ЖО 1880 (ДО)

Зарока не давай.

(Il ne faut jurer de rien.)

Комедія въ трехъ дѣйствіяхъ Альфреда де-Мюссэ.

Переводъ С. А. Боборыкиной.

Дѣйствующія лица:

Ван-Букъ, бывшій негоціантъ.

Валентинъ, его племянникъ.

Абатъ.

Учитель танцевъ.

Трактирный служитель.

Работникъ съ фермы.

Слуга Валентина.

Слуга баронесы де-Мансъ.

Баронсса де-Мансъ.

Сесиль, ея дочь.

Характеристика дѣйствующихъ лицъ: *)

) Характеристики въ оригиналѣ не находится. Она составлена по тѣмъ традиціямъ, по какимъ эта пьеса всегда дается въ Парижѣ на театрѣ «Comédie Fraèaise».

Это замѣчательное произведеніе Мюссе, написанное давно, въ настоящее время съ громаднымъ успѣхомъ идетъ на сценѣ «Французской комедіи» въ Парижѣ. Роли распредѣлены такъ: аббатъ — Го; Валентинъ — Делоне; Ван-Букъ — Тиронъ; баронеса — Маделена Броганъ; Сесиль — Рейхенбергъ.

Ван-Букъ. Негоціантъ, лѣтъ подъ 60; здоровый, плотный, франтоватый старикъ. Очень вспыльчивъ, но старается сдерживать себя.

Валентинъ. Блестящій молодой человѣкъ, очень избалованный дядей, съ легкимъ оттѣнкомъ фатовства, но очень искренній въ нѣжныхъ сценахъ.

Абатъ. Сѣденькій, худенькій старичокъ. Выражается изысканно, говоритъ медленно. Съ баронесой очень почтителенъ. Чрезвычайно довѣрчивъ. Одѣтъ въ черную сутану; на головѣ — бархатная шапочка.

Учитель танцевъ. Высокій, сухой, очень воздушный танцоръ, среднихъ лѣтъ. Съ хохолкомъ, бритый, губы сердечкомъ. Въ чулкахъ и башмакахъ.

Слуги, въ ливреяхъ.

Служитель изъ трактира, въ фартукѣ, какъ ходятъ гарсоны въ кафе.

Работникъ съ фермы въ костюмѣ французскаго крестьянина.

Баронсса де-Мансъ. Живая старуха лѣтъ 50; вспыльчивая и въ высшей степени разсѣянная. Она всегда слушаетъ собесѣдника на половину. Съ дочерью старается держать себя строго. Говоритъ мало. Видна большая привычка приказывать. Красива, одѣта нарядно, со вкусомъ.

Сесиль. Молоденькая дѣвушка, съ большими, удивленными глазами. Наивная, искренняя, теплая натура.

Туалеты и обстановка современные.

Дѣйствіе I — въ Парижѣ; II и III въ имѣніи баронесы, около Парижа.

ДѢЙСТВІЕ ПЕРВОЕ.

Кабинетъ Валентина.

Сцена I.

Валентинъ сидитъ въ халатѣ и чиститъ себѣ ногти. Ван-Букъ входитъ.

Ван-Букъ. Племяннпчикъ, здравствуйте!

Валентинъ. Дядюшка, къ вашимъ услугамъ.

Ван-Букъ. Сидите, мнѣ надо поговорить съ вами.

Валентинъ. Слушаю. Присядьте. Не угодноли вотъ въ это кресло?

Ван-Букъ. Милостивый государь, всякое терпѣніе и настойчивость самая упорная лопнутъ-же когда-нибудь! Что прежде извинялось, то теперь ужь не прощается. Непоправимое не исправишь. И кто 20 разъ протягивалъ руку помощи сумасброду, желающему утопиться, тотъ, наконецъ, бросаетъ его или погибаетъ вмѣстѣ съ нимъ.

Валентинъ. О! о! какое вступленіе! Ваши метафоры таки спозаранку поднялись.

Ван-Букъ. Милостивый государь, не угодноли вамъ помолчать, мнѣ не до вашихъ шутокъ. Тщетно преподавались вамъ впродолженіи трехъ лѣтъ самые благоразумные совѣты. Безпечность, неудавшіеся планы, тысяча предлоговъ одинъ другого лучше, проклятая снисходительность — все, что только я могъ сдѣлать и могу еще (по клянусь, я уже больше ничего не сдѣлаю)… Скажите: куда вы ведете меня? Вы, также упрямы…

Валентинъ. Дядюшка Ван-Букъ, кажется, вы разгнѣвались…

Ван-Букъ. Милостивый государь, не прерывайте меня! Вы настолько-же упрямы, насколько я, къ несчастію, былъ терпѣливъ и довѣрчивъ. Ну, мыслимо-ли это, спрашиваю я васъ, чтобы молодой человѣкъ въ 25 лѣтъ жилъ такъ, какъ вы живете? Къ чему служатъ всѣ мои внушенія и когда-же вы, наконецъ, остепенитесь? У васъ ничего нѣтъ, потому что въ концѣ концовъ все, что вы имѣете, это — мое; по умирать я еще не собрался и пищевареніе у меня прекрасное. Что-же вы намѣрены дѣлать въ ожиданіи моей смерти?

Валентинъ. Дядюшка Ван-Букъ, вы слишкомъ разгорячились и непремѣнно скажете липшее.

Ван-Букъ. Нѣтъ, милостивый государь. Я знаю, что говорю. Если я одинъ изъ всей семьи пошелъ по комерческой дорогѣ, такъ только благодаря мнѣ, помните это, крохи нашего разореннаго состоянія были собраны. Вамъ-ли улыбаться?! Еслибъ я не торговалъ индѣйской кисеей въ Антверпенѣ, вы-бы въ вашемъ щегольскомъ халатѣ очутились въ богадѣльнѣ. А теперь съ этой проклятой игрой…

Валентинъ. Дядюшка Ван-Букъ, вотъ ужь это тривьяльно. Вы перемѣнили тонъ, вы расходились; а начали вы гораздо лучше.

