ОЗ 1880 (ДО)

УСТОИ.

РОМАНЪ «НОВАГО ЧЕЛОВѢКА» ДЕРЕВНИ.

Глава первая.

I.

«Идетъ-гудетъ зеленый шумъ, зеленый шумъ, весенній шумъ!» Деревня Дергачи встрѣчала весну 186* года, пятую весну послѣ «освобожденія». Неизмѣнные любимцы русской деревни, весенніе заморскіе гости торопливо сбирались подъ соломенныя, знакомыя крыши: колокольчикомъ зазвенѣлъ надъ зазеленѣвшейся нивой жаворонокъ, залился, восторженно трепеща крыльями, скворецъ, и весело защебетала въ кустахъ малиновка. Нѣтъ сомнѣнія, они радовались благополучному возврату подъ кровъ бѣдной деревеньки и привѣтствовали ея мирнаго, знакомаго обитателя, ея скудныя, но любимыя и широко-привольныя нивы. Но еслибы эти воздушные, беззаботные пѣвцы могли заглянуть въ душу деревенскаго общества, они навѣрно пришли бы въ немалое удивленіе и «недоумѣніе», какъ и самъ этотъ обитатель, при видѣ того, что происходило въ Дергачахъ въ одно такое свѣжее, благодатное весеннее утро.

У одной большой, хозяйственно сколоченной избы замѣтно было особое, необычное движеніе. Въ то время, какъ изъ всѣхъ избъ деревеньки, на встрѣчу восходящему солнцу, узкими, полупрозрачными полосами весело несся рѣзко-душистый дымъ, въ этой избѣ не загарался уже сегодня семейный очагъ. Вонъ сама заботливая хранительница этого очага, высокая, статная, здоровая женщина, одѣтая по дорожному, не первый разъ уже выходить на задворки, въ огородъ, въ небольшой садъ, заглядываетъ въ сарай и какъ-то сосредоточенно, словно замеревъ на мѣстѣ, долго и любовно обводитъ глазами эти давнымъ-давно сроднившіяся съ ея душой мѣста. Ищетъ ли она чего здѣсь, или беззвучно разговариваетъ съ этими безмолвно и безучастно смотрящими на нее предметами? Что они могутъ говорить ея сердцу? А они, должно быть, говорятъ… Вотъ у женщины быстро скользнули по щекамъ крупныя слезы, изъ груди вырвался глухой, подавленный вздохъ. Она окинула еще разъ глазами овинъ, сѣнницу, огородъ и, медленно повернувшись, опустивъ голову, пошла къ избѣ. Въ избѣ народу было много; за столомъ и вдоль стѣнъ но лавкамъ сидѣли гости — мужики и бабы; на столѣ — самоваръ, водка и пироги. Подвыпившіе гости были веселы или нарочно старались развеселить хозяевъ.

— Что, Алена Митревна, али неохотно трогаться съ нашихъ мѣстовъ: плохо, плохо — а все свои? спрашивали бабы вернувшуюся въ избу женщину съ заплаканными глазами.

— Да вѣдь какже: родное все, сжилась со всѣмъ… Дѣды да отцы жили…

— Да, да… Какъ не жалко! Вотъ и хозяинъ-то твой закручинился… Что говорить? Какіе мы ни есть, а все люди… Все оно вмѣстѣ вѣкъ-то прожили — сроднишься. Тамъ еще, въ городѣ, Богъ знаетъ, какіе люди будутъ, какіе друзья-пріятели. Можетъ, хуже насъ, грѣшныхъ, говорили гости.

— Все Богъ, никто какъ Богъ! Кушайте, почтенные, кушайте! сурово-степенно угощалъ гостей высокій, съ просѣдью въ волосахъ мужикъ, то подходившій къ столу угощать гостей, то таскавшій связанные узлы на стоявшій у воротъ возъ.

— Это что говорить! Конечно, что Богъ, отвѣчали гости: — насъ все же не забывайте. Мы вѣдь не виноваты… Мы отъ души… Развѣ мы утѣсняли?.. Господи помилуй!.. У насъ противъ тебя зла нѣту…

— Нѣту, нѣту… Этого не думайте, мимоходомъ говорилъ сосредоточенный старикъ. — А кто виноватъ, то одинъ Богъ знаетъ. Всѣ виноваты, такъ думать надо…

— По жисти ужь такъ…

— Да, по жисти… Пожалуй, что вѣрно. Ну, вонъ и подъѣхали, прибавилъ хозяинъ, взглянувъ въ окно: — кажись, все забрали?

— Все, все, отвѣчала его жена: — одного не возьмешь — родной земли не возьмешь!

— Что-жь, наша земля не пустовать будетъ, къ своимъ же въ руки перейдетъ… Ну, владай нашимъ имуществомъ, Иванъ Тимоѳеичъ, владай во благополучіе, а не во вредъ… Пріѣдемъ, неравно, въ гости, чтобы было тебѣ чѣмъ передъ нами похвалиться, сказалъ хозяинъ, обращаясь къ одному изъ гостей, и затѣмъ сталъ молиться. Помолилась и жена. Гости встали. Помолчали. Затѣмъ, всѣ двинулись изъ избы. У воротъ на улицѣ стояли лошади; одна изъ нихъ была Ульяны Мосевны. Сама она сидѣла въ телегѣ; съ ней рядомъ подростокъ лѣтъ 15-ти, племянникъ Петръ, задумчивый, худощавый мальчикъ, съ карими, смотрѣвшими изъ-подлобья глазами, въ синемъ суконномъ армянкѣ и въ новой черной фуражкѣ. Его отецъ, Ванифантій Мосеичъ, перетягивалъ торопливо супонь, а на облучкѣ, какъ-то съёжившись, сидѣлъ другъ-пріятель Петра, Филаретка, въ ситцевой рубахѣ и старой отцовской жилеткѣ; онъ отъ времени до времени вздрагивалъ всѣмъ тѣломъ, отъ внутренняго ли волненія или отъ ядрёной свѣжести весенняго утра.

