сорвала съ якорей турецкія каторги, которыя имъ чрезмѣрно опротивѣли. Затѣмъ описываются страданія невольниковъ: кандалы разъѣдаютъ ихъ ноги, сырая ременная кожа проточила имъ тѣло до самыхъ костей, турецкій паша приказываетъ своимъ янычарамъ бить невольниковъ терновыми прутьями и таволгою. Исполняется приказаніе начальства: кровь льется, тѣло обивается около костей. Невольники, при видѣ собственной текущей крови, проклинаютъ турецкую землю. Дума эта, какъ и всѣ подобнаго содержанія думы, гдѣ поется о невольникахъ, оканчивается воззваніемъ къ Богу, чтобъ онъ избавилъ христіанскихъ невольниковъ отъ каторги и возвратилъ ихъ на родину, въ край веселый, въ міръ крещеный, въ города христіанскіе. Безъ сомнѣнія, такія думы, возбуждая въ слушателяхъ состраданіе къ участи невольниковъ, подвигали молодцовъ козаковъ къ браннымъ подвигамъ противъ мусульманъ для освобожденія страдающихъ въ неволѣ земляковъ и единовѣрцевъ.

При сочувствіи народа къ горькой участи невольниковъ, естественно возникли и съ наслажденіемъ слушались думы, болѣе отраднаго содержанія, гдѣ описывалось освобожденіе отъ плѣна, представлялись народному воображенію и народному чувству образы героевъ, которые какимъ-нибудь необычнымъ способомъ избавлялись отъ ужасной неволи. Образчикомъ такого рода поэтическихъ произведеній можетъ служить дума о Само̂йлѣ Ко̂шкѣ, поражающая какъ своею объемистостію, такъ и замѣчательною отчетливостью въ изображеніяхъ. Дума эта была напечатана въ Сборникѣ Лукашевича: «Малорусскія и Червонорусскія думы и пѣсни», изданномъ въ 1836 году, записанная, какъ сообщаетъ издатель, въ Полтавской губерніи со словъ кобзаря-слѣпца. Профессоръ университета св. Владимира А. А. Котляревскій сообщилъ мнѣ варіантъ этой думы въ рукописномъ собраніи малорусскихъ думъ, записанныхъ, какъ показываетъ почеркъ, въ концѣ прошлаго или въ началѣ текущаго столѣтія. Кромѣ того, профессоръ новороссійскаго университета Зайкевичъ удѣлилъ мнѣ иной варіантъ той же думы, записанный отъ кобзаря въ лубенскомъ уѣздѣ полтавской губерніи. Варіантъ г. Котляревскаго болѣе древней редакціи, судя по нѣкоторымъ чертамъ, на которыя мы укажемъ.