Баи-Букъ. Ты смѣешься надо мной, чортъ тебя возьми! Видно, я на то только и годенъ, чтобъ платить во твоимъ векселямъ? Мнѣ сегодня еще принесли твой вексель въ 60 золотыхъ. Долго-ли тебѣ издѣваться надо всѣми? Къ лицу-ли тебѣ розыгрывать фешьонебля (къ чорту эти англійскія слова) когда ты не можешь заплатить портному? Я думаю не все равно: соскочить-ли съ дорогой лошади и взойдти въ богатую квартиру или, выскочивъ изъ наемной кареты, взбираться въ четвертый этажъ. Возвращаясь съ балу, ты, въ твоемъ модномъ жилетѣ, спрашиваешь свѣчку у привратника и тотъ ворчитъ, если онъ ничего не получилъ отъ тебя къ новому году; а одинъ Господь Богъ вѣдаетъ: даришь-ли ты каждый годъ. Живя въ томъ свѣтѣ, который тебѣ не по средствамъ, ты чувствуешь только презрѣніе къ самому себѣ, даже въ обществѣ твоихъ пріятелей. Ты пописываешь что-то въ газеткахъ; по каждый уличный писецъ достойнѣе тебя. Но я копчу тѣмъ, что перестану помогать тебѣ. И умирай тогда на чердакѣ.

Валентинъ. Добрѣйшій дядюшка Ван-Букъ, я люблю васъ и уважаю. Сдѣлайте милость, выслушайте меня. Вы сегодня утромъ уплатили но моему векселю. Когда вы взошли, я стоялъ у окна и видѣлъ, какъ вы пріѣхали. Вы всю дорогу обдумывали проповѣдь такую-же длинную, какъ разстояніе отъ меня до насъ. Пожалуйста, сократите се. Вѣдь все, что вы придумали, я уже знаю; а то, что вы говорите — вы не всегда такъ думаете. У меня есть долги и я ни на что негоденъ — согласенъ. Но что-жь съ этимъ дѣлать? У васъ 60 тысячъ гульденовъ годового дохода…

Ван-Букъ. 50.

Валентинъ. 60, дядюшка. У васъ нѣтъ дѣтей и вы очень ко мнѣ Добры. Если я этимъ пользуюсь, чтожъ тутъ дурного? Съ 60 тысячами годового дохода…

Ван-Букъ. 50, 50!

Валентинъ. 60; вы сами мнѣ говорили.

Ван-Букъ. Никогда. И откуда ты это взялъ?

Валентинъ. Ну, положимъ 50. Вы свѣжи, крѣпки еще и любите пожить. Развѣ это бѣситъ меня? Развѣ я жду-не-дождусь вашего наслѣдства? Нѣтъ, я увѣренъ вы не такъ дурно обо мнѣ думаете. Вы знаете, что и съ вѣтренной головой можно иногда имѣть хорошее сердце. Вы вонъ разсердились на мой халатъ; а сами еще такіе-ли нашивали! Вы жалуетесь на мои модные жилеты — развѣ вамъ угодно, чтобъ я выходилъ въ рубашкѣ? Вы говорите, что я бѣденъ, а друзья мои богаты — тѣмъ лучше для нихъ. Я въ этомъ по виноватъ. Вы воображаете, что они меня балуютъ и ихъ примѣръ портитъ меня. Я отношусь съ презрѣніемъ только къ тому, что надоѣдаетъ мнѣ. Вы платите мои долги, поэтому я ни у кого и не занимаю. Вы упрекаете меня за наемную карету — своего экипажа у меня нѣтъ. Вы желаете, чтобы я занялся чѣмъ нибудь — сдѣлайте меня хоть министромъ, вы и увидите тогда, какую я составлю себѣ карьеру; по если я стану коптѣть заштатнымъ писцомъ въ конторѣ какого-нибудь стряпчаго, скажите на милость, чему я тамъ научусь? Одному только, что все суета суетъ! Вы ставите на видъ мою игру; но если мнѣ везетъ — я выигрываю; а какъ только я начинаю проигрывать — повѣрьте, я ужасно раскаиваюсь въ своей глупости. Вы говорите, что еслибъ я, соскочивъ съ дорогой лошади, взошелъ въ квартиру съ богатой обстановкой — эфектъ вышелъ-бы иной. Еще-бы! Вамъ хорошо такъ разсуждать. Вы прибавляете, что гордитесь тѣмъ, что торговали индѣйской кисеей. Господи! еслибъ я только могъ продавать индѣйскую кисею! Вѣдь это доказывало-бы, что мнѣ есть на что покупать ее. (Перемѣняя тонъ). Послушайте, дядюшка, я, кажется, не ошибаюсь — вы еще не завтракали? Вы уѣхали голоднымъ, благодаря этому гадкому векселю, запьемъ его вмѣстѣ. Вотъ кстати и завтракъ.

(Входитъ слуга съ подносомъ, на которомъ поставленъ завтракъ. Онъ ставитъ второй приборъ и уходитъ).

Ван-Букъ. Чортъ возьми, какой завтракъ! Ты живешь однако баричемъ.

Валентинъ. Что дѣлать! Если умирать съ голоду, такъ ужь потѣшивъ себя чѣмъ-нибудь.

Баи-Букъ. (Усаживаясь за завтракъ). Ты навѣрно воображаешь, что я все простилъ… потому что я сѣлъ?

Валентинъ. И не думаю. Когда мы разсержены, у насъ проскользаютъ выраженія… напоминающія прилавокъ, и это меня огорчаетъ. Да, вы сами, но замѣчая, уклоняетесь отъ той утонченной вѣжливости, которая васъ отличаетъ отъ другихъ. Но вы понимаете, что я не пойду повсюду разсказывать…

Ван-Букъ. Ну, хорошо, хорошо. Ничего у меня не проскользнетъ. Довольно объ этомъ, поговоримъ о другомъ. (Совершенно измѣняя тонъ). Тебѣ надо-бы жениться.