— Готовы? спросилъ вышедшій изъ избы въ сопровожденіи гостей старикъ, и затѣмъ, внимательно взглянувъ въ лицо Ульяны Мосевны, проговорилъ: — чего сердишься, старуха?.. Ахъ, вы, бабы, бабы!..

Словно подъ неотразимымъ вліяніемъ взгляда старика, и мальчикъ Петръ недовольно-сердито глянулъ въ лицо тетки и нетерпѣливо повернулся на мѣстѣ.

— Что сердиться! Сердиться нечего, истово выговорила Ульяна Мосевна: — а только мало хорошаго, ежели другъ отъ дружки люди бѣжать пустились, съ родныхъ мѣстъ бѣгутъ… Надо сказать правду, Еремѣй Еремѣичъ.

Старикъ взглянулъ мелькомъ опять въ суровое лицо Ульяны Мосевны, потомъ посмотрѣлъ на жену: его высокая, здоровая баба стояла еще у воротъ избы; вдругъ она медленно поклонилась въ поясъ землѣ, коснувшись ея рукой, но не успѣла подняться, какъ глубокая скорбь, вырвавшаяся изъ груди сдержаннымъ рыданіемъ, повалила ее совсѣмъ. Нѣсколько секундъ рыдала она, припавши къ землѣ. Всѣмъ стало тяжело и неловко. Бабы вздыхали. Мужики прятались одинъ за другого. Ульяна Мосевна сердито смотрѣла въ сторону. Филаретка вдругъ выпрямился и во всѣ глаза глядѣлъ на рыдавшую женщину: у него у самого навертывались слезы. Петръ внимательно слѣдилъ за старикомъ и какъ-то невольно его молодыя черты отражали на себѣ малѣйшіе оттѣнки выраженій стариковскаго лица.

Старикъ Еремѣй Еремѣичъ покачалъ съ сердитымъ недовольствомъ головой и крикнулъ своимъ обычнымъ, громкимъ, басовитымъ голосомъ: «будетъ ужь!.. Пора! Давно рѣшено!..»

Изъ дергачевскихъ избъ повысыпала чуть не вся деревня и окружила уѣзжающихъ. Снявъ шляпу, Еремѣй Еремѣичъ истово помолился на востокъ, западъ и югъ, затѣмъ, такъ же истово и низко поклонился на всѣ три стороны.

— Не осудите, проговорилъ онъ: — прощенья просимъ!..

— Насъ не осуди… Зла, главное, не помни… Можетъ — всяко бываетъ — можетъ, опять Господь вернетъ, заговорили въ толпѣ: — воля твоя была… Не наша вина…

— Нѣту, нѣту, торопливо проговорилъ старикъ, взнуздывая лошадь, и затѣмъ задергалъ возжами. Подводы тронулись.

Толпа долго, молча, смотрѣла имъ въ слѣдъ и вслушивалась въ поскрипываніе телегъ. Какъ будто въ недоумѣніи передъ тѣмъ, что творилось на деревенской улицѣ, на время замолкшіе было деревенскіе пѣвцы теперь дружно огласили свѣжій утренній воздухъ. Мужики долго еще слѣдили за трепещущими въ синевѣ неба жаворонками и за лихорадочно-безпокойной работой ласточекъ, свивавшихъ гнѣзда подъ ихъ убогими крышами. Смотрѣли дергачевцы за прилетѣвшими весенними гостями, слушали ихъ веселыя пѣсни и о чемъ-то думали, но о чемъ именно — сказать это было бы довольно трудно, да и врядъ ли возможно было эти думы уложить въ какое-либо опредѣленое выраженіе. Все тутъ больше чувствовалось, чѣмъ логически мыслилось. Чувствовался тутъ, жутко чувствовался одинъ только гнетущій фактъ: прожилъ человѣкъ всю жизнь на одномъ мѣстѣ, гдѣ жили и умерли его дѣды и отцы, прожилъ до старости на родимой землѣ, среди своихъ, чуть не родныхъ мірянъ, и вдругъ этотъ человѣкъ «снялся съ родимаго мѣста», снялся на старости лѣтъ, передъ смертью, и уѣзжалъ… Что же это такое? Трудно сказать. Только чувствовалась дергачевскимъ міромъ какая-то неловкость, какъ будто даже стыдъ, и тѣмъ этотъ стыдъ былъ невыносимѣе, что онъ былъ стыдомъ за кого-то другого, не за себя; что вѣдь, въ сущности-то, дергачевцы, положа руку на сердце, не могли себя ни въ чемъ обвинить: вѣдь не они же, въ самомъ дѣлѣ, вынудили (упаси Господи!) сняться почтеннаго старика съ мѣста и уѣхать умирать на чужую сторону. И дергачевцы скорѣе имѣли право сердиться на этого самаго старика, который своимъ отъѣздомъ съ родного гнѣзда косвенно обвинялъ какъ будто ихъ въ чемъ-то, клалъ на нихъ худую славу, какъ будто ихъ деревенскій міръ нарушилъ вѣковые устои любовнаго и сердечнаго общежитія… «Да мы птичьяго гнѣзда не раззорили, не токмо что… Господи помилуй! Вотъ она, птица-то божья, и неразумное созданіе, а гляди — опять къ намъ вернулась; даромъ, что за морями летала, а насъ не забыла. Ежели бы мы ее чѣмъ утѣсняли, не бойся, не прилетѣла бы, такъ бы у насъ не запѣла! А теперь, гляди-ка, какъ пташка веселится!»