Варіантъ г. Зайкевича начинается описаніемъ, какъ герой думы попалъ въ неволю. Турецкій паша, плавая галерою по Чорному морю, прибылъ въ гости въ Само̂йлѣ Ко̂шкѣ, который съ сорока козаками находился въ урочищѣ Базавлукѣ; тамъ паша захватилъ всѣхъ этихъ молодцовъ, заковалъ и увезъ. Съ этого начинается исторія, разсказываемая думою. Въ другихъ варіантахъ этого нѣтъ. Дѣйствіе открывается прямо на Чорномъ морѣ. Само̂йло Ко̂шка и его товарищи — давніе невольники на турецкой галерѣ. По варіанту Лукашевича прошло уже пятьдесятъ четыре года съ той поры, какъ они въ неволѣ, по варіанту Котляревскаго — сорокъ лѣтъ. Галера плыветъ, по варіанту Лукашевича, изъ Трапезунта въ Козловъ, а по варіанту Котляревскаго, изъ Козлова въ Трапезунтъ. Галера эта разукрашена златошними лентами, уставлена пушками и покрыта сверху бѣлою турецкою габою, а другой варіантъ прибавляетъ еще два украшенія: она окрашена христіанскою кровію и обсажена невольниками. На этой галерѣ было семь сотъ турокъ, а варіантъ Лукашевича прибавляетъ еще четыреста янычаръ. Старшій надъ всѣми былъ Алканъ-паша по одному варіанту трапезунтскій князь, по другому — молодое трапезунтское дитя, то-есть, просто молодой человѣкъ. По обоимъ варіантамъ было тамъ триста пятьдесятъ невольниковъ, считая безъ войсковыхъ старшинъ. Варіантъ Котляревскаго указываетъ только двухъ старшинъ: Само̂йла Ко̂шку, гетмана запорожскаго, и Марка Рудого, судью черкасскаго, а варіантъ Лукашевича прибавляетъ еще третьяго: Мусѣй Грачъ, войсковый трембачъ (трубачъ). Очень можетъ бытъ;, что этотъ Грачъ, выражая не собственное прозвище, а названіе его занятія, есть послнѣйшая прибавка въ думѣ, измышленная, ради риѳмы, что нерѣдко бываетъ въ произведеніяхъ малорусской народной поэзіи. Слѣдуетъ за ними еще ключникъ галерный, бывшій нѣкогда по одному варіанту переяславскій полковникъ, по другому — сотникъ; былъ онъ тридцать лѣтъ въ неволѣ, вотъ уже двадцать четыре года живетъ на свободѣ, сталъ онъ туркомъ, ради того, чтобы жить въ утѣхахъ, на вѣчную свою погибель захотѣлось ему быть великимъ господиномъ. Въ варіантѣ Лукашевича эта личность называется ляхомъ Бутурлакомъ, а въ варіантѣ Котляревскаго Иляшомъ или Ляшомъ (т. е. Ильею) Бутурлакою. Въ варіантѣ Котляревскаго Алканъ-паша, направляясь морскимъ путемъ изъ Козлова въ Трапезонтъ, дѣлаетъ истязанія невольникамъ, а въ варіантѣ Лукашевича это происходитъ позже, послѣ бывшаго Алкану-пашѣ сновидѣнія.

По обоимъ варіантамъ (слѣдуя у Лукашевича изъ Трапезонта въ Козловъ, а у Котляревскаго изъ Козлова въ Трапезонтъ) галера приходитъ въ Кефу, гдѣ — по варіанту Лукашевича, отдыхали продолжительное время, а по варіанту Котляревскаго, только переночевали.

Здѣсь Алкану-пашѣ привидѣлся сонъ: будто козаки невольники истребили на галерѣ всѣхъ турокъ, а его самого Ко̂шка Само̂йло изрубилъ и бросилъ въ море. Алканъ-паша разсказываетъ о своемъ сновидѣніи туркамъ, и никто изъ нихъ не можетъ объяснить ему смысла этого сновидѣнія. Объясняетъ ему отступникъ ключникъ галерный: нечего Алкану-пашѣ бояться нужно только построже содержать невольниковъ. Разсказъ объ этомъ въ варіантѣ Котляревскаго проще и короче, а въ варіантѣ Лукашевича онъ распространеннѣе и принимаетъ тонъ, отступающій отъ простоты повѣствованія перваго варіанта, бывшаго, вѣроятно, болѣе старою редакціею думы. Въ варіантѣ Лукашевича Алканъ-паша приплываетъ въ Козловъ свататься за дѣвку Санджако̂вну (дочь губернатора), и она приглашаетъ его въ городъ со всѣмъ своимъ войскомъ, сама беретъ его за руку, ведетъ въ каменную свѣтлицу, сажаетъ за скамью, угощаетъ дорогими напитками, а войску бывшему у него на галерѣ устроиваетъ угощеніе посреди рынка. Образъ — скорѣе козацкаго, чѣмъ мусульманскаго міра. По варіанту Котляревскаго, Алканъ-паша приплываетъ къ себѣ, въ свой Трапезонтъ, какъ видно, въ свой гаремъ входитъ, и дѣвка Санджако̂вна не болѣе какъ одна изъ его женъ. Алканъ-паша беретъ съ собою турокъ, а ключника оставляетъ на галерѣ стеречь скованныхъ невольниковъ.