Валентинъ. Господь съ вами! Что это вы говорите?

Ван-Букъ. Налей мнѣ. Я говорю, что ты входишь въ возрастъ и тебѣ пора жениться.

Валентинъ. Дядюшка! что я вамъ такое сдѣлалъ?

Ван-Букъ. Векселей надавалъ. Да еслибы ты мнѣ и ничего не сдѣлалъ, такъ чтожъ ужаснаго въ женитьбѣ? Послушай, поговоримъ серьезно. Скажите, какое несчастье, еслибъ вотъ сегодня отдали за тебя хорошенькую, воспитанную дѣвушку и въ придачу положили на столъ 50 тысячъ экю, чтобъ было чѣмъ позабавиться вамъ на другой день свадьбы — да, истинное несчастье и есть отъ чего затуманиться! Нечего сказать! Ты должаешь — я плачу твои долги. Женишься — перемѣнишься. Къ тому-же Сесиль де-Мансъ обладаетъ всѣмъ…

Валентинъ. Сесиль де Мансъ! Вы шутите?

Ван-Букъ. Ея имя сорвалось у меня съ языка. Нѣтъ, не шучу. Она, если ты захочешь…

Валентинъ. И если она захочетъ. Это какъ въ пѣсенкѣ поется:

Je sais bien il ne tiendrait qu' à moi

De l'épouser, si elle voulait.

Ван-Букъ. Нѣтъ, это отъ тебя зависитъ, ты ей нравишься.

Валентинъ. Я ее никогда но видалъ.

Ван-Букъ. Это ничего; говорю тебѣ — ты ей нравишься.

Валентинъ. Серьезно?

Ван-Букъ. Честное слово.

Валентинъ. Ну, такъ она мнѣ не нравится.

Ван-Букъ. Почему?

Валентинъ. Потому-же самому, почему и я ей нравлюсь.

Ван-Букъ. Это безсмыслица: говорить, что люди намъ не правятся, когда мы ихъ и не знаемъ.

Валентинъ. Такая-же безсмыслица, какъ говорить, что они намъ правятся. Прошу васъ, оставимъ этотъ разговоръ.

Ван-Букъ. Но подумай, милый, — налей мнѣ — вѣдь когда-же нибудь надо кончать.

Валентинъ. Конечно, всѣ умремъ.

Ван-Букъ. Я хочу сказать, что пора и успокоиться, обзавестись хозяйствомъ, семьей. Ну, что съ тобой будетъ? Предупреждаю, не нынче-завтра я, помимо моей воли, посажу тебя. Я не желаю, чтобы ты разорялъ меня и если ты разсчитываешь на мое наслѣдство — долго тебѣ придется ждать. Твоя женитьба, правда, не дешево мнѣ станетъ; но, по крайней мѣрѣ, это ужь разъ навсегда и потомъ все-таки будетъ дешевле, чѣмъ всѣ твои глупости. Наконецъ, я просто хочу отвязаться отъ тебя — вотъ и все. И такъ, намѣренъ ты расплатиться съ долгами, жениться на хорошенькой дѣвушкѣ и жить спокойно?

Валентинъ. Вы этого желаете, дядюшка? Вы говорите серьезно? Позвольте и мнѣ отвѣчать серьезно. Возьмите еще паштета и потрудитесь выслушать меня.

Ван-Букъ. Послушаемъ.

Валентинъ. А не стану забираться слишкомъ далеко и утомлять васъ ненужнымъ предисловіемъ, напомню только: какъ поступили съ человѣкомъ добрымъ, нрава спокойнаго, который добродушно принялъ жену въ домъ даже послѣ ея безчестнаго поступка. Онъ, какъ вы припомните, былъ братъ могущественнаго монарха и его украсили такъ некстати уборомъ…

Ван-Букъ. Да про кого это ты говоришь?

Валентинъ. Про Менелая, дядюшка.

Ван-Букъ. Чортъ тебя побери! И я-то хорошъ, слушаю тебя!

Валентинъ. Отчего-же? Мнѣ кажется, напротивъ…

Ван-Букъ. Несносный мальчишка, сумасбродъ! Нѣтъ никакой возможности заставить тебя говорить серьезно. Перестанемъ, довольно. Нынѣшняя молодежь никого и ничего не уважаетъ.

Валентинъ. Дядюшка Ван-Букъ, вы опять разгорячитесь.

Ван-Букъ. Нѣтъ, государь мой! Но, право, слыханное-ли это дѣло, чтобъ человѣкъ моихъ лѣтъ служилъ потѣхой школьнику? Ты видно, принимаешь меня за своего товарища? Повторяю…

Валентинъ. Какъ, дядюшка, вы, стало быть, никогда не читали Гомера?..

Ван-Букъ. Ну, а если бы и читалъ? (опять садится).

Валентинъ. Вы говорите мнѣ о супружеской жизни, я привожу вамъ примѣръ славнаго, древняго мужа, это очень естественно.

Ван-Букъ. Нужна мнѣ твоя болтовня! Намѣренъ ты говорить серьезно?

Валентинъ. Хорошо. Выпьемъ за дружбу. Только не перебивайте, иначе вы не поймете меня. Я не затѣмъ упомянулъ о Менелаѣ, чтобъ похвалиться своимъ знаніемъ, а затѣмъ, чтобы не цитировать по напрасну различныхъ честныхъ мужей. Позволяете мнѣ говорить безъ обиняковъ?

Ван-Букъ. Да, и поскорѣй или я ухожу.