— Что говорить! Птица — и та зря даромъ не изобидитъ. А тутъ — жилъ, жилъ человѣкъ, по душѣ, по любви, и вдругъ на старости лѣтъ… Когда это у насъ бывало? Отъ дѣдовъ у насъ такого грѣха не бывало… Вотъ Мосей уходилъ, точно, да малое время годя и опять къ намъ вернулся… Насъ не отвергнулъ… А онъ, Строгій-то, вишь ты, на старости лѣтъ… Какой теперь, будемъ говорить, примѣръ молодымъ? — Такъ, негодуя и волнуясь, разсуждалъ возмущенный дергачевскій міръ.

— А драть его на шестъ — и то сказать! порѣшилъ одинъ изъ особенно экспансивныхъ дергачевцевъ.

Это, пожалуй, что такъ — «драть его на шестъ!» но вѣдь, однако, было бы за что драть и Еремѣя Строгаго: это былъ не пропащій мужичишка, не лѣнтяй, не воръ-грабитель, не пьяница; это былъ обстоятельный, трезвый, трудолюбивый мужикъ, понимавшій и чтившій не хуже другихъ дергачевцевъ вѣковѣчные устои крестьянскаго устроенія. Вытянула его вонъ изъ Дергачей не пустая жажда наживы, не легкомысленный порывъ молодой, разгульной жизни, а что-то другое, что-то именно бившее прямо въ «вѣковѣчные устои» глубокимъ и тяжелымъ оскорбленіемъ.

— «Умственный мужикъ былъ», разомъ, одной думой рѣшили дергачевцы, какъ бы въ отвѣтъ на замѣчаніе слишкомъ ужь экспансивнаго собрата.

— Умственный мужикъ, повторили они, и, повидимому, это опредѣленіе достаточно ихъ успокоило. Не то чтобы оно имъ сразу все разъяснило, какъ божій день, но въ немъ, по ихъ мнѣнію, по крайней мѣрѣ, таинственно скрывалось все то, что послѣ «барщины» било изъ всѣхъ поръ деревенской жизни, било тѣмъ «новымъ», съ чѣмъ ежечасно и все больше и больше приходилось считаться, ибо это «новое» упорно раскачивало «вѣковѣчные устои»… Зачѣмъ? Что изъ этого выйдетъ: рушитъ ли это «новое» совсѣмъ вѣковѣчные эти устои, выброситъ ихъ, какъ нѣчто негодное, изжившееся, истрепавшееся и на мѣсто нихъ поставитъ краеугольнымъ камнемъ что-то другое, или же оно только выброситъ изъ этихъ устоевъ то, что подгнило, подточено червемъ, и только крѣпче положитъ связи и несокрушимѣе утвердитъ тотъ же краеугольный камень жизни, который былъ положенъ нѣкогда ихъ отцами и дѣдами? Но передъ этими вопросами дергачевецъ могъ только недоумѣвать… Дергачевцы повздыхали и съ этимъ «недоумѣніемъ» въ душѣ разошлись по избамъ.

II.

У Строгаго была здоровая, «желѣзная» натура и здоровый мозгъ. Этотъ мозгъ, во-первыхъ, хотѣлъ мыслить, во-вторыхъ — мыслить самостоятельно. Любопытно, что деревня привела его только къ двумъ основнымъ положеніямъ: въ области морали — «быть справедливымъ»; въ области отвлеченной мысли — къ религіозному скептицизму и свободомыслію. Но еще любопытнѣе тѣ своеобразныя формы, въ которыя онъ воплощалъ эти положенія.

Онъ былъ одиночка и женился на дочери богатаго мужика. Когда тесть умеръ — къ нему перешла мельница. Они были бездѣтны; для полевыхъ работъ но лѣтамъ они держали или работника, или работницу. Мельница давала имъ такое обезпеченіе, что ни самъ Строгій, ни его жена никогда не чувствовали необходимости «тянуть изъ себя жилы», а работали столько, сколько требовалось это общимъ складомъ деревенскаго труда. Самъ Строгій постоянно былъ на мельницѣ, въ особенности по осени; помощниковъ себѣ онъ въ этомъ дѣлѣ не любилъ. Напротивъ, онъ любилъ даже хвалиться тѣмъ, что одинъ всю мельницу правилъ: въ самыя сильныя бури онъ умѣлъ ставить мельницу такъ, что помолъ, на самый опытный глазъ, не измѣнялъ своего качества ни на іоту; верхъ мельницы онъ поворачивалъ въ бурю такъ же ловко, равномѣрно и легко, какъ и въ тихое время, и никогда вѣтеръ не ломалъ у него ни крыльевъ, ни шестеренъ, не сворачивалъ съ катковъ верхи. Зато по зимамъ и весной онъ пользовался извѣстнымъ досугомъ. Въ это время его мозгъ начинали одолѣвать разные вопросы — и вотъ онъ пускался за поисками «умственнаго» человѣка и умственной бесѣды. Заложивъ своего сиваго породистаго жеребца (единственная роскошь, которую онъ себѣ позволялъ; да, впрочемъ, и не роскошь — это былъ, прямой разсчетъ: сильная, здоровая лошадь заработывала ему больше, чѣмъ пять худыхъ клячъ), онъ ѣхалъ къ попу, дьякону, писарю, учителю; прослышитъ о новомъ раскольничьемъ начетчикѣ — къ нему; а въ городѣ у него завелось знакомство съ однимъ пожилымъ, некрупнымъ чиновникомъ. Ему онъ доставлялъ самую «новую» муку и любилъ съ нимъ бесѣдовать: черезъ него соприкасался онъ съ тѣмъ міромъ, который стоялъ далеко въ сторонѣ отъ деревни. Впрочемъ, ко всѣмъ этимъ лицамъ Строгій не выказывалъ ни особой любви, ни особаго довѣрія. Всѣхъ ихъ опредѣлялъ онъ однимъ словомъ: «труха»! Въ этомъ понятіи соединялъ онъ всѣ качества этихъ людей: легковѣсность, непостоянство, разладъ дѣла и слова и крайнюю умственную мѣшанину. Въ свою очередь, всѣ эти «умственные» люди звали Строгаго «меланхоліей», хотя въ немъ похожаго на настоящую меланхолію и слѣда не было. Изволите видѣть: «меланхоліей», по ихъ мнѣнію, была та умственная «блажь», которая одолѣла Строгаго. А эта «блажь» имѣла результатомъ то, что Строгій неожиданно пришелъ къ слѣдующему выводу: «надо быть справедливымъ, потому — всѣ виноваты. А всему причиной вино: и тотъ виноватъ, кто пьетъ, и тотъ, кто пить даетъ». Выводъ вполнѣ деревенскій и, повидимому, не особенно глубокій. Но когда пришли къ Строгому, о Рождествѣ, и причтъ, и писарь, и учитель, то водки онъ, къ изумленію гостей, не подалъ, а сталъ говорить о возвышенныхъ предметахъ.