Затѣмъ слѣдуетъ самая существенная часть думы — подвигъ Само̂йла Ко̂шки, разсказъ о томъ, какъ онъ перебилъ турокъ, овладѣлъ галерою и отплылъ на ней съ своими козаками въ отечество. Здѣсь-то внолнѣ оказывается превосходство болѣе старой редакціи въ варіантѣ Котляревскаго въ сравненіи съ позднѣйшею амплификаціею въ варіантѣ Лукашевича. По этому послѣднему, ляхъ Бутурлакъ приглашаетъ Само̂йлу Ко̂шку отречься отъ христіанства. Ко̂шка съ омерзеніемъ отвергаетъ такое приглашеніе; ляхъ Бутурлакъ бьетъ его по щекѣ и грозитъ обращаться съ нимъ суровѣе, чѣмъ съ прочими невольниками. Услышавши это, турки съ похвалою отзываются объ отступникѣ-ключникѣ передъ пашею. Но вдругъ, ни съ сего, ни съ того, ключникъ, подпивши, вздумалъ любезничать съ Ко̂шкою, захотѣлъ съ нимъ вести бесѣду о вѣрѣ христіанской, сталъ поить его виномъ, а Само̂йло Ко̂шка, воспользовавшись этимъ, взялъ у соннаго ключника ключи отъ кандаловъ и роздалъ невольникамъ; они отперли свои кандалы, но, по совѣту своего гетмана, не снимали ихъ съ ногъ, ожидая полуночнаго времени. Прибылъ Алканъ-паша и приказалъ туркамъ освидѣтельствовать кандалы на невольникахъ. Турки осмотрѣли, но не дотрогивались до кандаловъ руками, а Ко̂шка самъ обвязалъ себя втрое цѣпью. Турки спокойно заснули, увѣренные, что ключникъ хорошо сдѣлалъ свое дѣло. Въ варіантѣ Котляревскаго все это разсказывается съ большею естественностію. Ильяшъ Бутурлака уговариваетъ Ко̂шку отречься отъ христіанства и принять мусульманскую вѣру. Ко̂шка притворно соглашается; Бутурлака расковалъ его и тогда началась попойка. Самъ Алканъ-паша присылаетъ изъ города на галеру дорогіе напитки своему, ключнику, пирующему съ новымъ ренегатомъ. Мусульманское запрещеніе пить вино не даетъ намъ повода считать такого факта невозможнымъ; такъ какъ мусульмане относительно этого запрещенія нерѣдко держались взгляда, который по-русски у насъ выражается поговоркою: не всякое лыко въ строку. Ко̂шка искусно притворяется пьянымъ, между тѣмъ, проноситъ горѣлку мимо себя, а Ильяша Бутурлаку постарался онъ напоить до полнаго опьяненія и, вынувъ у него, соннаго, ключи, отомкнулъ кандалы невольниковъ и опять положилъ ключи ключнику, у котораго они должны были всегда находиться. Алканъ-паша прибылъ на галеру, велѣлъ осмотрѣть невольниковъ, повѣрилъ, что все обстоитъ благополучно и успокоился. Ильяшъ Бутурлака представляется въ этомъ варіантѣ очевидно не принадлежавшимъ къ той группѣ козаковъ, которая попалась въ неволю вмѣстѣ съ Само̂йломъ Ко̂шкою. Это — ренегатъ, въ иное время или при иныхъ обстоятельствахъ, измѣнившій вѣрѣ. Далѣе — слѣдуетъ избіеніе турокъ невольниками: въ варіантѣ Лукашевича, по которому часть турокъ, бывшихъ на галерѣ, легла спать не на суднѣ, а на берегу, козаки въ полночь, побрасавши въ море снятыя съ себя кандалы, выходили на берегъ и тамъ избивали, а самъ Ко̂шка изрубливаетъ Алкана-пашу и кидаетъ въ море куски его тѣла. Всѣ турки погибаютъ; оставляется въ живыхъ ляхъ Бутурлакъ войсковымъ ярыгою — (лазутчикомъ) дли порядка (т. е. когда нужда въ немъ окажется). Въ варіантѣ Котляревскаго этого выхода козаковъ на берегъ нѣтъ. Все совершается на галерѣ. И этотъ ходъ событій кажется естественнѣе; напротивъ, кажется невѣроятнымъ, чтобы триста пятьдесятъ козаковъ, только что освободившихся изъ неволи, рѣшились выходить на берегъ въ большой городъ, гдѣ ихъ легко могла окружить толпа вооруженныхъ мусульманъ. По варіанту Котляревскаго, Само̂йло Ко̂шка, послѣ расправы съ турками, торопится скорѣе сняться съ якоря, чтобы въ Трапезонтѣ не узнали о томъ, что произошло на галерѣ, и не предприняли бы мѣръ къ погонѣ за освободившимися козаками.