Валентинъ. Мнѣ было 15 лѣтъ, я только что вышелъ изъ школы, когда въ первый разъ одна прекрасная дама, паша знакомая, почтила меня своимъ расположеніемъ. Можно-ли въ эти годы различать что хорошо, что дурно? Какъ-то вечеромъ я сидѣлъ у ней. Ея мужъ былъ тутъ-же. Вдругъ онъ встаетъ и говоритъ, что хочетъ идти гулять. При этихъ словахъ мы съ нею обмѣнялись такимъ взглядомъ, что сердце у меня застучало, въ груди отъ радости. Мы останемся вдвоемъ! Я обернулся и вижу — добрякъ надѣваетъ перчатки. Это были козьи перчатки зеленоватаго цвѣта, широкія и съ распоровшимся швомъ на большомъ пальцѣ. Пока мужъ, стоя посреди комнаты, впихивалъ въ нихъ свои руки, чуть замѣтная улыбка проскользнула по лицу жены, очертивъ легкими тѣнями двѣ ямочки на щекахъ. Только глазъ влюбленнаго видитъ такія улыбки; ихъ скорѣе чувствуешь, чѣмъ видишь. Ея улыбка прямо запала мнѣ въ душу. Но по какой-то непонятной странности, воспоминаніе объ этой блаженной минутѣ связано у меня въ головѣ съ представленіемъ о двухъ красныхъ рукахъ, неуклюже втиснутыхъ въ зеленыя перчатки. Съ тѣхъ поръ я не могу вспомнить о нихъ безъ того, чтобъ чисто женская улыбка но скользнула у меня по губамъ. И я поклялся, что никогда, никакая женщина въ мірѣ не надѣнетъ на меня перчатокъ… рогоносца!

Ван-Букъ. Иначе — ты, какъ истый волокита, сомнѣваешься въ добродѣтели женщинъ и боишься, чтобъ тебѣ не отплатилось за прошлое.

Валентинъ. Совершенно вѣрно. Я боюсь «лукаваго» и не хочу ходить въ зеленыхъ перчаткахъ.

Ван-Букъ. Пустые страхи молодости!

Валентинъ. Пожалуй, не вѣрьте. Но и черезъ 30 лѣтъ, если я только доживу, это будетъ убѣжденіемъ моей старости. Поэтому-то я никогда и не женюсь.

Ван-Букъ. Ты утверждаешь, что всѣ женщины лгутъ и обманываютъ своихъ мужей?

Валентинъ. Ничего я не утверждаю и ничего не знаю. Я только знаю одно, что когда я выхожу на улицу, то подъ колеса каретъ не бросаюся; когда хочу пить — въ разбитый стаканъ не наливаю, и когда знакомлюсь съ хорошенькой женщиной — на ней не женюсь. И то я еще не могу утверждать, что умру безъ переломленныхъ ногъ, безъ выбитыхъ зубовъ, безъ…

Ван-Букъ. Полно! Сесиль де-Мансъ добрая, честная, воспитанная дѣвочка.

Валентинъ. Сохрани меня Боже говорить о ней дурно. Лучше ея и на свѣтѣ нѣтъ. Вы говорите, что она воспитана? Но какое воспитаніе получила она? Вывозятъ ее на балы, на скачки, въ театръ? Она выѣзжаетъ одна въ каретѣ утромъ, чтобъ возвратиться въ сумерки? Есть у нея разбитная горничная и особый входъ? Питаетъ она романы въ фельетонахъ? Состоитъ при ней красивый танцоръ, который послѣ вальса слегка пожимаетъ ей пальчики? Принимаетъ она одна по послѣ-обѣдамъ, въ полусвѣтѣ? Есть у нея въ комнатѣ бронзовыя задвижки у дверей, которыя она задвигаетъ мизинчикомъ, отвернувши головку и опуская небрежно тяжелую, непроницаемую портьеру? Кладетъ ли она перчатку въ бокалъ, когда обносятъ шампанское? Выучили-ли ее, при пѣніи моднаго тенора, закатывать глаза? ѣздитъ она на воды? Страдаетъ-ли мигренями?

Ван-Букъ. Господи! Да что ты, что ты говоришь?

Валентинъ. Если она этого ничего не знаетъ, не многому-же ее выучили? И какъ только она выйдетъ замужъ, сама станетъ все это продѣлывать и тогда ужь нельзя ни за что отвѣчать…

Ван-Букъ. У тебя престранныя понятія о женскомъ воспитаніи. Чтожъ, по твоему, надо слѣдовать твоимъ совѣтамъ?

Валентинъ. Нѣтъ, по я хочу, чтобъ молодая дѣвушка была подобно травѣ въ лѣсу, а не растенію въ кадкѣ. Пойдемте, дядюшка, гулять и не станемъ объ этомъ больше волноваться.

(Снимаетъ халатъ и надѣваетъ выходное платье, приготовленное на стулѣ).

Ван-Букъ. Ты отказываешься отъ Сесиль де-Мансъ?

Валентинъ. Отъ нея-ли, отъ другой-ли — все равно.

Ван-Букъ. Ты неисправимъ! Ты въ гробъ меня уложишь. А у меня уже составилось столько блестящихъ плановъ!.. Со временемъ Сесиль будетъ пребогатая. Ты-же меня разоришь да и самъ такъ… сгинешь. (Перемѣняя тонъ). Это что такое? Что тебѣ надо?

Валентинъ. Я подаю вашу трость и шляпу, чтобъ лойдти вмѣстѣ освѣжиться.

Ван-Букъ. Очень мнѣ нужно освѣжаться! Я тебя лишу наслѣдства, если ты не женишься.

Валентинъ. Лишите?

Ван-Букъ. Да, клянусь тебѣ! Я такъ-же буду упрямъ, какъ и ты. Вотъ тогда и посмотримъ, кто кому уступитъ.

Валентинъ. Вы какъ лишите, дядюшка, письменно или словесно?

Ван-Букъ. Словесно, грубіянъ!

Валентинъ, Кому-же оставите ваши капиталы? Пли, быть можетъ, учредите премію добродѣтели и латинской граматики?

Ван-Букъ. Чѣмъ давать себя разорять, я ужь самъ лучше разорюсь всласть.