Когда же дьяконъ, не утерпѣвъ, замѣтилъ: «Что же, братъ, Еремѣй Еремѣичъ, водочки-то? Али забылъ?..»

— Нонѣ я не держу, какъ будто мимоходомъ замѣтилъ Строгій.

— Да ты шутишь, что ли?

— Правду говорю. Что! пустое это дѣло… Несправедливое!

— Да ты самъ-то не пей, прахъ тебя побери! ты насъ угости…

— А угощать того хуже! полусерьёзно, полудобродушно говорилъ Строгій, постукивая пальцами по столу.

Дьяконъ пришелъ совсѣмъ въ изумленіе; а писарь и учитель рѣшили, что онъ становится «шишигой». Но батюшка сказалъ ему уходя, внушительно улыбнувшись, что это съ его стороны «не болѣе, какъ меланхолія!»

Съ тѣхъ поръ это прозвище утвердилось за Строгимъ среди деревенской интеллигенціи.

Между тѣмъ, Строгій послѣдовательно развивалъ свою «меланхолію», и подъ ея давленіемъ выработалъ совершенно своеобразные взгляды на весь деревенскій обиходъ. Прежде всего, онъ вдругъ пересталъ ходить въ церковь: когда начиналась служба, онъ надѣвалъ свой новый синій кафтанъ, выходилъ на зады своей избы, становился на холмъ, гдѣ изъ-за старыхъ вязовъ виднѣлась вдали церковь, и здѣсь, молясь на сверкавшій на солнцѣ крестъ колокольни, выстаивалъ всю обѣдню.

— Вонъ и Строгій подъ дубьемъ свою обѣдню отслужилъ! говорили про него мужики, возвращаясь изъ церкви; они улыбались, но это не была ни насмѣшка, ни порицаніе.

Прошелъ слухъ, что Строгій ударился въ расколъ. Этотъ слухъ дошелъ съ одной стороны до священника, съ другой — до мѣстнаго раскольничьяго начетчика, жившаго въ селѣ, верстъ за пятнадцать. Какъ тотъ, такъ и другой поспѣшили къ Строгому "спасать душу, одинъ — ренегата, другой — прозелита. Но оба, однако, вернулись ни съ чѣмъ: батюшка еще только съ большей убѣдительностью сказалъ ему опять, что «все это съ его стороны не больше, какъ меланхолія», а раскольникъ почему-то обозвалъ его «идолопоклонникомъ». Что отвѣчалъ имъ Строгій — осталось неизвѣстнымъ, только мужики разсказывали за вѣрное, что тому и другому онъ сказалъ одно и то же «слово»; но какое это «слово» — никто не зналъ. Однако, съ тѣхъ поръ пошла про Строгаго «умная слава»; къ нему стали относиться съ большимъ почтеніемъ, и разговаривавшіе съ нимъ всегда увѣряли, что онъ умѣетъ сказать «слово».

Случалось, когда Строгій бывалъ на сходахъ, мужики кричали: «Постой, ребята, погоди… Смолкните!.. Вотъ Еремѣй Еремѣичъ что намъ скажетъ! Постой, онъ намъ слово скажетъ… У него слово вѣрное!» Случалось, Строгій говорилъ имъ: «Дураки вы — одно вамъ слово!»

Мужики смѣялись, а въ концѣ-концовъ оказывалось, что сами же повторяли: «Дураки! Это вѣрно! Оболванилъ насъ купецъ въ лучшемъ видѣ! Строгій слова напрасно не броситъ…»

Конечно, сказать слово «дураки» еще не Богъ знаетъ какъ умно; но дѣло въ томъ, что за этимъ словомъ дергачевцами предполагалась цѣлая система взглядовъ и отношеній Строгаго къ дергачевскому міру и къ людямъ вообще.