Въ варіантѣ Лукашевича слѣдуетъ затѣмъ плачь дѣвки Санджаковны о томъ, что отъ ней такъ скоро уѣхалъ Алканъ-паша: она бы желала переночевать съ нимъ одну ночь, хотя бы за то навлекла на себя упреки отъ своихъ родителей. Образъ малорусской жизни, со всѣмъ не идущій къ повѣствованію; въ варіантѣ Котляревскаго этого мѣста нѣтъ, и, безъ сомнѣнія — оно позднѣйшая вставка.

Слѣдуетъ пробужденіе ключника. Въ варіантѣ Котляревскаго онъ сталъ было выговаривать Ко̂шкѣ его поступокъ, но Ко̂шка пригрозилъ ему бросить его въ море, если онъ будетъ ему говорить упреки. По варіанту Лукашевича ключникъ ведетъ себя униженно, и въ этомъ мѣстѣ варіантъ Лукашевича, представляетъ больше естественности и, быть можетъ, сохраняетъ древнюю редакцію думы.

Слѣдуетъ затѣмъ встрѣча съ плывущими турецкими галерами, и тутъ пригодился козакамъ оставленный въ живыхъ ключникъ; онъ именемъ Алкана-паши не велитъ встрѣтившимся турецкимъ судамъ приближаться къ галерѣ, чтобъ не разбудить Алкана-пашу. По варіанту Котляревскаго эти встрѣчныя турецкія суда были въ числѣ девяти. Бутурлака, завидя ихъ издали, посовѣтовалъ Само̂йлу Ко̂шкѣ часть козаковъ заковать въ кандалы, а другую часть ихъ одѣть въ турецкое платьѣ, чтобы туркамъ на встрѣтившихся судахъ показалась Галера въ своемъ прежнемъ видѣ: съ турецкимъ войскомъ и съ закованными невольниками-гребцами. Бутурлака взошелъ на чердакъ съ турецкимъ знаменемъ, закричалъ къ туркамъ, что Алканъ-паша спитъ и нуждается въ покоѣ послѣ веселой ночи, проведенной съ дѣвкою Санджако̂вною и тѣмъ удалилъ турецкія суда, а потомъ, обратившись къ козакамъ сказалъ, что теперь надобно поскорѣе гнать галеру къ Сѣчѣ. Въ варіантѣ Лукашевича ляхъ Бутурлакъ подаетъ мудрый совѣтъ козакамъ еще заблаговременно до встрѣчи съ турецкими судами. Онъ знаетъ, что изъ Царьграда будутъ плыть двѣнадцать галеръ съ поздравленіемъ Алкану-пашѣ послѣ его сватовства. Козаки, неизвѣстно за чѣмъ, направляются къ Царьграду; ихъ на пути встрѣчаютъ галеры, идущія изъ Царьграда. Ключникъ подаетъ знакъ, велитъ не шумѣть, потому что Алканъ-паша на похмѣльѣ спитъ; но вслѣдъ за тѣмъ съ обѣихъ сторонъ, раздаются, въ знакъ взаимныхъ вѣжливостей, пушечные выстрѣлы, что, разумѣется, противорѣчитъ данному приказанію не шумѣть и не разбудить паши. Такимъ образомъ, въ варіантѣ Лукашевича вводится двоякая несообразность: козаки плывутъ по направленію къ Царьграду, когда имъ отнюдь не слѣдовало избирать такого пути, а надлежало плыть въ противоположную сторону къ русскимъ предѣламъ. Ляхъ Бутурлакъ предупреждаетъ встрѣтившихся турокъ, чтобъ не производили шума и, безъ сомнѣнія, поступаетъ такъ для того, чтобъ скрыть отъ турокъ положеніе галеры, находившейся уже во власти козаковъ. Вопреки просьбѣ ляха Бутурлака, турки съ своихъ судовъ стрѣляютъ, хотя и отступивши немного. Съ галеры тоже даются выстрѣлы. Отъ такихъ выстрѣловъ Алканъ-паша долженъ былъ пробудиться, и, спросивши, въ чемъ дѣло, могъ появиться передъ соотечественниками, которые оказывали ему почести. Но Алкана-паши не было, и тайна освобожденія невольниковъ могла открыться. Въ варіантѣ Котляревскаго это естественнѣе.

Прибывши къ русскимъ берегамъ, козаки встрѣтили своихъ соотечественниковъ подъ начальствомъ Семена Скалозуба, которые держали сторожу у устья Днѣпра. Увидя турецкую галеру, направлявшуюся въ лиманъ, козаки начали было палить по ней изъ пушекъ, но Ко̂шка Само̂йло выставилъ козацкую красную хоругвь, — тогда козаки бросились къ галерѣ и притянули ее къ берегу. Въ варіантѣ Лукашевича это разсказывается подробной при томъ съ эпическими повтореніями; въ варіантѣ Котляревскаго обычный повѣствовательный тонъ дѣлается здѣсь особенно короткимъ.

Вмѣсто Тендрева и днѣпровскаго лимана, гдѣ, по варіанту Лукашевича, возвращающихся изъ неволи козаковъ встрѣчаетъ сторожевой отрядъ, по варіанту Котляревскаго, освобожденные невольники достигаютъ прямо «города Сѣчи». Ильяшъ Бутурлака оказываетъ еще услугу козакамъ: когда ихъ братья сѣчевики, не узнавши, кто плыветъ, хотѣли было палить по судну, Бутурлака подаетъ гетману Само̂йлѣ Ко̂шкѣ совѣтъ выставить на чердакѣ судна козацкое знамя. Вопросительнаго замѣчанія, что это за галера, влагаемаго, по варіанту Лукашевича, въ уста сторожевыхъ козаковъ — здѣсь нѣтъ. Козаки, увидавши козацкую хоругвь, притягиваютъ крючьями галеру къ берегу. Невольники выступаютъ изъ галеры. Тогда Семенъ Скалозубъ, и въ варіантѣ Котляревскаго названный гетманомъ, подходитъ къ нимъ и узнаетъ Само̂йлу Ко̂шку. — Ты, сказалъ онъ: — сорокъ лѣтъ (въ рукописи написано число 40, и нуль неизвѣстно зачѣмъ и кѣмъ перечеркнутъ) былъ въ неволѣ и не потерялъ ни одного козака изъ своего войска! — Ко̂шка нарядилъ Семена Скалозуба въ турецкую одежду и далъ козакамъ приказаніе изрубить Ильяша Бутурлаку. Въ варіантѣ Лукашевича его не постигаетъ такая безжалостная кара: онъ, этотъ ляхъ Бутурлакъ, исчезаетъ безслѣдно. И въ этомъ мѣстѣ мы отдадимъ преимущество варіанту Котляревскаго, сообщающему любопытную черту нравовъ и понятій. Услуги, оказанныя отступникомъ козакамъ, не снимали съ него пятна отступничества отъ вѣры, тѣмъ болѣе, что эти услуги были невольными. Ставши мусульманиномъ, Бутурлака ругался надъ прежними своими единовѣрцами и довѣрять ему, оставивши жать среди козаковъ, по козацкому понятію, было невозможно. Разъ уже измѣнивши вѣрѣ и козачеству, онъ могъ при случаѣ поступить также и въ другой разъ и сдѣлать козакамъ пущее зло.

Дума, по варіанту Котляревскаго, кончается замѣчаніемъ, что Ко̂шка Само̂йло прибылъ въ Сѣчь около праздника Покрова, а въ рождественскій постъ около Николина дня умеръ.

Варіантъ Лукашевича ведетъ свой разсказъ далѣе; описывается, какъ козаки дѣлили привезенную турецкую добычу: матеріи шли по достоинству на козаковъ и атамановъ, серебро и золото подѣлено на три паи, — одинъ пошелъ на церкви, бывшія патрональными у сѣчевиковъ: то были Межигорскій и Терехтемировскій монастыри и Покровская церковь въ сѣчѣ. Эти церкви, по замѣчанію той же думы, козаки строили и содержали на свой счетъ съ тѣмъ, чтобъ за строителей совершились повседневныя моленія; другой пай шелъ въ раздѣлъ между товарищами, а третій — покрылъ издержки пиршества, устроеннаго но поводу радостнаго возвращенія Ко̂шки съ товарищами его изъ многолѣтней неволи. Мы думаемъ что эта послѣдняя часть варіанта Лукашевича не можетъ, подобно нѣкоторымъ предшествовавшимъ частямъ, быть позднѣйшею амплификаціею и составляетъ принадлежность древней редакціи думы. Позднѣйшіе кобзари не могли знать мы названій матерій, теперь уже ни для кого неизвѣстныхъ, ни способа обращенія съ добычею у Запорожцевъ, а между тѣмъ, эти черты въ думѣ сходны съ извѣстіями, оставшимися намъ о Запорожскомъ бытѣ. Вслѣдъ за описаніемъ пиршества, варіантъ Лукашевича сообщаетъ, что Ко̂шка умеръ въ монастырѣ, который, непонятнымъ для насъ образомъ, помѣщается въ Кіевѣ-Каневѣ.

Въ варіантѣ Лукашевича, въ концѣ, къ думѣ приложенъ финалъ, который прикладывается у кобзарей ко многимъ козацкимъ думамъ. Онъ заключаетъ прославленіе богатыря, котораго подвиги изложены въ думѣ, и молитву о многолѣтіи козацкаго народа.

Варіантъ Зайкевича очень скуденъ. Кобзарь, очевидно, позабылъ многое изъ думы и сообщалъ записавшему только то, что случайно удержалось у него въ памяти. По вступленію, приведенному уже выше, и но многимъ другимъ мѣстамъ, можно, однако, видѣть, что этотъ варіантъ — обломокъ другой редакціи, въ существенныхъ чертахъ отличной отъ варіантовъ Котляревскаго и Лукашевича. Пребываніе Само̂йла Ко̂шки въ неволѣ не растягивается на большое число лѣтъ. Указывается только на возрастъ Бутурлака, которому дается шестьдесятъ лѣтъ, и это лицо — не Ильяшъ и не ляхъ, какъ въ предшествовавшихъ варіантахъ, а «малороссійскій христіанинъ». Захвативши въ полонъ Ко̂шку съ товарищами, турецкій паша (не называемый Алканомъ-пашою) поплылъ къ дѣвкѣ Санджако̂внѣ, но куда именно, мѣсто не обозначается. Слуга паши, Бутурлана — не отступникъ, а христіанинъ, сговаривается съ Ко̂шкою Само̂йломъ, какъ погубить турокъ и освободиться изъ неволи. Затѣмъ слѣдуетъ разговоръ паши съ Бутурлакою, но отъ этого разговора остался отрывокъ, изъ котораго нельзя видѣть о чемъ собственно шла рѣчь. Затѣмъ — Бутурлака отдаетъ казакамъ ключи отъ кандаловъ съ тѣмъ, чтобъ они, освободившись убили пашу. Затѣмъ пропускъ, — очевидно, здѣсь слѣдовало описаніе освобожденія невольниковъ и истребленіе турокъ. Коротко говорится, что освобожденные поплыли по Черному морю и приплыли къ какому-го дѣду Соломкѣ, который узнаетъ Само̂йла Ко̂шку, поздравляетъ его и спрашиваетъ: не забылъ ли онъ царя, Бога? Я Бога милосердаго не забуду, а турецкому пашѣ служить не буду, отвѣчаетъ Ко̂шка. Этимъ варіантъ Зайневича оканчивается или, вѣрнѣе, обрывается. Сравнивая варіанты этой думы межу собой, мы найдемъ, что варіантъ Котляревскаго сохранилъ болѣе простоты и естественности разсказа, чѣмъ варіантъ Лукашевича, подвергавшійся позднѣйшей амплификаціи. Но за то, въ варіантѣ Котляревскаго, есть пропуски, и, особенно, въ концѣ думы, въ варіантѣ Лукашевича есть мѣста, несомнѣнно принадлежащія древней редакціи, которыхъ недостаетъ въ варіантѣ Котляревскаго. Сличеніе варіантовъ очень полезно въ томъ отношеніи, что даетъ намъ возможность понять, хотя отчасти, какими путями и способами видоизмѣнялись думы. Не будучи записываема и переходя отъ пѣвца къ пѣвцу, наша дума уже въ древнее время подвергалась разнымъ видоизмѣненіямъ и разбивалась на варіанты. Но эти варіанты не могли тогда вносить въ думу ничего чуждаго быту, духу и пріемамъ того круга, въ какомъ эта дума первоначально сложилась и распространилась. Кобзарь или бандуристъ, по-личному вдохновенію, могъ вносить одну-другую черту или замѣнить прежде бывшую новою, но не могъ создавать анахронизмовъ противъ народнаго быта и времени; самъ онъ былъ слишкомъ близокъ къ тому жизненному кругу, въ которомъ создалась и стала распространяться распѣваемая имъ дума. Не могъ онъ ни въ какомъ случаѣ сообщить думѣ уродства, противнаго народному вкусу и народному поэтическому чутью; всякая неумѣстная прибавка къ думѣ не была бы усвоена другими кобзарями, и, какъ плодъ бездарности одного какого-нибудь лица, она исчезла бы скоро сама собою. При всякомъ измѣненій въ выраженіяхъ, кобзарями руководить могло только одно побужденіе — желаніе угодить слушателямъ. Но съ теченіемъ времени условія жизни становились иными; поэтическая потребность въ народѣ обращалась къ инымъ сферамъ; разсказы о событіяхъ такой среды, въ которой народъ уже болѣе не вращался, потеряли свою прежнюю свѣжесть, перестали съ прежнею силою дѣйствовать на сердце, а потомъ уже не для многихъ оставались даже и предметомъ развлеченія. Тогда думы подвергались двоякимъ измѣненіямъ, одному вслѣдъ за другимъ. Сперва онѣ расширялись и, такъ сказать, пухли и надувались, теряли простоту и естественность разсказа, принимали анахронизмы противъ условій жизни прежнихъ временъ, уклонялись отъ господствовавшаго нѣкогда въ народѣ вкуса и усвоивали черты сухости и вялости, обыкновенно сопровождающія такія повѣствованія, въ которыхъ не участвуетъ сердце повѣствователя. Потомъ — съ думами стало происходить противоположное: онѣ стали сокращаться. Кобзари забывали то одну, то другую часть думы. На трехъ варіантахъ думы о Само̂йлѣ Ко̂шкѣ мы видѣть можемъ явленіе такой процедуры, вѣроятно, общей всѣмъ думамъ. Въ варіантѣ Котляревскаго — дума эта ближе къ своей древней редакціи, — въ варіантѣ Лукашевича она въ значительной степени подвергается, амплификаціи, а въ варіантѣ Зайкевича она забывается. Теперь, сколько намъ извѣстно, дума эта почти вышла изъ употребленія, по крайней мѣрѣ, даже такой кобзарь, какъ Остапъ Вересай, ее не знаетъ. Если бы она не была до сихъ поръ записана въ тѣхъ варіантахъ, на которые мы указывали выше, то это превосходное произведеніе народной поэзіи козацкаго времени исчезло бы и мы бы, не имѣли о его существованіи ни малѣйшаго представленія, какъ не имѣемъ о многомъ такомъ, что, не бывши никогда записаннымъ отъ народа, исчезло навсегда.

Личность героя этой думы въ историческихъ источникахъ является сбивчиво и противорѣчиво. Письмо кошевого Сѣрка къ крымскому хану сообщаетъ, что гетманъ или кошевой, носившій имя Само̂йла Ко̂шки, воевалъ противъ туровъ около 1575 года (см. Лѣтоп. Величка II. 380 Симоновск. 7.) Если допустить, что плѣнъ Само̂йла Ко̂шки происходилъ около этого времени, то замѣтимъ, что въ думѣ говорится о Семенѣ Скалозубѣ, а лѣтопись Самовидца называетъ Семена Скалозуба гетманомъ, бывшимъ послѣ 1577 года (Лѣтоп. Самов. 2) До другамъ извѣстіямъ того же Самовидца и Лѣтописнаго Повѣствованія Ригельманя (Лѣтоп. Самов. 4. Ригельм. 36—37) Гетманъ Само̂йло Ко̂шка попался въ плѣнъ около 1619—1620 годовъ. Изъ книги: Listy Stanislawa Zolkiewskiego 1584—1620 гг. — мы узнаемъ, что Само̂йло Ко̂шка былъ старшимъ у козаковъ запорожскихъ, въ генварѣ 1602 года, участвовалъ въ лифляндской войнѣ, которую вела Рѣчи посполитая противъ шведовъ и пребывалъ въ этомъ званіи до Марта того-же года, когда старшимъ козацкимъ подписался другой — Гаврило Крутневичъ, который также недолго начальствовалъ, потому что въ Декабрѣ того-же года, козаки ворочались изъ лифляндскаго похода въ Украину, старшимъ у нихъ былъ Иванъ Куцѣновичъ. Изъ этого можно заключить, что Ко̂шка воевалъ на морѣ и былъ взятъ турками или прежде похода въ Лифляндію, именно около 1575 года, какъ указываетъ письмо Сѣрка къ хану крымоскому, а возвратился въ 1598 или 1599 г., когда на Запорожьѣ начальствовалъ Семенъ Скалозубъ, называемый въ современномъ письмѣ асауломъ (Listy Zolkiewsk. 80. 104). Такъ думаютъ издатели историческихъ малорусскихъ пѣсенъ — гг. Драгомановъ и Антоновичъ. (Ист. пѣсни малор. народа I. 228) Но могло быть, что событіе плѣна и освобожденія случилось послѣ похода въ Лифляндію, и Само̂йла Ко̂шка, утративши свое старшинство надъ козаками, могъ снова его получить по выбору. Не разъ въ дѣйствительности случалось то, что описывается въ этой думѣ: когда козаки, находясь въ плѣну, успѣвали воспользоваться случаемъ, истребляли турокъ, и овладѣвши непріятельскимъ судномъ, возвращались въ отечество. Объ одномъ такомъ событіи извѣстіе мы случайно встрѣтили въ дѣлахъ Архива Юстиціи: оно относится къ девяностымъ годамъ XVII вѣка и представляетъ такое сходство съ тѣмъ, что описывается въ Думѣ о Само̂йлѣ Ко̂шкѣ, что мы бы не затруднились признать тождество событій, если бы насъ не удерживала хронологическая несообразность.