Валентинъ. Теперь больше не существуетъ ни лотерей, ни рулетки; всего-же пропить и проѣсть — невозможно.

Ван-Букъ. Брошу Парижъ, уѣду въ Антверпенъ и женюсь. И если на то пошло, нарожу тебѣ съ полдюжины двоюродныхъ братьевъ.

Валентинъ. А я отправлюсь въ Алжиръ, поступлю въ драгуны трубачемъ, женюсь на эфіопкѣ и нарожу вамъ двѣ дюжины внучатъ черныхъ, какъ чернила, и глупыхъ-преглупыхъ.

Ван-Букъ. Ну, смотри! Я вотъ какъ возьму эту трость да начну…

Валентинъ. Дядюшка, не сломайте опору вашей старости!

Ван-Букъ. (Обнимая его). Ахъ ты несчастный! Какъ ты надо мной издѣваешься…

Валентинъ. Послушайте: женитьба — претитъ мнѣ; но для васъ, добрый мой дядюшка, я на все готовъ. Какъ бы ни показалось вамъ нелѣпымъ то, что я сейчасъ вамъ предложу — обѣщайте согласиться безъ всякихъ отговорокъ; я съ своей стороны даю вамъ мое слово…

Ван-Букъ. Ну, что такое? Говори скорѣй.

Валентинъ. Обѣщайте сперва, а потомъ я скажу.

Ван-Букъ. Что обѣщать, если я ничего не знаю.

Валентинъ. Обѣщайте согласиться, милый дядюшка, это необходимо.

Ван-Букъ. Ну, хорошо, обѣщаю.

Валентинъ. Если вы желаете, чтобъ я женился на Сесиль де-Мансъ, для этого есть только одно средство: именно доказать мнѣ, что она никогда не натянетъ мнѣ ту пару перчатокъ, о которой мы говорили.

Ван-Букъ. Какъ-же я могу доказать?

Валентинъ. На это есть разныя вѣроятія, изъ которыхъ легко будетъ сдѣлать выводъ. Вѣдь еслибъ я убѣдился, что ее можно совратить въ 8 дней, то, женившись на ней, я сдѣлалъ бы громадный промахъ.

Ван-Букъ. Конечно; по какія вѣроятія?

Валентинъ. Больше 8 дней я у васъ не прошу. Ни баронеса, ни ея дочь никогда меня не видали. Вы отправляйтесь къ нимъ въ имѣнье и скажите, что, къ вашему великому прискорбію, вашъ племянникъ желаетъ умереть холостякомъ. Я явлюсь вслѣдъ за вами; по вы старайтесь показывать видъ, что не знаете меня. Вотъ все, чего я прошу отъ васъ. Остальное — мое дѣло.

Ван-Букъ. Ты пугаешь меня. Что ты придумалъ? Подъ какимъ-же предлогомъ ты къ нимъ явишься?

Валентинъ. Ужь это мое дѣло. Помните только — вы не знаете меня.

Ван-Букъ. Ты съ ума сошелъ! Что ты выдумалъ? Ухаживать подъ чужимъ именемъ, что-ли? Нашелъ, нечего сказать! Да нѣтъ ни одной сказки, гдѣ бы эти глупости не были терты и перетерты. Ты меня, видно, принимаешь за дядюшку изъ комедіи?

Валентинъ. Я-то? Сохрани меня Богъ! Я принимаю васъ за настоящаго дядюшку, даже больше — за самаго лучшаго изъ всѣхъ существующихъ дядей. Право, пойдемте гулять. Послѣ сытнаго завтрака и маленькой ссоры прогулка на солнцѣ даже очень здорова. Пойдемте. Я вамъ повѣдаю всѣ мои мысли, разскажу всѣ планы. Пока вы будете меня бранить, я стану защищать свой тезисъ; пока я буду говорить, вы станете читать мнѣ мораль. И какая-же должна быть незадача, если намъ не повстрѣчается статная лошадь или хорошенькая женщина, которыя насъ обоихъ не развлекутъ. Мы будемъ разговаривать, не слушая другъ друга; это лучшее средство столковаться. Идемте, идемте. (Занавѣсъ.)

ДѢЙСТВІЕ ВТОРОЕ.

Въ имѣніи баронесы де-Мансъ. Гостиная съ терасой въ садъ. Двери въ садъ растворены. Баронеса вышиваетъ. Абатъ перелистываетъ книгу. Танцовальный учитель даетъ урокъ танцевъ Сесиль.

Баронеса (вдругъ перестаетъ вышивать и начинаетъ что-то искать). Престранно! Куда я дѣвала клубокъ желтой шерсти?

Абатъ (оставляя книгу и смотря кругомъ). Вы его держали въ рукахъ не больше четверти часа назадъ. Онъ куда-нибудь укатился.

Учитель. Потрудитесь еще повторить эту фигуру, а потомъ мы отдохнемъ.

Сесиль. И хочу поучиться вальсировать въ два на.

Учитель. Баронеса воспрещаютъ. Неугодно-ли вамъ повернуть головку и дѣлать мнѣ опозиціи.

Абатъ. Какъ вамъ поправилась, баронеса, послѣдняя проповѣдь? Вы, кажется, присутствовали на ней?

Баронеса. Это зеленое съ розовымъ по черному фону, какъ маленькое кресло наверху.

Абатъ. Чего-съ?

Баронеса. Ахъ, извините, я совсѣмъ не о томъ думала.

Абатъ. Мнѣ показалось, что вы тамъ были.

Баронеса. Гдѣ?

Абатъ. Въ церкви св. Павла, въ прошлое воскресенье.

Баронеса. Да, очень поправилась. Всѣ плакали. Баронъ безпрестанно сморкался. А ушла въ половинѣ проповѣди, потому что отъ моей сосѣдки ужасно пахло духами — я теперь во власти гомеопатовъ.