Петюшкѣ (онъ былъ крестникъ Строгаго) едва минуло четыре года, когда Строгій сталъ таскать его на своихъ могучихъ рукахъ къ себѣ въ избу. Онъ любилъ и баловалъ его: училъ ѣздить верхомъ на своей сивой лошади, воровать медъ у пчелъ на своей пасѣкѣ, кормилъ его пряниками и орѣхами; а когда Петьку выучили граматѣ, заставлялъ его читать для себя Четьи-Минеи. Въ это же время Строгій началъ посвящать Петра и въ свою «меланхолію».

— Ты, Петюшка, уменъ будешь! говорилъ онъ ему, всматриваясь, какъ вдумчиво и серьёзно читалъ мальчикъ «божественную книгу».

— А почемъ ты знаешь? серьёзно спрашивалъ мальчикъ, не отнимая глазъ отъ книги.

— Я по глазамъ вижу. Только братъ, надо быть справедливымъ; а не будешь справедливымъ — и въ вѣкъ уменъ не будешь.

— А какъ быть справедливымъ? спрашивалъ такъ же серьёзно мальчикъ.

— Я тебѣ скажу, пожалуй. Секретъ не большой: слабому и глупому не потакай, сильному да умному не поддавайся! Вотъ тебѣ и вся не долга!.. Будешь такъ дѣлать, Петька?

— Буду.

— Ха, ха, ха! добродушно и весело смѣялся Строгій, кивая на Петра своей женѣ: — онъ, глупышъ, думаетъ, легко это!.. Скоро, братъ, сказка сказывается, да не скоро дѣло дѣлается…

Петръ слушалъ, и нетолько слушалъ, онъ видѣлъ, какъ примѣнялъ его крестный на практикѣ свои сентенціи. Чѣмъ больше росъ Петръ, чѣмъ старѣе становился Строгій, тѣмъ «меланхолія» его развивалась послѣдовательнѣе, и послѣдовательнѣе. Здоровый мозгъ работалъ упорно; но, предоставленный самому себѣ, подъ наплывомъ только внѣшнихъ впечатлѣній темной среды — онъ работалъ дико: пустите топоръ, не управляемый сознательной сильной, въ лѣсъ — и онъ будетъ костить, со страшной послѣдовательностію, направо и налѣво, все, что попадетъ подъ его остріе, и все глуше и глуше будетъ забираться въ дебри…

Приходятъ къ нему мужики.

— Ты чего, Еремѣй, на міръ не ходишь? спрашиваютъ.

— И безъ меня хороши! улыбаясь, отвѣчаетъ Строгій.

— Ну, братъ, смотри — выберемъ въ старосты: тогда не будешь такъ говорить… Слышь, на міру говорятъ — помочь надо вдовѣ-то Кузнецовой.

— Я не товарищъ, помогайте.

— Да вѣдь надо… Ты грѣха побойся.

— Я боюсь; а потакать людямъ не стану… Пущай по-міру идетъ…

— Да чего ей по-міру-то шататься? Вѣдь намъ это въ стыдъ поставятъ…

— А ежели мы всѣ эдакъ говорить будемъ, кто-жь Христа славить станетъ? А? Добрые-то люди пошли бы да еще бабу научили: ты, молъ, поди по-міру, Христа-ради крестъ прими, чтобы самой да и людямъ не дать Христа забыть…

Мужики приходили въ полное недоумѣніе.

— Да, можетъ, она и безъ твоихъ указовъ Христа-то прославитъ пять разъ!

— Ну, пущай придетъ — попроситъ Христа ради славы, тогда и помощь ей будетъ…

— Такъ она это и будетъ шататься? Чать, вѣдь, у ей дѣло есть… Къ дѣлу ее лучше пріурочить…

— Я вамъ не товарищъ: пріурочивайте… Можетъ, вонъ писарь ее къ себѣ пріурочитъ!.. Онъ васъ научитъ!..

— Ну, идолъ! говорятъ мужики, уходя отъ Строгаго.

А глядишь, черезъ полгода, точно-что писарь вдову «при себѣ пріурочилъ».

— Вѣдь правду говорилъ идолъ-то! помахивали мужики бородами въ сторону Строгаго.

Приходитъ къ Строгому мужичокъ, съ мѣшкомъ подмышкой.

— Ты что, Иванъ Елизарычъ?

— Къ тебѣ хочу толкнуться: не дашь ли мучки… Полны, вѣдь у тебя закромы навалены.

— Ну, кажись, въ этомъ я тебѣ не помощникъ.

— Что такъ? Отдамъ…

— Не помощникъ, братецъ, не помощникъ.

— Да ты скажи — почему?

— Прости, ступай съ Богомъ!.. Не могу! Тамъ много есть и безъ меня васъ оболванивать-то…

— Да вѣдь я тебѣ, ежели ты хочешь, съ лишками ворочу. Ну! коли ужь жадность тебя заѣла…

— Ступай съ Богомъ!.. Ступай къ Гусеву: онъ, чуть ли, гляди, не даромъ раздаетъ всѣмъ… Въ старшины наровитъ.

— Такъ не дашь?

— Прости, Иванъ Елизарычъ… Не дамъ… Я ужь въ городъ свезу, на чести…

— Тьфу ты, идолъ! плюется мужикъ.

Въ дергачевскомъ міру, распадавшемся на пять вытей, была и выть Строгихъ, въ которой вытнымъ былъ двоюродный братъ Еремѣя, Сысой, человѣкъ душевный, краснобай, любившій выпить въ компаніи, «артельный мужикъ», какъ говорили объ немъ дергачевцы. Съ нѣкотораго времени стала выть Строгихъ иногда снимать у сосѣдней деревни луга въ аренду. Одинъ разъ запоздали съ покосомъ. Надо было собрать помочь; а помочь надо угостить.