Можно указать, какъ на думу, самую близкую по духу и содержанію съ думою о Само̂йлѣ Ко̂шкѣ, на думу объ Иванцѣ Богуславцѣ гетманѣ запорожскомъ. Намъ она извѣстна по двумъ варіантамъ: одинъ сообщенъ г. Котляревскимъ въ его старинномъ рукописномъ сборникѣ, о которомъ мы говорили; другой варіантъ помѣщенъ въ историческихъ малорусскихъ пѣсняхъ, изданныхъ гг. Драгомановымъ и Антоновичемъ. (т. I. стр. 241—242). Дума эта представляетъ такую близость съ думою о Само̂йлѣ Ко̂шкѣ, что кобзари при пѣніи нерѣдко смѣшивали части двухъ этихъ думъ, и пашу, который дѣйствуетъ въ думѣ о Богуславцѣ, называли Алканъ-пашой. Кромѣ того, въ одной части этой думы видно сходство съ думою о Марусѣ Богуславкѣ, напечатанной въ запискахъ о Южной Руси Кулиша (т. I. стр. 240).

Дѣйствіе происходитъ въ крымскомъ городѣ Козловѣ. Тамъ стоитъ каменная темница, вдѣланная въ землю глубиною на семь саженъ. Тамъ сидятъ уже десять лѣтъ невольники: ихъ числомъ семь сотъ, а между ними гетманъ запорожскій Иванецъ Богуславецъ. Далѣе разсказывается: Иванецъ Богуславецъ извѣщаетъ ихъ, что въ этотъ день у христіанъ великая суббота, а завтра будетъ Свѣтлое Воскресенье. Невольники за это проклинаютъ его, а онъ говоритъ имъ, чтобъ они его не проклинали, что онъ ихъ освободитъ. Весь этотъ разговоръ Иванца Богуславца съ невольниками есть не что иное, какъ перенесенныя изъ другой думы кобзарями разговоръ Маруси Богуславки съ такими-же невольниками. Сходство образа темницы и сидящихъ въ ней невольниковъ, и, еще болѣе быть можетъ, сходство именъ Богуславецъ и Богуславка — произвели это смѣшеніе думъ. Проклятіе, произносимое невольниками въ думѣ объ Иванцѣ Богуславцѣ, совершенно не кстати, тогда какъ оно у мѣста въ думѣ о Марусѣ, гдѣ отступница говоритъ тоже самое невольникамъ, какъ-бы ругаясь надъ ними.