Учитель. Какъ я васъ ни прошу, вы не желаете мнѣ дѣлать о позицій. Поверните слегка головку въ сторону и скруглите ручки.

Сесиль. Но если не хочешь упасть, надо смотрѣть прямо.

Учитель. Помилуйте! Это очень некрасиво. Позвольте — смотрите, нѣтъ ничего легче. Глядите на меня: развѣ я падаю? Вы идете направо, а смотрите налѣво. Вы идете налѣво, а смотрите направо. Это такъ легко.

Баронеса. Понять не могу: куда я дѣвала желтую шерсть.

Сесиль. Maman, отчего вы не желаете, чтобы я вальсировала въ два на?

Баронеса. Оттого, что это неприлично. (Абату.) Вы читали «Вѣчнаго Жидa»?

Абатъ. Читалъ, баронеса. Тамъ естыірекрасиня страницы, по самая канва, признаюсь вамъ…

Баронеса. Канва темная, какъ на томъ креслѣ. Вы увидите это съ отдѣлкой палисандровымъ деревомъ.

Сесиль. Но, maman, вальсируютъ-же мисъ Клара и м-ль Ренбо.

Баронеса. Мисъ Клара — англичанка. (Абату.) Я увѣрена, что вы сидите на ней.

Абатъ. Я, баронеса! На мисъ Кларѣ?

Баронеса. Ахъ, нѣтъ! — на шерсти. А, вотъ! Нѣтъ, это красный клубокъ. Куда-же укатился тотъ?

Абатъ. Я нахожу, что нѣкоторыя сцены прекрасны; есть воображеніе, много таланта, легкости.

Сесиль. Maman, почему-же англичанкѣ прилично вальсировать?

Баронеса. Я тоже читала одинъ новый романъ, мнѣ прислали его отъ Шарпантье; теперь я не помню ни заглавія, ни имени автора. Вы читали его?

Абатъ. Читалъ, баронеса.

Баронеса. Это недурно написано.

Абатъ (прислушиваясь). Кажется, отпираютъ рѣшетку. Вы ожидаете гостей?

Баронеса. Ахъ, да. Сесиль, подите сюда.

Учитель. Баронеса желаютъ вамъ что-то сказать.

Абатъ (у окна). Кареты не видно. Должно быть, это лошадей хотятъ проваживать.

Сесиль. Вы звали меня, maman?

Баронеса. Нѣтъ. Ахъ, да, да. Тутъ… пріѣдетъ. Наклонитесь, я скажу вамъ на ухо. Это — партія. Вы причесаны?

Сесиль. Партія?

Баронеса. Да, очень порядочная, отъ 25 до 30 лѣтъ или моложе, я не знаю; родственникъ Ван-Бука.

Сесиль. Родственникъ?

Баронеса. Ван-Бука. Я его не видала. Онъ очень приличный. Ступайте танцовать.

Сесиль. Но, manan, развѣ…

Баронеса. Просто непостижимо, куда пропалъ этотъ клубокъ? У меня только и былъ одинъ желтый. Точно улетѣлъ.

Слуга (докладывая). Г. Ван-Букъ.

Сцена II.

Тѣ-же, Ван-Букъ.

Ван-Букъ. Баронеса, честь имѣю вамъ кланяться. Мой племянникъ никакъ не могъ со мной явиться. Онъ просилъ меня передать вамъ свое глубочайшее сожалѣніе и простить, что не могъ сдержать даннаго слова.

Баронеса. А? Такъ онъ не пріѣдетъ? Вотъ моя дочь, она беретъ урокъ танцевъ. Вы позволите ей продолжать? Я позвала ее сюда, потому что у ноя въ комнатѣ слишкомъ тѣсно.

Ван-Букъ. Надѣюсь, я по стѣсняю. Еслибъ мой сумасбродъ племянникъ…

Баронеса. Не хотите-ли чего-нибудь? Какъ поживаете? Садитесь.

Ван-Букъ. Мой племянникъ, баронеса, душевно сожалѣетъ…

Баронеса. Послушайте, что я вамъ скажу. (Абату.) Вы останетесь съ нами; да? Сесиль, что съ тобой?

Учитель. Одѣ устали.

Баронеса. Пустяки! На балѣ протанцовала-бы до четырехъ часовъ и не устала бы. Это ясно, какъ день. (Ван-Буку.) Такъ вы говорите, что это не состоится?

Ван-Букъ. Опасаюсь и если позволите мнѣ сказать…

Баронеса, А! Онъ отказался? Мило!

Ван-Букъ. Баронеса, ради Бога, не подумайте… Я тутъ не причемъ… Клянусь вамъ прахомъ моего отца.

Баронеса. Онъ отказывается? Значитъ дѣло это надо бросить?

Ван-Букъ. Но повѣрьте, баронеса, еслибъ я могъ… (Слышенъ шумъ.)

Баронеса. Что это такое? (Абату.) Посмотрите, пожалуйста,

Абатъ (у окна). Карету опрокинуло, баронеса, у самой рѣшетки дома. Сюда несутъ какого-то молодого человѣка, онъ, кажется, безъ чувствъ.

Баронеса. Боже мой! Ко мнѣ несутъ мертвеца. Скорѣй, чтобъ приготовили зеленую комнату. Пойдемте Ван-Букъ, дайте мнѣ вашу руку. Сесиль, останьтесь и дожидайтесь меня. (Всѣ уходятъ въ двери въ садъ.)

Сцена III.

Сесиль одна.

Господи, мертвецъ! Вотъ ужасное происшествіе! Мнѣ очень хочется посмотрѣть, по я боюсь. (У окна.) Ахъ, Боже мой! Это тотъ молодой человѣкъ, котораго я видѣла прошлой зимой на балѣ. Онъ племянникъ Ван-Бука. Ужь не о немъ-ли сейчасъ говорила мнѣ maman? Онъ вовсе не мертвый — вотъ онъ разговариваетъ съ maman. Они идутъ сюда. Странно, я не могу ошибаться, я его знаю. Какая-же у него была цѣль не назваться съ разу? О! я узнаю.

Сцена IV.

Сесиль, Баронеса.

Баронеса. Ступайте, Сесиль, вамъ не къ чему оставаться здѣсь.

Сесиль. Онъ убился, maman?

Баронеса. Вамъ какое дѣло? Ступайте, сударыня, ступайте. (Обѣ уходятъ въ двери налѣво.)

Сцена V.

Ван-Букъ, Валентинъ, съ повязкой на рукѣ, входятъ въ главную дверь съ терасы.

Ван-Букъ. Несчастный! Неужели ты вывихнулъ руку?

Валентинъ. Ничего нѣтъ удивительнаго, даже очень возможно; но дѣйствительно-ли — вопросъ другой. (Снимаетъ повязку.)

Ван-Букъ. Опять твои мерзкія шутки.

Валентинъ. Нужно-же было найдти подходящій предлогъ. Неловко явиться инкогнито въ порядочное семейство. Я далъ золотой кучеру, взявъ съ него обѣщаніе, что онъ меня вывалитъ передъ самымъ домомъ. Кучеръ — человѣкъ честный, не могу на него пожаловаться. Онъ достоинъ вознагражденія. Онъ съ такимъ мужествомъ всадилъ колесо кареты въ канаву, что, кромѣ шутокъ, я рисковалъ сломать себѣ шею. По я не жалуюсь, напротивъ, я очень доволенъ. Этотъ несчастный слуга придалъ моему плану нѣкоторый оттѣнокъ правды, который очень заинтересовываетъ въ мою пользу.

Ван-Букъ. Что ты будешь дѣлать, какія у тебя намѣренія?

Валентинъ. Я явился сюда вовсе не затѣмъ, чтобъ добиться руки м-ль де-Мансъ, а единственно затѣмъ, чтобъ доказать вамъ, какая громадная ошибка могла-бы выйдти, еслибъ я женился на ней. Планъ мой готовъ. До сихъ поръ все идетъ прекрасно. Вы сдержали свое обѣщаніе, какъ Регулъ или Эрнани: вы ни разу еще не назвали меня «племянникомъ» — это главное и самое трудное. Надо отдать справедливость вашей баронесѣ — она также искренно оказала мнѣ помощь, какъ кучеръ вывалилъ меня. Теперь остается только узнать: будетъ-ли конецъ соотвѣтствовать началу? Во-первыхъ, я сдѣлаю признаніе въ любви. Во-вторыхъ, напишу записочку…

Ван-Букъ. Напрасно разсчитываешь. Я не потерплю, чтобъ эта гадкая шутка продолжалась.

Валентинъ. Вы отказываетесь отъ своего слова? Какъ вамъ угодно. И я отказываюсь отъ моего.

Ван-Букъ. Но послушай.

Валентинъ. Я посылаю за лошадьми и уѣзжаю обратно въ Парижъ. Можете лишать меня наслѣдства, если хотите!

Ван-Букъ. Ну, попался-же я въ ловушку! Да объяснись, наконецъ.

Валентинъ. Припомните, дядюшка, нашъ уговоръ. Мы рѣшили такъ: если я вамъ докажу, что моя будущая супруга способна заставить меня носить нѣкія зеленыя перчатки, то я буду дуракъ, женившись на ней.

Ван-Букъ. Однако, позвольте, есть-же извѣстныя границы, извѣстные предѣлы… Я прошу васъ замѣтить, что если вы перейдете за нихъ… Богъ мой! Какъ это, право, ты такъ скоро все предрѣшаешь.

Валентинъ. Если-же она на самомъ дѣлѣ такова, какой вы мнѣ ее росписываете, то для нея нѣтъ ни малѣйшей опасности. Напротивъ, она-же еще выигрываетъ въ моемъ мнѣніи. Ну, представьте себѣ, что я первый попавшійся молодой человѣкъ, влюбленный въ дѣвицу де-Мансъ, въ добродѣтельную супругу Валентина Ван-Бука. Вспомните, какъ нынѣшняя молодежь смѣла и предпріимчива. Чего только влюбленный не сдѣлаетъ! Чего не придумаетъ! Какія страстныя письма, сколько слезъ и сколько фунтовъ копфектъ! Влюбленныйпе знаетъ преградъ. Онъ и не сознаетъ ихъ. И наконецъ, что тутъ дурного? Кого онъ этимъ обижаетъ. Онъ любитъ! О! дядюшка Ван-Букъ, вспомните то время, когда вы любили!

Ван-Букъ. Я всегда и вездѣ былъ приличенъ. Но надѣюсь, и вы станете слѣдовать моему примѣру. Иначе я все разскажу баронесѣ.

Валентинъ. Я ничего и не думаю дѣлать неприличнаго. Во-первыхъ, я признаюсь въ любви; во-вторыхъ, напишу нѣсколько записочекъ; въ третьихъ, подкуплю горничную; въ четвертыхъ, стану бродить по темнымъ уголкамъ; въ пятыхъ, сниму воскомъ форму замочныхъ скважинъ; въ шестыхъ, запасусь веревочной лѣстницей и перерѣжу перстнемъ стекла рамъ; въ седьмыхъ, брошусь на колѣни и прочту наизусть страницу изъ любого романа и въ восьмыхъ, если ничего не достигну, пойду и утоплюсь въ басейнѣ; по клянусь вамъ, что во всемъ останусь приличенъ и не скажу ни одного рѣзкаго слова, которое могло-бы оскорбить благовоспитанность.

Ван-Букъ. Ты — наглый повѣса и ничего подобнаго я не допущу.

Валентинъ. Подумайте: черезъ 4 года все, что я сейчасъ насчиталъ, станетъ продѣлывать другой, если я женюсь на Сесиль де-Мансъ, и какъ-же мнѣ узнать силу ея характера, не попытавшись самому? Вѣдь другой еще дальше зайдетъ, у него будетъ больше времени. Я-же, выпросивъ у васъ восьмидневный срокъ, выказалъ этимъ самымъ крайнюю скромность.

Ван-Букъ. Ты просто поставилъ мнѣ ловушку. Никогда ничего подобнаго я не могъ предвидѣть.

Валентинъ. А что-же вы предвидѣли, когда пошли на мое пари?

Ван-Букъ. Я предвидѣлъ, я думалъ… что ты начнешь ухаживать… сдержанно, сдѣлаешь признаніе… вскользь… Но вѣдь ты ужасенъ! (Сесиль показывается въ глубинѣ сада.)

Валентинъ. Смотрите, вонъ вата кроткая Сесиль идетъ маленькими шажками. Она направляется къ намъ. Спрячьтесь куда нибудь, вы будете свидѣтелемъ первой стычки, потомъ скажете мнѣ ваше мнѣніе.

Ван-Букъ. Ты женишься на ней, если она тебя дурно приметъ?

Валентинъ. Положитесь на меня и сидите смирно. (Baн-Букъ открываетъ маленькую дверь направо въ сосѣднюю комнату и останавливается въ дверяхъ, на порогѣ, держась за ручку дверей.) Я очень радъ, что вы тутъ. Вы увидите, что при нѣкоторой ловкости (обматываетъ руку повязкой), жертвы, сдѣланныя по имя красоты, воздаются сторицей. Главное, не двигайтесь. Это критическая минута; не забывайте святость клятвы. (Ван-Букъ скрывается въ сосѣднюю комнату.)

Сцена VI.

Валентинъ, Сесиль.

Валентинъ (кланяясь). М-ль.

Сесиль. Ахъ, это вы? А васъ не узнала. Какъ вашъ вывихъ?

Валентинъ (въ сторону). Вывихъ! какое гадкое слово. (Вслухъ.) Благодарю васъ, вы слишкомъ добры. Есть страданія, которыя чувствуешь на половину, и то вниманіе, какое мнѣ здѣсь оказываютъ…

Сесиль. Я прикажу принести вамъ бульону. (Уходитъ.)

Сцена VII.

Валентинъ, Ван-Букъ.

Ван-Букъ. Ты женишься на ней! Ты женишься! Признайся: вѣдь она прелестна? Сколько простоты! Какая скромность! Лучшаго выбора и сдѣлать нельзя.

Валентинъ. Подождите, подождите, дядюшка. Вы ужасно скоро все улаживаете.

Ван-Букъ. Зачѣмъ ждать? Къ чему? Ты ясно видишь, съ кѣмъ имѣешь дѣло. Какъ ты будешь счастливъ съ такой женой! Пойдемъ, признаемся баронесѣ. Я берусь се успокоить.

Валентинъ. Бульону! Бульону! Какъ это молоденькая дѣвушка рѣшается произнести подобное слово! Она мнѣ не нравится. Она дурна и глупа. Прощайте, дядюшка. Я ѣду въ Парижъ.

Ван-Букъ. Вы шутите? Такъ-то вы сдерживаете свое слово? Вы смѣетесь надо мной или принттмаете меня за повѣсу изъ вашей категоріи? Вы пользуетесь моей опрометчивостью для вашихъ мерзкихъ штукъ? Или вы въ самомъ дѣлѣ явились сюда совращать? Праведный Боже! Еслибъ я только могъ повѣрить…

Валентинъ. Развѣ я виноватъ, что она мнѣ не нравится. Я за это не отвѣчаю.

Ван-Букъ. Чѣмъ-же это она вамъ не понравилась? Она хорошенькая или ужь я ничего не смыслю въ женской красотѣ. У нея прекрасные глаза, великолѣпные волосы, недурной станъ. Она хорошо образована, знаетъ по-англійски и по-итальянски. У нея 30 тысячъ годового доходу, въ ожиданіи большого наслѣдства. Чего по вашему ей не достаетъ и почему-же она вамъ не нравятся?

Валентинъ. Никогда нельзя съ точностью опредѣлить, почему такія личности намъ правятся, другія пѣть. По крайней мѣрѣ, я знаю одно: она мнѣ не правятся, ни она сама, ни ея вывихъ, ни ея бульонъ.

Ван-Букъ. Это въ васъ заговорило самолюбіе. Еслибъ меня тутъ не было, вы-бы съ три короба наболтали мнѣ про вашу первую встрѣчу и прихвастнули-бы даже. Вы воображали побѣдить ее въ одинъ мигъ. Вотъ это-то васъ и задѣло за живое. Вы находите, что она дурна, потому что она мало обратила на васъ вниманія. Я прекрасно васъ знаю, лучше, чѣмъ вы думаете; но я легко не сдамся, я не позволю вамъ уѣзжать.

Валентинъ. Какъ хотите. Повторяю: она мнѣ не по вкусу. Я нахожу, что она не хороша и у нея такой глупый видъ, что даже возмутительно. Глаза, правда, недурны; по безъ всякаго выраженія. Вотъ вы находите, что станъ у нея… такъ себѣ, по моему-же если и есть въ ней что хорошаго, такъ это еще, пожалуй, фигура. Она знаетъ по-итальянски — ну и поздравляю ее. Она, можетъ быть, по-итальянски не такъ глупа. Что-же до ея приданаго, пускай ужь оно остается при пси, такъ-же, какъ и ея бульонъ.

Ван-Букъ. Ну, найдется-ли во всемъ мірѣ другая такія взбалмошная голова? Не слушай, не слушай дядю. Я сегодня утромъ истинную правду сказалъ тебѣ: ты только и годенъ на одни дурачества. Я съ тобой больше носиться не стану. Женись хоть на прачкѣ, если желаешь! Ты отказываешься отъ своего счастья, оно у тебя подъ руками. Богъ мнѣ свидѣтель — за послѣдніе 3 года мое терпѣніе было таково, что другой-бы на моемъ мѣстѣ…