— Не товарищъ, говоритъ Строгій.

— Какъ? удивился Сысой.

— Такъ. Не товарищъ… Пущай безъ меня опаиваютъ.

— Да вѣдь, блажная твоя голова, вѣдь это по-милу идетъ, по-согласу… Надоть, али нѣтъ, угостить-то?

— Безъ насъ опаиваютъ народъ-то хорошо…

— Да неужли тебѣ стакана-то водки жаль намъ?.. Перекрестись! Вѣдь мы, кажись, сосѣди! уговаривали его мужики, приглашенные на помочь.

— Ступайте къ купцу!.. Онъ угоститъ вдосталь — ногъ не приволочете домой!.. Вполнѣ уважитъ!..

— И уважитъ!.. Потому — это дружба… не что иное…

— Ну и съ Богомъ!.. Оболванивайтесь!..

— Да ты шутки-то полно шутить!..

— Не товарищъ… Хочешь наняться за деньги — изволь. Давай торговаться. Безъ грѣха. Что слѣдуетъ — получи по справедливости. П опаивать… ступайте къ купцу! Онъ ублаготворитъ… Али, вонъ, къ попу, къ писарю…

— Ну, идолъ! сердятся мужики.

И если помочь состоится у Сысоя — Еремѣй въ ней не участвуетъ.

Также не участвовалъ Строгій никогда ни въ «мірскихъ чаяхъ», ни въ «мірскихъ четвертяхъ и полуведрахъ».

Сысой Строгій былъ совершенная противоположность Еремѣю. Онъ вѣчно — на улицѣ, «на-міру», вѣчно устраиваетъ «мірскія дѣла». Нужно вдовѣ помочь согнать, вдова къ Сысою, Сысой сейчасъ по избамъ. Мужики упираются, чешутся, потому — отъ вдовы угощеньемъ не разъѣдешься. Но Сысой умѣлъ это дѣло «оборудовать въ аккуратѣ». — «Какъ не будетъ угощенья? — Будетъ! Что вы, православные!.. Вотъ я, Господи благослови — жертвую, значитъ, по-силѣ помочи! выкрикиваетъ Сысой, снимая шляпу, и бросаетъ въ нее гривенникъ. Вотъ, православные, гляди!.. Вотъ плотичка и засеребрилась… Ну-ка, на живца!»., потряхиваетъ онъ передъ мірянами шляпой. — «Эхъ, дуй васъ горой! Авось съ гривенника-то не раззоришься! кричитъ молодой мужикъ и съ трескомъ бросаетъ въ шляпу Сысоя два мѣдяка. „Вотъ такъ! идетъ!.. Православные! на вдовью долю!“ покрикиваетъ Сысой… Весело міру, позвякиваютъ въ шляпѣ Сысоя пятаки. Мигомъ справлена помочь вдовѣ, и мигомъ же пропита „вдовья доля“, собранная въ шляпѣ Сысоя.

Оболванитъ дергачевцевъ какой-нибудь сосѣдній кулачишка — Сысой устраиваетъ или мірской чай, или „пропой горя“.

У Сысоя была большая семья; жилъ онъ въ достаткѣ, могъ бы даже разбогатѣть, такъ какъ семью держалъ строго. Но выше обычнаго деревенскаго достатка онъ не поднялся. И понятно почему: мірской былъ человѣкъ, „артельный“.

Братъ Еремѣй его уважалъ, только звалъ „несправедливымъ мужикомъ“. И Сысой уважалъ брата Еремѣя, но только называлъ его „тупымъ топоромъ“: „рубить не рубитъ, а только за душу тянетъ“.

— Вотъ что я тебѣ, Еремѣй, скажу, говорилъ ему нерѣдко Сысой: — ѣхалъ бы ты жить въ городъ, али въ монастырь… Ей-Богу!.. И тебѣ хорошо было бы, и людямъ лучше… Ну, чего ты, на насъ глядя, казнишься, да и насъ казнишь! Былъ бы ты тамъ, можетъ, вполнѣ человѣкъ, а здѣсь вотъ идоломъ тебя зовутъ… Что хорошаго?

— Вѣрно, вѣрно, ты, Сысой, говоришь: ты мужикъ умный.

Вѣрно, что съ вами здѣсь не споешься, а сопьешься. Тутъ строгаго правила не выдержишь, серьёзно замѣчалъ Еремѣй.

— Это и думать оставь! восклицалъ Сысой: — дай прожить, какъ Богъ на душу положитъ, а ежели въ правилахъ — такъ это у насъ, пожалуй, съ ними до душегубства дойдешь!.. Ты вотъ и о Христовомъ имени радѣешь — а вопа что выходитъ! Хорошаго не много…

— За то я мужикъ справедливый, а ты несправедливый, добродушно укорялъ его Еремѣй.

— И Богъ съ тобой, съ твоей справедливостью… Она при тебѣ и останется… Только, я тебѣ вѣрно говорю: ѣхать бы тебѣ въ городъ, пока до худого дѣло не дошло…

— И уѣду! обрывалъ сердито Еремѣй Строгій.

То же совѣтывала ему сердито и Ульяна Мосевна. Маленькій Петръ злился и на тетку Ульяну, и на Сысоя Строгаго за эти совѣты. Что имъ сдѣлалъ справедливый Еремѣй Строгій? Мужикъ онъ умный, прямой, непьющій, не лѣнтяй, не попрошайникъ, не пьяница?

