ВЕ 1878 (ДО)

ЛОРДЪ БАЙРОНЪ и ЕГО СУДЬБА

Сочиненія лорда Байрона въ переводахъ русскихъ поэтовъ, изданныхъ подъ редакціей Н. В. Гербеля. Четыре тома. Спб. 1874—1877 г.

I.

Il a combattu toute sa vie contre le monde dont il est issu, et pendant sa vie comme après sa mort, il a porté la peine des ressentiments qu’il a provoqués et des répugnances qu’il a fait naître. Un critique étran ger peut être plus équitable et louer librement la main puissante dont il n’а pas senti les coups. | Taine.

Одинъ изъ послѣднихъ нѣмецкихъ біографовъ-критиковъ Байрона совершенно отрѣшаетъ великаго поэта отъ его родной почвы. «Въ своемъ возникновеніи, на всемъ своемъ пути, какъ своимъ блескомъ, такъ и своимъ закатомъ, онъ рѣшительно уподобляется метеору — по крайней мѣрѣ, въ отношеніи къ англійской литературѣ. Главную пищу дли своей поэзіи и собственный ея центръ чуждая нашелъ онъ внѣ Англіи, и за то лишился той отеческой почвы, которая такъ благотворно дѣйствуетъ на сердце и на поэзію, доставляя имъ внутренній миръ… Онъ — настоящій гражданинъ вселенной между англійскими писателями, смѣло перешагнувшій черезъ границы своего отечества; не даромъ его и привѣтствовалъ Гёте, какъ глашатая міровой литературы». Напротивъ того, извѣстный французскій историкъ англійской литературы, хотя и выставившій на видъ междуусобные счеты Байрона со своимъ отечествомъ, признаетъ его, несмотря на это, между всѣми англійскими поэтами нашего вѣка и самымъ великимъ и наиболѣе англійскимъ. «Онъ такъ великъ и до того англичанинъ, что одинъ онъ можетъ лучше насъ познакомить съ своею страною и съ своимъ вѣкомъ, чѣмъ всѣ прочіе, взятые вмѣстѣ». Который изъ двухъ взглядовъ вѣрнѣе? Кто такой Байронъ — безпочвенный гражданинъ вселенной, или поэтъ, оставшійся подъ неотразимою властью своей, ненавидимой имъ, національности, и съ тѣмъ вмѣстѣ поэтъ міровой?

Это еще ничего не доказываетъ, если отечество и при жизни преслѣдовало Байрона и послѣ смерти оцѣнило его гораздо менѣе, чѣмъ другія страны; въ біографіи Байрона, помѣщенной въ извѣстной «Encyclopaedia Britannica» прямо признанъ фактъ его нисколько не уменьшающагося, а, напротивъ, возрастающаго вліянія — на материкѣ, но не въ самой Англіи. Та же «Энциклопедія» указываетъ на рьяный диѳирамбъ Байрону Кастелара — извѣстнаго вождя республиканизма въ Испаніи, и сознается при этомъ, что самихъ англичанъ не даромъ упрекаютъ въ небрежномъ къ нему отношеніи (neglecting). «Фактъ этотъ, — замѣчается при этомъ, — во всякомъ случаѣ знаменателенъ». Между тѣмъ какъ на европейскомъ материкѣ продолжаютъ появляться труды, посвященные безпристрастному изслѣдованію жизни и сочиненій Байрона, въ Англіи продолжаютъ сплетать на него клеветы, дошедшія, наконецъ, до прямой уголовщины подъ вліяніемъ разыгравшагося воображенія г-жи Бичеръ-Стоу, противъ которой съ особенною доказательностью ополчился въ своемъ трудѣ нѣмецъ — Эльзе. Другой нѣмецъ — Энгель — выступилъ еще въ 1876-мъ году апологетомъ Байрона исключительно на основаніи выписокъ изъ собственныхъ писемъ его и записокъ, до сихъ поръ остающихся самой слабой защитой поэта въ глазахъ англичанъ, которымъ досталось отъ него тутъ никакъ не меньше, чѣмъ въ его поэтическихъ произведеніяхъ. Нѣмецъ-апологетъ посвятилъ свою книгу англичанину, а именно Дизраэли — лорду Биконсфильду, предсѣдателю комитета для сооруженія памятника Байрону. Такимъ образомъ, только послѣ долгихъ сомнѣній и колебаній, Англія, скрѣпя сердце, не отказала однако же въ примирительномъ увѣнчаніи лаврами своему геніальному Авессалому. Но тѣнь его, врага лицемѣрной англійской добродѣтели, прикрывающей англійскій эгоизмъ, не могла, конечно, не содрогнуться при видѣ запоздалаго вѣнка, подаваемаго ей рукой человѣка, ставящаго выше всего исключительно «англійскіе интересы». Ботъ введеннымъ въ отечественный капитолій при такихъ условіяхъ — какая странная честь для того, то угасъ въ Миссолунги, не успѣвъ непосредственнымъ участіемъ въ войнѣ за освобожденіе Греціи заставить забыть грѣхи своей частной жизни и хотя сколько нибудь загладить политическіе грѣхи своего народа!

Но какимъ же образомъ дошелъ Байронъ, относительно Англіи, до той роли Авессалома, которая обошлась ему во всякомъ случаѣ дорого и до сихъ поръ не даетъ ему отдохнуть и въ самой могилѣ? Сложились ли такимъ образомъ обстоятельства, что сынъ оказался уже черезъ-чуръ непохожимъ на своего отца, такъ что въ этомъ и прямая разгадка разлада его съ отцомъ; — или же, наоборотъ, сынъ вышелъ весь въ отца и не могъ ужиться съ нимъ потому, что коса тутъ нашла на камень?

Какъ ни много было до сихъ поръ писано о жизни Байрона, многое въ ней остается еще загадочнымъ, да и останется, можетъ быть, навсегда, вслѣдствіе уничтоженія дневника поэта. За то сочиненія Байрона составляютъ, по преобладанію въ нихъ личнаго начала, его настоящую автобіографію или, по крайней мѣрѣ, его самопризнаніе или исповѣдь (Selbstbekenntnisse, confessions).

На основаніи этихъ, главнымъ образомъ, поэтическихъ самопризвавій, а также и тѣхъ, которыя заключаются въ его письмахъ, и сбережены его другомъ Муромъ, — при помощи критически оцѣненныхъ не англійскими изслѣдователями различныхъ постороннихъ свидѣтельствъ о Байронѣ, — можно, не принадлежи его родинѣ, постараться безпристрастно пролить свѣтъ на его тяжбу съ нею, т.-е. на взаимныя отношенія между характеромъ поэта и національнымъ характеромъ страны. Но если Тенъ совершенно правъ, говоря, что правдивый голосъ можетъ раздаться только со стороны людей, не испытавшихъ на самихъ себѣ могучихъ ударовъ поэтическаго бича Байрона, то, съ другой стороны, въ особаго рода искушеніе могутъ быть введены тѣ, кому приходится по-сердцу безпощадное бичеваніе имъ своего отечества. Такое искушеніе можетъ оказаться особенно сильнымъ именно у насъ, и именно въ настоящее время. Надо заранѣе это имѣть въ виду, останавливаясь, при видѣ новаго изданія Байрона въ русскомъ переводѣ, все еще на загадочномъ образѣ стараго «властителя нашихъ думъ». Чѣмъ менѣе пристрастнаго фанатизма, чѣмъ болѣе трезвой правды, тѣмъ болѣе пользы окажется для науки, а также и для самой текущей жизни, которой не слѣдуетъ отказываться отъ руководительства живой науки даже въ минуты наибольшаго напряженія.

Всѣмъ извѣстенъ тотъ мрачно причудливый складъ въ характерѣ Байрона, который сказался и въ его враждѣ съ окружающимъ обществомъ. Въ объясненіе этой психологической черта Маколей, въ своемъ блестящемъ Essay о Байронѣ, указываетъ на старую сказку о злой волшебницѣ, отравившей новорожденному всѣ дары добрыхъ волшебницъ. Байронъ, — поясняетъ Маколей, — былъ очень красивъ, но поврежденье ноги при самомъ рожденіи сдѣлало его хромымъ на всю жизнь. При всѣхъ преимуществахъ знатнаго происхожденія (если, — прибавлю я отъ себя, — это дѣйствительно преимущество для человѣка съ высшимъ духовнымъ призваніемъ), онъ не могъ ими вполнѣ воспользоваться потому, что экономическое положеніе его внятнаго рода было довольна критическое и не сразу поправилось сколько-нибудь ощутительнымъ образомъ. Но взглядъ Маколея остроуменъ — не болѣе. Подобнаго рода причуды судьбы выпадаютъ на долю многихъ, не доводя ихъ однако же до меланхолическаго ожесточенія. Гораздо вѣрнѣе указаніе на наслѣдственность въ родѣ Байроновъ самой болѣзненной причудливости. Но вѣдь, черта эта свойственна и, англійскому характеру вообще, обыкновенно соединяясь съ тѣмъ, что называется англійскимъ сплиномъ (слово, которое Пушкинъ напрасно думалъ перевести нашимъ русскимъ хандра). Эта національная болѣзнь, обыкновенно объясняемая (конечно, односторонне), климатическими условіями Англіи, съ особенною силою сказывается въ нѣкоторыхъ личностяхъ и фамиліяхъ. Въ родѣ Байроновъ она доходила до страстности, граничившей съ бѣшенствомъ. Наслѣдственность этой психологической черты объясняется, можетъ быть, не столько передаваемостью физическаго темперамента, сколько заразительностью нравственнаго вліянія и примѣра. На бѣду для нашего поэта, къ наслѣдственной причудливости его почти бѣшенаго отца присоединилась у нервная раздражительность его матери, доходившая также до изступленія, — чѣмъ бы ни объяснялось это, — особенностями ли ея темперамента и воспитанія, или же раздражающимъ вліяніемъ на нее полу-сумасшедшаго мужа. Довольно рано лишившись отца, поэтъ остался на рукахъ у матери, которая то осыпала болѣзненно-щедрыми ласками этого единственнаго сына, то вдругъ, подъ вліяніемъ той же нервной любви, требуя отъ него какого-то невозможнаго совершенства, становилась способною предавать его проклятіямъ за то, что онъ не удовлетворялъ ея идеальнымъ требованіямъ. Понятно, что это должно было развить и въ мальчикѣ ту же нервную страстность въ отношеніяхъ къ матери, которая позже, на рубежѣ юношества, доводила его съ нею до такихъ сценъ, что они грозили другъ другу сейчасъ же покончить съ собою при помощи отравы, послѣ чего сынъ обыкновенно бѣгалъ въ аптеку и просилъ отнюдь ей не отпускать яду, и узнавалъ при этомъ, что мать успѣла побывать тамъ же и точно также предупредить на его счетъ. Тою же болѣзненною нервностью объясняется, надо думать, и то, что Байронъ былъ страстно влюбленъ сперва восьми, потомъ двѣнадцати лѣтъ, и что память сердца именно о первой любви оказалась еще настолько сальною въ шестнадцати лѣтнемъ юношѣ, что онъ едва могъ придти въ себя и не слишкомъ обнаружить свое волненіе передъ матерью, которая именно и разсчитывала его подразнить извѣстіемъ, что предметъ его первой дѣтской страсти достался другому. Та же чувствительность сказывалась впослѣдствіи и въ отношеніяхъ къ товарищамъ по школѣ и университету. — «Всѣ мои школьныя сваей были страсти», — говоритъ Байронъ. Встрѣчи съ бывшими товарищами всегда доставляли ему особенное наслажденіе, тѣмъ болѣе, что ему не было суждено пользоваться этимъ особенно часто, такъ какъ друзья его вообще умирали рано. Потребность любить и особенно — быть любимымъ должна была усиливаться въ Байронѣ по мѣрѣ того, какъ, вслѣдствіе гнѣвныхъ выходовъ матери, въ немъ неизбѣжно развивалась мысль, что она не любитъ его, а вслѣдствіе этого и собственное его сердце невольно для нея сжималось; съ другой стороны, и судьба, преждевременно лишавшая его самыхъ милыхъ друзей, не могла не представляться ему какою-то несправедливою мачехой. Горькое чувство обиженности и сиротства все болѣе и болѣе развивалось въ немъ, все болѣе и болѣе ожесточало его страстную душу. Мысль о томъ, что терпятъ вѣдь и другіе, и терпятъ, можетъ быть, больше его, едва ли могла унимать его личныя жалобы: по крайней мѣрѣ, въ его поэзіи этого почти не видать. Но въ Байронѣ обнаруживалось уже съ дѣтства великодушное стремленіе — облегчить чужую тяготу или даже снять ея часть на себя. Извѣстенъ разсказъ о томъ, какъ еще школьникомъ, видя, что большой шалунъ бьетъ маленькаго товарища, онъ подбѣжалъ къ нему опрометью, глядя на него во всѣ глаза. «Чего тебѣ, крошка?» — спросилъ его обозленный буянъ. — «Я хочу принять на свою долю половину твоихъ ударовъ» — послѣдовало въ отвѣтъ. Въ этомъ уже видѣнъ зародышъ того направленія, которое разрѣшилось впослѣдствіи поступленьемъ Байрона — сперва въ итальянскіе карбонари, потомъ въ греческіе гетеристы.

Образованіе Байрона началось съ того, что онъ, по его собственному свидѣтельству, очень много читалъ, и уже съ пятилѣтняго возраста читалъ рѣшительно все, что попадалось подъ руку, за исключеніемъ только газетъ и журналовъ, которые достались ему въ первый разъ, когда онъ -былъ уже восемнадцатилѣтнимъ юношей. Онъ долженъ былъ такимъ образомъ долго оставаться вдали отъ текущихъ событій и тѣмъ свободнѣе переноситься воображеніемъ изъ эпохи въ эпоху и изъ края въ край. Рано прочелъ онъ и все священное писаніе, особенно пристрастившись, опять по его собственному свидѣтельству, въ ветхому завѣту и только съ трудомъ осиливая новый. Едва ли это объясняется тѣмъ, что нѣкоторыя части новаго завѣта отличаются болѣе отвлеченнымъ характеромъ, мало привлекательнымъ для отроческаго возраста. Независимо отъ преобладающаго въ ветхомъ завѣтѣ эпическаго начала и отъ образности въ самой его дидактикѣ, и внутренній смыслъ его морили всегда долженъ былъ болѣе приходиться по сердцу Байрону, чѣмъ смыслъ новаго завѣта. Евангельское изреченіе: «если кто-нибудь ударитъ тебя въ щеку, подставь ему и другую» не менѣе, конечно, наглядно, чѣмъ ветхозавѣтное: «око за око, зубъ за губъ», но послѣднее должно было болѣе нравиться Байрону уже въ дѣтствѣ при его преждевременной ожесточенности. Если онъ готовъ былъ отдаться подъ удары обидчива изъ большихъ, то, конечно, отъ умѣнія поставить себя, въ сознаніи внутренней своей правоты, выше всякой обиды. Маленькимъ Байрономъ руководило стремленіе явиться смѣлымъ защитникомъ такого же маленькаго, какъ онъ, отъ большого, — стремленіе, льстившее въ значительной степени его самолюбію. Онъ и вообще былъ въ училищѣ безстрашенъ и смѣлъ въ отношеніи къ старшимъ, ласковъ и предупредителенъ въ младшимъ, часто разыгрывая предъ послѣдними роль защитника. Самоотверженіе въ чисто-христіанскомъ духѣ, съ полнымъ забвеніемъ своего я, не могло его привлекать еще въ дѣтствѣ — при болѣзненно-чрезмѣрномъ развитіи въ немъ уже тогда именно этого я.

Училище въ Гарро, куда отданъ былъ Байронъ, должно было дисциплинировать его умственное развитіе посредствомъ того строгаго классицизма, на которомъ въ немъ все основывалось по господствующему въ Англіи педагогическому обычаю. Но это школьное направленіе, по свидѣтельству Эльзе, заключало въ себѣ слишкомъ мало привлекательнаго для Байрона, такъ что онъ и тутъ остался болѣе или менѣе предоставленнымъ своему самообразованію. Заслуживъ, подобно весьма многимъ высоко даровитымъ личностямъ, славу довольно лѣниваго ученика и не подавъ, по собственному его свидѣтельству, ни малѣйшаго повода видѣть въ немъ будущаго поэта, онъ подавалъ надежды развѣ на ораторскій даръ, проявлявшійся въ немъ въ то время, когда онъ декламировалъ въ классѣ какіе-нибудь литературные образцы. Даръ этотъ и шелъ бы къ нему, какъ въ будущему члену парламента. Надо думать, что это не мало льстило самолюбію мальчика. Извѣстно, что когда, со смертію старшаго въ родѣ, званіе лорда досталось десятилѣтнему Байрону, это произвело на него очень сильное впечатлѣніе — особенно благодаря его крайней нервности и вовсе не педагогическому пріему, употребленному при этомъ въ школѣ, подъ вліяніемъ того старобританскаго аристократизма, который вторгается даже и въ педагогику. При совершенно новомъ для него, во время переклички учениковъ, обращеніи: dominus! онъ, привѣтствуемый товарищами, былъ до того этимъ потрясенъ, что не былъ въ состояніи отвѣтить обычнымъ adsum и разразился истерическими слезами. Мечты о будущей выдающейся роли съ этихъ поръ вѣроятно не давали покоя мальчику, и безъ того уже любившему въ играхъ представлять предводителя: не даромъ другъ Байрона, Муръ, находилъ, что не малымъ бы счастіемъ для него было не знать о своемъ «пэрствѣ» по крайней мѣрѣ до двадцатилѣтняго возраста.

Гордое сознаніе преимущественности должно было еще болѣе развиться у Байрона въ Кембриджскомъ университетѣ, этой, впрочемъ, вовсе имъ не любимой alma mater, которую онъ иронически охарактеризовалъ такимъ образомъ въ своихъ «Часахъ Досуга» (Hours of Idleness):

«Счастливъ юноша, посвященный въ Эвклидовы атомы, хотя бы и мало знакомый со всѣмъ остальнымъ. Счастливъ онъ, если умѣетъ скандировать греческіе стихи съ искусствомъ знатока, хотя бы не былъ въ состояніи написать ни одного стиха по-англійски!… Если бы онъ и недоумѣвалъ при имени отечественной Magna Charta, — онъ за то отлично помнить законодательство Спарты… Плохо зная имя Авонскаго барда (Шекспира) — онъ за то будетъ превозносить безсмертную славу греческихъ драмъ».

Байронъ негодовалъ на Кембриджъ за избытокъ классицизма, успѣвшій ему надоѣсть уже въ Гарро. Этимъ избыткомъ отвлеченности должно было поддерживаться то отстраненіе отъ окружающей среды, къ которому Байронъ былъ приведенъ уже своимъ всевозможнымъ чтеніемъ (за исключеніемъ именно такого, которое могло бы знакомить его съ текущею жизнію). Классицизмъ только ограничивалъ эту отвлеченность, перенося исключительно въ міръ двухъ великихъ народовъ древности. Въ той огромной догѣ, въ какой онъ отпускается въ Англіи, безъ сколько-нибудь достаточнаго противовѣса со стороны отечествовѣдѣнія, онъ не можетъ не содѣйствовать нравственной обособленности, оторванности юноши отъ ближайшихъ условій мѣста и времени, всегда способной погружать въ эгоизмъ, остающійся эгоизмомъ, какъ бы утонченно и возвышенно онъ ни разумѣлся. Конечно, историческіе примѣры древности являются нерѣдко образцами гражданской доблести и могутъ развивать въ молодежи гражданское чувство. Но то, что въ древности обмывало личность, ради чего поступалась она частью своихъ правъ и своего счастья — это было понятіе слишкомъ ограниченное, все же слишкомъ тѣсно связанное съ личными правами и счастьемъ. Отечество, какъ оно понималось въ древности даже и на высшихъ ступеняхъ достигнутаго ею развитія, связывало между собою только тѣхъ, кто считался полноправными гражданами, а ввело ихъ было ограничено. Древность вовсе не знала того, что обозначается словомъ народъ, въ его теперешнемъ смыслѣ, т.-е. калъ совокупность всѣхъ говорящихъ однимъ ленномъ и живущихъ подъ однимъ закономъ, какъ бы различны ни были ихъ положеніе, образъ жизни и степень развитія. Эту существенную черту классической древности вполнѣ вѣрно понялъ (и отнесся въ ней далеко не безъ сочувствія) даже мыслитель, выдававшійся въ XVIII в. по своему стремленію къ равенству и готовый, ради его, даже вернуться въ первобытной порѣ. «У грековъ, — говорилъ Ж. Ж. Руссо, — все, что слѣдовало дѣлать народу, дѣлалъ самъ народъ. Онъ постоянно собирался на площади» (т.-е. все время проводило на ней въ дѣлахъ политическихъ небольшое число полноправныхъ гражданъ). «Рабы справляли за него всѣ работы, его же великимъ дѣломъ была его свобода» (но рабы вѣдь составляли громадную массу народа, составляли большинство). «Какъ? — спрашиваетъ Руссо; — свобода осуществляется только при помощи рабства? Можетъ быть. Обѣ крайности сходятся. Бываютъ такія несчастныя положенія, когда можно сохранить свою собственную свободу только на счетъ свободы другихъ, такъ что гражданинъ не будетъ вполнѣ свободнымъ, если рабъ не будетъ вполнѣ рабомъ. Вы, народы новаго міра, не имѣете болѣе рабовъ, но за то вы сами рабы; за ихъ свободу вы платитесь вашею. Хвалитесь, сколько хотите, такимъ преимуществомъ, я же скорѣе въ немъ вижу низость, чѣмъ человѣчность». Выходитъ, что и у Руссо, при всей его парадоксально-напускной ненависти во всякой цивилизаціи, какъ въ основному источнику человѣческаго неравенства, все-таки сказалась закваска, доставшаяся европейской цивилизаціи отъ такъ-называемаго возрожденья классической древности (renaissance). Свойственный древне-классическому міру духъ преимущестаенности легко прививался къ соотвѣтственнымъ, по своей основѣ, феодальнымъ началамъ средневѣковой Европы и только содѣйствовалъ своимъ культурнымъ вліяніемъ ихъ отвлеченной выработкѣ, возведенію ихъ въ систему. Если феодальный быть служилъ самою неблагопріятною почвою для воспріятія нравственной сущности христіанства, то возрожденіе древности еще болѣе устранило ея вліяніе.

Старыя преданія англійскаго феодализма уже въ дѣтствѣ надѣлили Байрона званіемъ лорда, поставившимъ его въ особое преимущественное положеніе даже передъ родною матерью. Англійская педагогическая система должна была въ сильной мѣрѣ содѣйствовать развитію въ немъ стремленія къ широкому проявленію своего я. Понятно, что для христіанскаго смиренія и самоотверженія уже не оставалось мѣста, и дѣтское нерасположеніе Байрона въ новому завѣту должно было только усилиться въ юношескомъ и зрѣломъ возрастѣ. Онъ откровенно и высказывалъ это — въ великому соблазну своихъ соотечественниковъ, которые, вмѣстѣ съ преданіями феодальнаго быта, сохраняли и преданія средневѣковой) формальнаго христіанства. Правда, оно уже не было католицизмомъ (въ собственной Англіи), но оно оставалось тою же формальною вѣрою, обязательною какъ бы ради выслуги у небеснаго сюзерена.

Байрону между тѣмъ претила всякая выслуга. Принявъ въ наслѣдство средневѣковыя права, онъ былъ далекъ отъ принятія вмѣстѣ съ ними какихъ-нибудь обязательствъ. Если бы онъ родился въ средніе вѣка, ему бы слѣдовало быть сюзереномъ, но онъ бы не могъ быть ничьимъ вассаломъ. Со званіемъ лорда продолжала соединяться и въ его время обязательная служба небесному сюзерену, но Байронъ былъ противъ нея уже потому, что хорошо зналъ, въ какой степени завѣтъ этого воображаемаго «сюзерена», его новый завѣтъ съ людьми, не соотвѣтствовалъ всѣмъ тѣмъ личнымъ правамъ и преимуществамъ, которыхъ держались его воображаемые «вассалы». Прямая натура Байрона не была въ состояній фальшивить и лицемѣрить; онъ зналъ, что христіанство несовмѣстимо съ тою безграничностью личной свободы, въ которой стремился онъ по своей натурѣ на почвѣ преданій феодализма и классицизма, и онъ открыто и смѣло говорилъ вслухъ, что только съ трудомъ могъ оститъ новый завѣтъ.

Съ другой же стороны, можетъ быть опять изъ желанія быть лично послѣдовательнымъ и не считать для себя обязательными воззрѣнія того класса общества, принадлежность къ которому доставляло ему однако же несомнѣнное удовольствіе, Байронъ открыто утверждалъ, — опять въ великому соблазну своей среды, — что если держаться, по примѣру предковъ, положительной религіи, то слѣдуетъ всякой другой предпочесть католическую, какъ самую древнюю. Такъ какъ при эхомъ, однако же, Байрону вовсе не нравилось папство, то предпочтеніе, отдаваемое имъ католичеству, зависѣло, надо думать, оттого, что оно всегда умѣло удерживать свою самостоятельность и не было способно на какія либо сдѣлки съ посторонними силами, хотя сколько-нибудь похожія на ту колоссальную сдѣлку, въ силу которой явилась англиканская церковь. Вмѣстѣ съ тѣмъ въ католичествѣ по нраву Байрону должно было приходиться и то, что оно оказывалось не особенно-то причастнымъ христіанскому духу смиреніи и кротости. Это въ значительной мѣрѣ зависѣло отъ уцѣлѣвшей въ католицизмѣ закваски дохристіанскаго, классическаго латинства, а мы знаемъ уже, что, какъ ни надоѣлъ Байрону школьный классицизмъ, мучившій его, по его собственному свидѣтельству, въ продолженіи тринадцати лѣтъ, — во многомъ онъ совершенно сжился съ его духомъ, что и вызывало у него даже предпочтеніе къ классическимъ формамъ въ современной европейской литературѣ.

Выступивъ уже 19-ти лѣтъ авторомъ (можетъ быть не безъ желанія удивить своихъ бывшихъ наставниковъ, никакъ этого не ожидавшихъ), Байронъ въ первомъ своемъ поэтическомъ сборникѣ, «Часахъ Досуга», старается, по свидѣтельству Тэна, слѣдовать строгости старой классической теоріи. Въ содержаніи же даетъ онъ тутъ много разъ почувствовать, до какой степени не безразлично было для него быть уже въ десятилѣтнемъ возрастѣ привѣтствовану: dominus! Если онъ говоритъ во вступленіи, что единственная его претензія, это — занять мѣстечко въ «толпѣ писателей джентльменовъ», съ преимуществомъ попасть послѣ смерти въ каталогъ писателей королевской или знатной крови, спасшей отъ эабвенія многія имена при всемъ томъ, что сочиненія ихъ давно забыты, — то это, конечно, можно принять за иронію. Но въ концѣ того же предисловія онъ приводитъ слова Джонсона по поводу поэмъ одного изъ своихъ благородныхъ родственниковъ (графа Еарлиля): «когда знатный человѣкъ дѣлается писателемъ, то онъ имѣетъ право разсчитывать, чтобы ничто, сколько-нибудь заслуживающее похвалы въ его сочиненіяхъ, не было оспариваемо». Правда, молодой поэтъ прибавляетъ, что онъ не желалъ бы пользоваться этимъ преимуществомъ, а предпочитаетъ самыя озлобленныя нападенія, безымянныхъ критиковъ такимъ похваламъ, которыя относились бы исключительно въ его титулу. Въ одномъ изъ стихотвореній, обращаясь къ неназванному тутъ другу, онъ проситъ его не завидовать преимуществамъ аристократическаго происхожденья.

Въ стихахъ, посвященныхъ своему родовому ньюстетскому аббатству, Байронъ, прощаясь съ могилами предковъ, обѣщаетъ имъ некогда не зыбыть ихъ славы. Въ другихъ стихахъ, посвященныхъ молодымъ поэтомъ товарищу Байрона, герцогу Дорсету, припоминаются преданія его рода, и въ заключеніе говорится: «таковы были твои предки; поддержи же славу ихъ имени».

Въ большомъ стихотвореніи, посвященномъ воспоминаніямъ дѣтства, Байронъ, затрогивая подъ именемъ Эвріала друга своего графа Делавара, называетъ его «достойною отраслью древней линіи». Во всемъ этомъ слишкомъ ярко проглядываетъ несомнѣнный аристократизмъ. Въ объясненіе можетъ быть приведено и слѣдующее свидѣтельство самого Байрона изъ того же сборника стиховъ, свидѣтельство о тѣхъ педагогическихъ пріемахъ, съ какими относились въ товарищамъ Байрона и, конечно, къ нему самому. Обращаясь къ молодому графу Дорсету, «пользующемуся званіемъ, ставящимъ его въ самое малое разстоянье отъ трона», Байронъ предостерегаетъ его такимъ образомъ: «не позволяй удалять себя отъ науки и отъ всякаго контроля, несмотря на бездѣйствіе этихъ учителей, которые снисходительно смотрятъ на герцогскія проказы, зная, что титулованный мальчикъ будетъ со временемъ въ состояніи однимъ словомъ доставлять повышенія и всякія милости».

Въ томъ же сборникѣ первыхъ своихъ стиховъ Байронъ проявляетъ и гордое чувство личной независимости отъ своей среды, той самой среды, которой чистою кровью и фамильными славами онъ такъ гордился. Въ посланіи «къ Бечеру, который совѣтовалъ ему болѣе посѣщать общество», онъ говорить: «я не хочу спускаться къ этому міру, который я презираю… Еслибъ сенатъ или лагерь требовали моихъ услугъ, честолюбіе, быть можетъ, заставило бы меня выдвинуться. Когда пройдетъ первая молодость и ея испытательные годы, я, можетъ быть, попытаюсь показать себя достойнымъ своего происхожденія… Я живу лишь для того, чтобъ заслужитъ похвалу потомства… Но на что и присоединюсь къ стаду, управляемому модой. Къ чему стану я льстить его заправщикамъ и пресмыкаться передъ ихъ законами. Къ чему унижаться передъ гордыми, и расточать похвалы нелѣпостямъ? къ чему искать счастья въ дружбѣ съ глупцами?». Подобное направленіе, все болѣе и болѣе развиваясь въ Байронѣ, становилось весьма для него опаснымъ. Англійская аристократическая среда недавно выработала извѣстный кодексъ правилъ, которыхъ держится съ самою надменною косностью, при лицемѣрномъ незамѣчаніи ихъ устарѣлой односторонности. Горе тому, къ вздумаетъ хотя сколько-нибудь освободиться изъ-подъ ихъ власти, кто осмѣлится ополчиться со своимъ личнымъ умомъ противъ наслѣдственной мудрости передового класса. Но если такъ, то, при характерѣ Байрона, столкновеніе со своими стало на первыхъ уже порахъ для него неизбѣжнымъ.

Между тѣмъ и въ той средѣ, въ которую вступилъ онъ уже по собственному желанію въ качествѣ дилеттанта, но дилетанта, конечно, разсчитывавшаго за сворую славу, — въ средѣ литературной, онъ сразу же нажилъ себѣ враговъ. Въ этомъ случаѣ, какъ извѣстно, роль его вышла сначала страдательная: онъ сдѣлался жертвою яростнаго нападенія со стороны «Эдинбургскаго Обозрѣнія», посмѣявшагося довольно мѣтко надъ его аристократической спѣсью въ соединеніи съ претензіей быть поэтомъ. Критику, при англійскихъ правахъ, едвали бы непріятно поразилъ самъ по себѣ этотъ аристократизмъ, но онъ поразилъ ее именно въ связи съ тѣмъ, что показалось ей только претензіей на поэтическій даръ. Въ этомъ отношенія Байрону пришлось раздѣлить участь многихъ, на первыхъ ворахъ непризнанныхъ, а потомъ, и даже вскорѣ мотомъ, знаменитыхъ писателей. Критика прямо рѣшила, что едва ли существовалъ когда-нибудь сборникъ стиховъ болѣе посредственныхъ, а потому и посовѣтовала молодому лорду навсегда распроститься съ поэзіей. Давно уже замѣчено, что это-то и должно было, при самолюбиво-упорномъ характерѣ Байрона, подтолкнуть его къ тому, чтобы сдѣлать прямо наоборотъ. Правда, онъ и впослѣдствіи отпирался отъ писательства какъ отъ исключительнаго призванія, но отпирался, уже посрамивъ своихъ литературныхъ противниковъ своею несомнѣнно-признанною и быстро установившеюся литературною славою. Но злая эдинбургская критика заключала въ себѣ слѣдующее мѣткое замѣчаніе: «хотя поэты и имѣютъ привилегію на эгоизмъ, все же они должны пользоваться ею съ умѣренностью». И что же? несмотря на безспорную вѣрность этого замѣчанія, Байронъ, — конечно, не только на зло критикѣ, а вслѣдствіе основной особенности своего характера и своей поэтической природа, — навсегда остался въ поэзіи «эгоистомъ» — въ томъ смыслѣ, какъ понимала это критика. Во всѣхъ своихъ произведеніяхъ онъ постоянно выражалъ, какъ извѣстно, только самого себя, — и вся. Европа такъ долго находилась подъ обаяніемъ этихъ постоянныхъ, варьяцій на одну и ту же, совсѣмъ, повидимому, не широкую тому, т.-е. постоянно занималась, вмѣстѣ съ поэтомъ, собственною его личностью. Тэнъ имѣлъ полное право сказать, что «едва ли существуетъ другой, столь великій поетъ съ воображеніемъ столь ограниченнымъ». Но результаты, достигнутые Байрономъ при всей этой ограниченности сферы его воображенія, конечно, показываютъ, какъ промахнулись эдинбургскіе критики, поспѣшивъ его отнести къ разряду посредственностей. Одна сила таланта однако же не могла бы приковать къ личности поэта вниманіе всего міра. Для этого нужно, чтобы самое содержаніе этой личности было широко-глубоко, чтобы она вмѣщала въ себѣ цѣлое множество личностей.

Будемъ же слѣдить далѣе за поэтическими проявленіями многообъемлющаго байроновскаго типа, чтобы вѣрно опредѣлить, при его міровомъ значеніи, и его отношенія къ націи, произведшей поэта.

Байрону, при его самолюбіи, прежде всего надо было хорошенько отомстить своимъ литературнымъ врагамъ (хотя онъ и увѣрялъ въ своихъ письмахъ, что только мать его огорчилась ихъ выходкой, а самому ему отъ этого горя мало. Местью его была злая сатира: «Англійскіе барды и шотландскіе критики». Отдѣлывая критиковъ, онъ отдѣлалъ и тѣхъ, кого они превозносятъ (многихъ отдѣлалъ только за то, что самого его не включили въ число этихъ превозносимыхъ) наприм. В. Скотта и Мура, конечно не заслуживавшихъ, чтобы на никъ вымещали чужую вину и впослѣдствіи отплатившихъ Байрону добрыми отношеніями къ нему (Муръ даже прямо дружбою). Развѣнчивая, какъ ему кажется, ложныя знаменитости, Байронъ невольно увлекается ролью защитника своей эпохи отъ этого, какъ онъ выражается, «легіона идіотовъ». Онъ видитъ въ себѣ въ этомъ случаѣ защитника истинной чести Англіи. "Ея почетное имя, говоритъ онъ, никогда не лишится справедливаго уваженія, которымъ оно окружено, какъ имя страны, превосходящей всѣхъ свободою и болѣе всѣхъ любимой музами. О, если бы твои барды, Альбіонъ, старались соперничать съ тобою въ славѣ и становиться болѣе достойными твоего имени! Чѣмъ были Аѳины въ наукѣ, Римъ — въ военномъ могуществѣ, Тиръ — въ апогеѣ своей славы — все это соединилось теперь въ тебѣ, дорогая Англія, «самодержавная повелительница земли, прелестная царица океана». — Разъ навсегда въ этомъ случаѣ отечество привело въ такой паѳосъ поэта, оцѣнившаго тутъ то, къ чему такъ страстно стремился онъ самъ — безграничную мощь и власть, широкое развитіе личности въ собирательномъ значеніи нац́110;и. Онъ даже прямо увлекается тутъ англійскою національною исключительностью, вмѣняя нелюбимому имъ поэту — Саути — какъ-бы въ недостатокъ патріотизма слѣдующій сюжетъ: «вотъ шествуетъ впереди всѣхъ Іоанна д’Аркъ, этотъ злой бичъ Англіи и гордость Франціи. Пусть злой Бедфордъ сжегъ ее какъ колдунью — нашему поэту что за дѣло? Статуя ея красуется у него въ храмѣ славы, ея цѣпи падаютъ, дверь тюрьмы открывается и дѣвственница фениксъ возрождается изъ своего пепла». — Становясь способнымъ вмѣнить въ вину сочувствіе такой свѣтлой личности, потому что она не только не своя, но и прямой ерахъ (хотя и древній врагъ) Англіи, т.-е. мирволя на этотъ, -впрочемъ, первый и послѣдній разъ, — политическому эгоизму, т.-е. политической безнравственности своего общества, Байронъ, съ другой стороны, проникается тутъ его пуританскою нравственностью въ тѣсномъ смыслѣ, обвиняя другого поэта, Мура (отдѣлываемаго изъ-за благосклонности къ нему критики), въ эротизмѣ. "Тяжело, — говоритъ онъ, — музѣ произносить обвинительный приговоръ; но она должна быть справедливою и не имѣетъ права щадить гармоническихъ защитниковъ разврата. Чисто то пламя, которое горитъ на ея алтарѣ; съ отвращеніемъ бѣжитъ она отъ зараженнаго ѳиміама; но, полная снисходительности въ молодости, прощаетъ тебѣ (Муру) и говоритъ: «исправься и перестань грѣшить». — Впрочемъ, въ другомъ мѣстѣ своей сатиры, вдаваясь въ тотъ же морализаторскій паѳосъ, Байронъ вслѣдъ затѣмъ начинаетъ обличать англійское лицемѣріе и ханжество. — «Пусть Италія, мастерица на всевозможные способы утончать нравы и обычаи, но, въ то же время, развращать сердца — пусть она, наводняя нашъ городъ своими туземными ухищреніями, санкціонируетъ порокъ и прогоняетъ всякое общественное приличіе… Не обнажайте карательныхъ мечей, вы, истребители нашихъ пороковъ, вы, святые реформаторы, вы, для спасенія нашихъ грѣшныхъ душъ, приказывающіе, чтобы по воскресеньямъ не пѣнились пивныя кружки и оставались въ бездѣйствіи бритвы цирульниковъ; вы, свидѣтельствующіе неоткупоренными бутылками и небритыми бородами о вашемъ священномъ чествованіи дня субботняго». Самъ поетъ вполнѣ непричастенъ общественному лицемѣрію, и, проповѣдуя нравственность, откровенно сознается въ своихъ собственныхъ слабостяхъ. «Я, говоритъ онъ, самый вѣтренный изъ этой оглашенной толпы, умѣющій очень хорошо понимать добро и дѣлать зло, свободный отъ всякой опеки въ томъ возрастѣ, когда щитъ разума не прикрываетъ насъ, — пробивающійся сквозь безчисленную армію страстей, побывавшій на всѣхъ тропинкахъ обольстительныхъ наслажденій и на каждой изъ нихъ сбивавшійся съ дороги, даже я долженъ возвысить голосъ, даже я сознаю, что подобныя явленія, подобные люди разрушаютъ общественное благо».

Слова эти вылились, можетъ быть, изъ-подъ пера Байрона подъ вліяніемъ самыхъ свѣжихъ воспоминаній о томъ широкомъ разгулѣ, какому отдался онъ, по окончаніи курса въ Кембриджѣ, въ родовомъ своемъ вѣнкѣ Ньюстетѣ, вовсе уже не смущаясь тѣнями своихъ славныхъ предковъ. Легко могло статься, что этимъ разгуломъ Байронъ отчасти унималъ въ себѣ желчь, несомнѣнно возбужденную «Эдинбургскимъ Обозрѣніемъ», хотя онъ самолюбиво скрывалъ это. Съ другой стороны, разгулъ Байрона могъ доставлять ему наслажденіе и какъ дерзкій бунтъ противъ англійской аристократической чопорности и того добродѣтельнаго соблюденія внѣшнихъ приличій, подъ которымъ такъ часто скрывалась, по его свидѣтельству, внутренняя безнравственность.

Между тѣмъ въ «Англійскихъ бардахъ и шотландскихъ критикахъ» сказалось кое-что, идущее совершенно въ тонъ со средой, въ которой принадлежалъ Байронъ, находящееся въ прямой связи съ аристократизмомъ его «Часовъ Досуга». Обращаясь въ представителямъ того рода поэзіи, который затрогивалъ жизнь бѣдныхъ классовъ общества, и отдавъ, это правда, справедливость инымъ изъ нихъ, Байронъ отзывается о другихъ съ явнымъ пренебреженьемъ — не только къ слабости ихъ дарованія, но и къ самому излюбленному ими предмету. «Теперь, — говоритъ онъ, — стоитъ любому крестьянину окончить свое земное странствіе, любому лугу украситься заборомъ — въ честь этихъ событій сейчасъ же зазвучитъ ода… Продолжайте пѣть, о, вы, гармоническіе сапожники! Изготовляйте въ одно и то же время башмакъ и стихотвореніе!» Въ другомъ мѣстѣ Байронъ, нападая уже не на какую-нибудь бездарность, а на самого Вальтеръ-Скота, придирается къ нему именно за избираемые имъ предметы. «Скажи, спрашиваетъ Байронъ, развѣ въ лѣтописяхъ Каледоніи не найдется воспоминаній о подвигахъ болѣе благородныхъ, чѣмъ гнусныя продѣлки клана воровъ и мошенниковъ».

Но не долго суждено было Байрону попадалъ хотя изрѣдка въ тонъ со своею аристократическою средою. Нравясь ему своими преимуществами, она все болѣе и болѣе стѣсняла обязательностью своего условнаго кодекса его непокладисто-гордое. Тотъ же Вальтеръ-Скоттъ, такъ безцеремонно отдѣланный молодымъ писателемъ-лордомъ, вовсе не сердясь. на него, искренно сожалѣлъ о немъ, говоря; «Бѣдный Байронъ!… онъ самъ погубилъ себя безумнымъ презрѣніемъ въ общему мнѣнію» (т.-e. главнымъ образомъ — въ мнѣнію своего же класса). Онъ точно будто хотѣлъ сказать: «вамъ не нравится это? такъ вотъ вамъ за то и похуже еще въ томъ же родѣ!».

Усиленію этого направленія въ Байронѣ содѣйствовалъ въ сильной степени и духъ времени. Его стремленіе въ безграничной свободѣ личности нашло себѣ пищу въ томъ ученьи французскихъ мыслителей, которому принадлежала такая значительная доля участія въ подготовленіи переворота, завершившаго XVIII в. во Франціи. Въ сущности, ученье этихъ мыслителей только упростило и сдѣлало доступными всѣмъ идеи, первоначально развившіяся на англійской почвѣ — изъ бывшаго всегда сильнымъ въ Англіи начала личности, воздѣланнаго вліяніемъ классицизма. Но когда упрощенная французами форма этихъ идей открыла имъ доступъ во всѣ классы общества, тогда первые ихъ испугались именно англичане, т.-е. англійская аристократія, почуявшая въ этомъ что-то со временемъ разрушительное для своихъ правъ, и задавшаяся съ этихъ поръ тѣмъ болѣе явнымъ консерватизмомъ. Ода окончательно вообразила себя самимъ небомъ призванною защитницею всего, ни опровергавшагося французской популяризаціей духа личности, особенно съ тѣхъ поръ, какъ популяризація эта сказалась такъ смѣло и крупно и въ практикѣ — событіями революціи. Вотъ новый поводъ къ ускоренному разладу Байрона съ консерватизмомъ своей среды.