На мысль объ отъѣздѣ въ городъ иногда нападалъ и самъ Еремѣй; но онъ долго не рѣшался. Между тѣмъ, его „меланхолія“ развилась въ какой-то тупой индифферентизмъ почти ко всему. Чѣмъ больше бѣдствовали дергачи, чѣмъ больше запутывались они въ какія-то клейкія, но неуловимыя и тонкія паутины „мірскихъ дѣлъ“, чѣмъ безсознательнѣе, какъ-то на одну только вѣру и упованіе, стали они жить, полуинстинктивно, махнувъ рукой, не видя возможности разобраться — тѣмъ Строгій все больше и больше уходилъ отъ „міра“. Поземельныя отношенія въ Дергачахъ достигли страшной, невообразимой путаницы. Мужики толковали о необходимости „передѣла“. Стали передѣлять — кромѣ споровъ и тяжбъ съ собственниками, затесавшимися въ ихъ надѣлы, не выходило долго ничего. Начались „судьбища“.

— Замежуетесь и не размежуетесь во вѣки вѣковъ, сказалъ Строгій, и бросилъ обработывать свой надѣлъ. Онъ передалъ его въ аренду своему сосѣду, чтобы самому окончательно отойти „отъ міра“.

Мужики на это совсѣмъ осердились — и стали Строгаго „донимать“ систематически. Однажды, когда Петюшка сидѣлъ у него и читалъ ему „божественную книгу“, приходятъ къ Строгому Сысой и еще два дергачевскіе мужика. Присѣли.

— Что, братцы, скажете? спросилъ Строгій.

— Да вотъ, братецъ, міръ на тебя обижается, заговорилъ

Сысой, гуляя глазами по потолку: — на сходъ не ходишь, опчественнымъ дѣломъ небрежишь… Міръ, братъ, отъ тебя въ обидѣ…

— Отъ меня? Ишь ты… отъ кого нашли обиду!.. Нашли обидчика! иронически проговорилъ Строгій.

— Обижается, братецъ, міръ, обижается, твердилъ въ свою очередь Сысой.

— Небрежишь… мірскимъ дѣломъ, подтверждали сотоварищи Сысоя.

— Чтожь вамъ нужно? вдругъ крикнулъ Строгій, сердито моргнувъ волосатыми бровями.

— Да вотъ, братецъ, желательно міру, чтобы ты послужилъ… обчественную тяготу взялъ…

— А-а! Ишь ты…

— Да… Въ сотскіе тебя изобрали…

Строгаго покоробило; но онъ старался скрыть это.

— Изобрали ужь?.. Скоро… И не спрошали!

— Гдѣ-жь тебя искать… Міръ тебя искать не станетъ, самъ на сходъ не ходишь…

— А тебѣ это не стыдъ, Сысой Петровичъ? обратился вдругъ, къ Сысою Строгій.

— Дѣло мірское…

— Не стыдно это твоей сѣдинѣ? А? кричалъ все громче Строгій. — Али ты меня въ первой видишь? Али ты не знаешь, что не охотникъ я старшинамъ да становымъ служить, да бороду подъ плевки подставлять? А? Али у васъ тамъ мало народу пріобыкшаго? Я не мальчишка — бѣгать-то…

— Посдержаться бы тебѣ, Еремѣй Еремѣичъ, строго замѣтилъ Сысой.

— Чего?

— То-то… Бороды-то онѣ всѣ однѣ — мужицкія… Твоя борода тѣмъ же гребнемъ чесана… Для твоей бороды особыхъ уставовъ не положено…

— Чего же вамъ надо, несправедливый вы народъ? заоралъ ужь не своимъ голосомъ Еремѣй, стукнувъ кулакомъ по столу: — водки хотите, водки? Въ грѣхъ меня ввести хотите!.. Не дамъ!.. Ступайте съ Богомъ… Не дамъ!..

— Ступай на сходъ… Тамъ узнаешь, что надо…

— И пойду!

— Ну, идолъ, говорили мужики, выбираясь изъ избы Строгаго.

Строгій, не говоря ни съ кѣмъ ни слова, надѣлъ свой синій кафтанъ, сердито надвинулъ на голову шляпу и вышелъ на сходъ. Вслѣдъ за нимъ, сторонкой, пошли его жена и Петръ, оба взволнованные, словно предчувствовали бѣду. Жена потихоньку крестилась, боясь, чтобы Строгій не довелъ дѣло до бѣды, а Петръ, съ возбужденными глазами, весь вниманіе, безпокойно слѣдилъ, „какъ обижали его крестнаго, справедливаго человѣка“.

— Честному міру! сказалъ Строгій, снялъ, не кивая головой, шляпу и опять неторопливо надѣлъ ее.

— Милости просимъ… Давно не видали…

— Чего міръ православный отъ меня желаетъ?

— Да вотъ, братецъ, міру послужить надо… Давно ужь ты у насъ льготой балуешься…

— Такъ… А, можетъ, водочки испить не желаете ли?

— И то хорошо… Не прочь… Отчего-жь? Отъ тебя оно и больно бы сладко было… Давно ужь мы твоимъ угощеньемъ не балуемся…

— Ну, идетъ… Только, господа міряне, водки я вамъ не дамъ… А вотъ, отъ своего достатка, жертвую, значитъ, въ мірскую казну десять рублевъ… Примите… А кого замѣсто меня выберете, тому работника на лѣто выставлю…

— Ну, ну, ладно, смѣются мужики: — ты мужикъ справедливый… Ублажимъ… Что-жь! На первый разъ и то хорошо, поддался маленько…

— Староста… Давай книгу, принимай! сказалъ Строгій, вынимая деньги…

— Какую книгу?.. Не зажилимъ…

— Подавай книгу, говорю… Записывай: „отъ Еремѣя Строгаго на мірскую нужду десять рублей, безъ пропоя…“ Пиши: „безъ пропоя“…

— Да чортъ!.. Чего ты книгу-то хочешь пакостить?

— Пиши, пиши!

— Ну, идолъ же! смѣется міръ.

И затѣмъ аккуратно каждый день Еремѣй Еремѣичъ ходилъ къ старостѣ и требовалъ отъ него показать ему запись въ мірской книгѣ и деньги.

— Да лѣшій! кричалъ староста: — вонъ онѣ, у меня въ сундукѣ лежатъ…

— Покажь…

— О идолъ!.. Оболдуй, чортъ упрямый!.. На, смотри!

Прошло мѣсяца два. Опять Сысой и двое мужиковъ приходятъ къ Еремѣю, и опять почти та же сцена повторяется между ними. Снова съ какой-то странной, сердитой рѣшимостью надѣваетъ Строгій свой синій кафтанъ, беретъ изъ божницы завязанный въ платокъ бумажникъ, суетъ его за пазуху, крестится на образъ, и широкимъ, увѣсистымъ шагомъ, въ большихъ сыромятныхъ сапогахъ, направляется къ сходу.

— Слышу, міръ честной почествовать меня хочетъ? говоритъ Строгій.

— Да, Еремѣй Еремѣичъ, точно, желаемъ почествовать, подъ началъ къ тебѣ хотимъ… Ты — мужикъ справедливый… Отъ тебя обиды не будетъ… Послужи мірскому дѣлу… Кланяемся тебѣ старостой, послужи міру дергачевскому…

— Благодарю!.. Эй, Егорка, бѣги въ кабакъ! Тащи ведро… два ведра тащи! Вотъ деньги — получай!.. Гуляй, міръ православный!.. Хочу съ вами въ ладу жить!.. Гуляй!.. кричалъ Еремѣй въ сильномъ возбужденіи, словно въ нервной горячкѣ.

— Вотъ оно — дѣло!.. Слава тебѣ Господи! повторилъ удивленный міръ: — человѣкъ въ артель входитъ!

Только Сысой, да жена Строгаго и Петръ съ подозрительнымъ вниманіемъ слѣдили за Строгимъ и ждали „бѣды“.

— Пей, міръ православный, пей!.. Опоить тебя хочу… Чтобы послѣ изъ тебя веревки вить сподручнѣе было… Да!.. Пора за умъ взяться!.. Пей!.. кричалъ Строгій, поднося лично каждому мірянину по большому стакану водки, почерпывая имъ въ стоявшемъ на чурбанѣ ведрѣ.

Когда было выпито первое ведро, Строгій вдругъ снялъ шляпу.

— Ну, а теперь благодарю за честь, міръ честной, сказалъ онъ и низко, до пояса поклонился. — Давайте теперь торговаться… Вотъ, отъ своихъ достатковъ, жертвую, значитъ, міру двѣ четвертныхъ, полусотенную выходитъ (и Строгій положилъ двѣ 25-тирублевыхъ бумажки около ведра)… А ужь меня простите: хочу въ мѣщане въ городъ приписаться… Корысть заѣла!.. Нажива одолѣла!… Не смогу грѣха стерпѣть… Простите, братцы, не могу… Увольте отъ міра!

— Вотъ что!.. Ишь ты! заговорилъ въ смущеніи изумленный міръ, не зная, что сказать: оборотъ былъ совершенно неожиданный. Никто не могъ еще рѣшить: правъ былъ Строгій или нѣтъ? Мало онъ даетъ или много? Обманываетъ или нѣтъ?

Но вотъ заговорилъ вдругъ Сысой.

— Ну, братъ, Еремѣй Еремѣичъ, значитъ, насильно милъ не будешь!.. Брезгуешь нами, небрежешь мірскому дѣлу — твоя душа въ отвѣтѣ… Мы, братецъ, всякіе подходы дѣлали… Ну, выходитъ — дѣло у насъ съ тобой пропащее… Господу не угодно!.. Ступай, поѣзжай… Дай Богъ счастливо! Насъ не забывай…

— Насильно милъ не будешь — это вѣрно, подхватилъ міръ: — только какъ-будто маловато… Мужикъ ты оборотистый, денежный, въ силѣ… Отъ міра упускать такого мужика жалко.

— Да что-жь я вамъ?.. Я вотъ и теперь ужь землей не занимаюсь… въ аренду сдаю… Мельницу тоже сдамъ. Охотники есть… Земли у васъ мало… Землю всякій съ охотой возьметъ… А ежели… такъ я вотъ еще десятку накину… Получите!! А притѣснять зачѣмъ человѣка! — и Строгій положилъ еще красную бумажку около ведра.

— Зачѣмъ притѣснять!.. Насилу милъ не будешь! говорилъ міръ.

— Притѣснять не надо, заговорилъ Сысой. — Я тебѣ давно говорилъ, Еремѣй, жить бы тебѣ въ городѣ… Потому, у насъ строгаго правила не выдержишь; ежели у насъ въ строгихъ правилахъ жить, такъ съ ними, пожалуй, до душегубства дойдешь!.. Вѣрно!.. Потому, въ міру жить — въ одномъ, значитъ грѣхѣ со всѣми жить, въ одной добродѣтели!.. Это ужь, братъ, такъ, по жизни… А ежели въ одиночку, такъ въ городѣ не въ примѣръ лучше…

— Вѣрно, вѣрно! подтвердилъ вполнѣ согласный съ Сысоемъ, дергачевскій міръ.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .