Дело 1867 (ДО)

I

На одной изъ старинныхъ улицъ сквернаго губернскаго города стоитъ старый барскій домъ, отличающійся нѣсколько мрачноватою наружностью. Его массивные ворота не стоятъ въ теченіи цѣлаго дня растворенными настежь, какъ они стоятъ въ сосѣднихъ домахъ. Изъ этого дома не выѣзжаютъ по вечерамъ длинныя, неуклюжія линейки, нагруженныя ребятишками, дюжими, громко смѣющимися мужчинами и румяными женщинами, отправляющимися въ гости или на какое нибудь общественное гулянье. Въ этомъ старомъ домѣ, кажется, никогда не бываетъ пиршествъ — свадебъ, крестинъ, вечеровъ и вообще какихъ бы то ни было увеселительныхъ собраній, сопровождающихся большимъ свѣтомъ въ окнахъ, звуками музыки и множествомъ разнообразныхъ экипажей, толпящихся около воротъ и подъѣзда. Но впрочемъ кажется только въ этомъ отношеніи старый барскій домъ и представляется мрачнымъ сравнительно съ своими сосѣдями. Широкій, поросшій муравой, дворъ его всегда чистъ; лошади сыты и щеголяютъ блестящимъ волосомъ; прислуга, собирающаяся по вечерамъ за воротами, отличается отъ своихъ сосѣдскихъ собратій по профессіи нѣкоторою щеголеватостью въ одеждѣ, выраженіемъ полнаго довольства въ здоровыхъ открытыхъ лицахъ и сознаніемъ своего собственнаго достоинства, сказывающимся въ степенности разговора этихъ людей между собою и въ спокойствіи обращенія ихъ съ хозяевами. Сами хозяева дома съ перваго взгляда внушаютъ къ себѣ довѣріе и симпатію. Иногда изъ дверей выходящихъ на улицу выходитъ молодая стройная женщина съ большими добрыми глазами, смуглымъ, красивымъ лицемъ и, проходя мимо прислуги, рѣдко не скажетъ съ кѣмъ нибудь двухъ — трехъ словъ.

— Ко всенощной отправляетесь, Анна Петровна? спроситъ кучеръ или горничная неторопливо поднявшіеся со скамейки

— Да. А вы чтожь не идете? Залѣнились? скажетъ молодая женщина, окинувъ ихъ своими кроткими глазами и улыбнувшись.

— Залѣнились, Анна Петровна, правда ваша, что залѣнились, отвѣтятъ двое или трое вмѣстѣ, ухмыляясь во всю ширину своихъ румяныхъ лицъ.

Они сядутъ и долго смотрятъ на свою, легко и спокойно идущую по улицѣ, стройную барыню.

— А вѣдь худѣетъ Анна Петровна, замѣтитъ потомъ кто нибудь.

— Совсѣмъ худѣетъ.

— И съ чего бы кажись?.. Чудно право, заключитъ прислуга и медленно, задумчиво покачаетъ головами.

Стояла тихая лѣтняя ночь. Ни въ одномъ окнѣ стараго барскаго дома не видно было огня, и ни въ самомъ домѣ, ни во флигелѣ, ни на дворѣ не слышно было никакого движенія или шума, за исключеніемъ глухаго стука копытъ или тихаго фырканья, по временамъ раздававшагося изъ растворенной кошошни. Но вотъ къ массивнымъ воротамъ не торопясь подошелъ съ улицы высокій, худощавый человѣкъ въ охотничьемъ костюмѣ, съ ружьемъ за плечами, въ сопровожденіи двухъ лягавыхъ собакъ и громко стукнулъ нѣсколько разъ, желѣзнымъ кольцомъ калитки. Въ людскомъ флигелѣ скрипнула и стукнула дверь и послышались шаги.

— Кто тамъ?

— Отворяй Степанъ, — я, тихо и спокойно сказалъ охотникъ.

— Счастливо-ли охотились, Петръ Николаевичъ? спросилъ кучеръ, не успѣвъ еще совсѣмъ отворить калитку.

— Ничего, есть, отвѣчалъ охотникъ.

— Ого! замѣтилъ Степанъ, принимая: на рука и взвѣшивая охотничій ягдташъ, неторопливо снятый охотникомъ.

— Есть, также тихо и сдержанно повторилъ охотникъ. Ружье отдай Михайлѣ прочистить; завтра къ вечеру оно мнѣ понадобится… Больше ничего не нужно…

— Спокойной ночи Петръ Николаевичъ.

Петръ Николаевичъ Дорогинъ былъ хозяинъ этого дома. Онъ тихо поднялся по лѣстницѣ въ свою комнату, соединявшую въ себѣ библіотеку, спальную и арсеналъ охотничьихъ орудій, зажегъ свѣчу, посмотрѣлъ кругомъ, закурилъ сигару и сѣлъ въ кресло, вытянувъ по полу усталыя ноги и медленно поглаживая плечи, натертые ремнями ягдташа и ружья. Дорогинъ былъ высокій, худощавый мужчина съ широкою костью, съ довольно красивымъ, загорѣлымъ лицомъ, окруженнымъ темной бородой, уже богатой серебристыми сѣдинами. Маленькіе черные глаза его смотрѣли сурово и задумчиво, тонкія губы почти всегда были сжаты. Нѣсколько минутъ неподвижно сидѣлъ онъ въ своемъ креслѣ, потомъ всталъ, постоялъ, опять сѣлъ, перемѣнилъ охотничьи сапоги на туфли, взялъ свѣчу и вышелъ изъ комнаты. Пройдя нѣсколько пустыхъ и темныхъ комнатъ, онъ остановился передъ спальней жены, взялся за ручку двери и тихо отворилъ ее. Два окна выходящіе въ садъ были растворены, передъ образами горѣла лампадка, на долу пестрѣлъ причудливыми цвѣтами огромный коверъ и на одномъ углу его передъ кіотомъ стояла на колѣняхъ Анна Петровна, озаренная свѣтомъ лампадки, игравшимъ своими лучами на серебряныхъ и золоченыхъ ризахъ иконъ — и горячо молилась.

Дорогинъ остановился передъ полурастворенной имъ дверью. Съ минуту смотрѣлъ онъ на молодую женщину, потомъ какая-то странная улыбка мелькнула на его губахъ, и онъ началъ тихо затворять дверь.

— Петръ! назвала его жена, когда онъ уже оставилъ ручку двери и хотѣлъ возвратиться въ свою комнату.

Дорогинъ опять вошелъ въ спальную жены. Молодая женщина стояла, повернувшись лицемъ къ двери и ожидала его.

— Я помѣшалъ тебѣ? полувопросительно замѣтилъ Дорогинъ и опять таже улыбка, грустноватая, нѣжная: и немного насмѣшливая, мелькнула на его загорѣломъ лицѣ.

— Нѣтъ, ты не помѣшалъ мнѣ, отвѣчала молодая женщина. Здравствуй же, вѣдь мы съ тобой не видались сегодня… Ты рано ушелъ?

— Рано, отвѣтилъ Дорогинъ, поставилъ на столъ свою свѣчу и прилегъ на диванъ.

— Ты усталъ?

— Да.

Дорогина пододвинула къ дивану скамейку, сѣла на нее и взяла въ свои нѣжныя, маленькія руки загорѣлую руку мужа.

— Зачѣмъ ты взялъ въ послѣднее время такую скверную привычку возвращаться со своей охоты ночью! заговорила молодая женщина. — Всѣ спятъ… Некому даже самовара поставить для тебя… Прежде ты этого не дѣлалъ…

— Надоѣдаетъ мнѣ эта охота, тихо отвѣтилъ Дорогинъ.

Анна Петровна посмотрѣла въ его суровые, черные глаза.

— Мнѣ кажется, что ты опять скучаешь? сказала она сжавъ его руку.

Въ глазахъ молодой женщины, устремленныхъ на мужа выразилось какое-то грустное сожалѣніе; изъ ея груди вылетѣлъ легкій, полуподавленный вздохъ.

— Это правда, что я скучаю, сказалъ Дорогинъ усмѣхнувшись.

— Но отчего-же! Отчего эта скука? тихо вскричала Анна Петровна, тревожно и пытливо наблюдая лицо своего мужа. Она какъ будто боялась, что можетъ быть сама она омрачаетъ его счастіе и что можетъ быть именно въ ея отношеніяхъ къ нему заключается причина его скуки.

Дорогинъ, ничего не отвѣчая, устремилъ въ ея свѣтлые глаза свой болѣзненно-спокойный взглядъ. Молодая женщина не выдержала этого взгляда и краска выступила на ея лице, сердце ея сильнѣе забилось. Ей казалось, что эти суровые, черные глаза способны прочитать ея самыя затаенныя мысли. Но Дороинъ и не подозрѣвалъ ея волненія.

— Ты вспомни, продолжала молодая женщина, — когда ты не скучалъ?.. Когда было такое время!.. Подобныя минуты находили на тебя даже въ первые мѣсяцы послѣ нашей свадьбы… Общество тебѣ надоѣло.

— Общество, насмѣшливо прервалъ ее Дорогинъ.

— Ну, да, общество, въ недоумѣніи повторила молодая женщина.

— Общество, въ средѣ котораго нѣтъ ни одного члена, имѣющаго въ своей груди честное сердце, а въ своей головѣ — умную и свѣтлую мысль… За что я буду любить такое общество? желчно сказалъ Дорогинъ.

Молодая женщина не отвѣтила ни слова и опустила голову на руку мужа.

Дорогинъ тихо высвободилъ эту руку. Анна Петровна взглянула на него съ испугомъ и недоумѣніемъ.

— Эта рука болитъ, сказалъ Дорогинъ.

Онъ сдвинулъ разорванный рукавъ и жена его увидѣла запятнанный кровью платокъ, плотно обвязывавшій его худую руку немного повыше кисти.

Она вскрикнула. Дорогинъ усмѣхнулся.

— Что съ ней сдѣлалось? вскричала молодая женщина.

— Пустяки, сказалъ Дорогинъ, закуривая потухшую сигару. — Когда я проходилъ сегодня но мосту, я увидѣлъ что какой-то кучеръ ведетъ купать лошадь какъ разъ въ то самое мѣсто, гдѣ купались мальчишки. Они закричали ему, чтобы онъ шелъ съ своею лошадью въ другое мѣсто. А онъ нагнулся, взялъ пригоршню песку и бросилъ имъ въ глаза какому-то мальчишкѣ. Ребенокъ закрылъ руками глаза и заревѣлъ. Тогда я, не помня себя, бросился къ кучеру, кажется ругалъ его, сбросилъ на землю…

— Кажется! переспросила Анна Петровна, качая головой.

— Кажется, не помню я хорошо… А когда я уже пошелъ дальше, тогда почувствовалъ, что пальцы мои мокры, а руку жжетъ. Должно быть разодралъ и рукавъ, и ее, — о перила въ то время, когда я бросился съ моста.

Ноздри Дорогина слегка раздувались, когда онъ передавалъ этотъ случай, широкія черныя брови нахмурились, глаза оживились.

— Позволь мнѣ перемѣнить повязку, сказала молодая женщина.

— Не стоитъ Аня… Пустяки это… Не стоитъ изъ за нихъ безпокоить ни себя, ни мою руку, отвѣчалъ Дорогинъ.

Жена его осторожно и нѣжно коснулась своими губами платка.

Дорогинъ опять усмѣхнулся своей грустноватой улыбкой. Наступило молчаніе.

— И онъ здѣсь?… спросилъ онъ черезъ нѣсколько минутъ, указавъ глазами на стѣну.

— Кто?

— Отецъ мой. Этотъ портретъ такъ и забыли перенести въ мою новую комнату.

Молодая женщина молча посмотрѣла на сухое, морщинистое лице, смотрящее на нихъ изъ золоченыхъ рамокъ своими маленькими, умными и грустноватыми дорогинскими глазами.

— Твердый былъ старикъ, продолжалъ Дорогинъ. Хотѣлъ онъ сдѣлать изъ меня неробкаго человѣка — и сажалъ меня, еще ребенка, на полубѣшеную лошадь. Хотѣлъ онъ сдѣлать изъ меня стоика-философа не увлекающагося мірской суетой, знакомство съ которой досталось старику цѣной почти всего состоянія и всего здоровья — и ради этой цѣли морилъ онъ меня моралью и книгами.

Дорогинъ прилегъ головой на валикъ дивана и задумался, машинально гладя своей рукой нѣжную круглую руку молодой женщины.

— Хочешь я принесу тебѣ подушку? сказала она.

— Нѣтъ Аня, не нужно, я скоро пойду къ себѣ.

Онъ опять задумался.

— Для тебя вотъ странна и непонятна моя хандра и скука, заговорилъ онъ потомъ. — Но для меня она ясна, совершенно ясна… Чего можно ожидать другаго? Юность моя прошла въ заперти, сдавленная, за сухою моралью, за книгами, безспорно умными, но не могущими замѣнить собой недостатокъ жизни, такъ привлекательной для юности. Но чѣмъ сильнѣе мы сдавливаемъ, какія бы то ни было силы, тѣмъ сильнѣе онѣ вырываются на просторъ, когда къ этому представляется какая бы то ни было возможность. Ты съ этимъ согласна Аня? Отецъ слишкомъ сильно сдерживалъ мои стремленія жить и когда онъ умеръ наконецъ — то я пожилъ, поувлекался въ волю, насмотрѣлся на то, что называется радостями нашей жизни… Я узналъ людей, и радости жизни, — потому что я узналъ ихъ, мнѣ опротивѣли и наши люди и наши радости… Я знаю все это и потому скучаю; ты не знаешь жизни и потому еще надѣешься, волнуешься и увлекаешься.. Я старъ и пережилъ всю нашу жизнь; ты молода и не жила еще.

— Я помню время, когда ты не скучалъ, тихо сказала молодая женщина прислонившаяся головой къ его груди и смотрѣвшая въ его задумчивое лицо.

Дорогинъ вздохнулъ.

— Да, я не скучалъ въ то время, когда я полюбилъ тебя, возразилъ онъ. — То было время страсти… Иногда я спрашиваю самого себя — неужели я того хочу, чтобы каждую минуту моей жизни наполняла какая нибудь сильная кипучая страсть!.. Неужели я хочу, чтобы каждымъ моимъ поступкомъ руководила не привычка, не обычаи, а страсть и страсть? Смѣшно вѣдь это, но я дѣйствительно жилъ и свободно дышалъ тогда только, когда во мнѣ жила какая нибудь страсть, когда передо мной стояла какая нибудь желанная, привлекательная цѣль. А какая здѣсь появится желанная цѣль?.. Откуда и когда придетъ то, что опять могло бы пробудить во мыѣ страстное чувство?.. Есть только карты, охота, обѣды, танцы и глупая болтовня.

Дорогинъ провелъ руками по лицу и поднялся.

— Не жившій — пользуйся жизнью, а извѣдавшій ее, умирай, — сказалъ онъ насмѣшливо.

Анна Петровна молчала. Дорогинъ прошелся по комнатѣ, остановился надъ лежащей на столикѣ книжкой журнала и медленно пересмотрѣлъ ее.

— Ты читаешь эту книгу? спросилъ онъ.

Молодая женщина отрицательно покачала головой?

Дорогинъ опять просмотрѣлъ книгу, потомъ взглянулъ на часы, поцѣловалъ жену и пошелъ въ свою комнату.

А Анна Петровна долго еще сидѣла все на томъ же мѣстѣ и о чемъ-то думала.

Думалъ въ кабинетѣ и мужъ ея; припоминалась ему вся прожитая жизнь. Вотъ видитъ онъ зимніе вечера, проводимые въ опустѣлыхъ барскихъ хоромахъ. Сидитъ маленькій Петя за книгой, зорко слѣдитъ за нимъ суровый отецъ. Тяжелаго характера былъ покойникъ. Всѣ въ домѣ боялись его, боялся и Петя. Все это смутно припоминается Дорогину. Но эти невеселыя воспоминанія смѣняются другими, въ которыхъ тоже немного радости. Вспоминаетъ онъ небольшое путешествіе, сдѣланное имъ по Германіи и Франціи для усовершенствованія своихъ познаній въ языкахъ и наконецъ совершенно отчетливо воскресаетъ въ его воображеніи картина смерти его отца. Долго перебиралъ Дорогинъ въ своей памяти начавшійся съ этого событія періодъ самостоятельной жизни, молодости и еще свѣжихъ, нерастраченныхъ силъ. Богато было это время лицами, событіями и происшествіями. Многое испыталъ онъ, когда, освободившись отъ строгой опеки своего отца, жадно бросился къ той жизни съ блескомъ, музыкой, пѣніемъ, звономъ стакановъ, — которая еще съ дѣтства раздражала его молодое воображеніе. Слишкомъ крѣпко сжатыя его силы въ отцовской опекѣ, тѣмъ свободнѣе развернулись съ устраненіемъ ея. Многіе лучшіе годы прошли въ этой жизни и эти-то годы извѣдыванія раскинувшагося передъ нимъ міра новыхъ впечатлѣній, испытанныхъ радостей, годы свѣжихъ и сильныхъ чувствъ перебиралъ Дорогинъ въ своей памяти. Что же было въ этихъ лучшихъ годахъ такого, на чемъ можно бы было остановиться съ любовью и чувствовать, что не безплодно была прожита жизнь? Холодно проходилъ онъ еще не совсѣмъ забытыя лица, многія мимолетныя исторіи, когда-то глубоко волновавшія его сердце, многія сцены, нѣкогда казавшіяся ему на вѣки врѣзанными въ его память, безчисленныя наслажденія, представлявшіяся ему въ былыя времена лучшими страницами его жизни, а теперь онъ чувствовалъ, что все это мертво, что отъ всего этого не осталось ни одного теплаго луча, могущаго пролить благотворный свѣтъ на его позднѣйшую жизнь.

Но когда эта жизнь опротивѣла Дорогину, онъ вдругъ, ни съ того, ни съ сего, отдался глубокому уединенію и сталъ волей-неволей вдумываться въ самого себя, въ свои отношенія къ встрѣчавшимся ему людямъ и скоро почувствовалъ къ нимъ горькое разочарованіе.

Въ этотъ періодъ своей жизни Дорогинъ встрѣтилъ существо, которое вывело его на время изъ его одеревенѣлаго состоянія. Это была чистая, кроткая дѣвушка, съ дѣтскимъ свѣтлымъ взглядомъ на міръ, съ горячею вѣрою въ будущее… Подолгу засматривался Дорогинъ на ея красивое, смуглое лицо, оживленное блескомъ большихъ, задумчивыхъ глазъ и юношеской довѣрчивостью къ людямъ, — и съ каждымъ днемъ яснѣе и яснѣе сознавалъ онъ въ себѣ пробужденіе новаго чувства. И опять жизнь его просвѣтлѣла. Опять началъ онъ встрѣчать свѣтлыя стороны въ такихъ предметахъ, къ которымъ уже давно не чувствовалъ ничего, кромѣ холоднаго равнодушія, опять стали ему открываться симпатическія черты въ людяхъ, отъ которыхъ за нѣсколько недѣль назадъ онъ бѣжалъ, какъ отъ мертвецовъ; самые лѣса и степи, въ которыхъ онъ иногда охотился, заговорили ему не тѣмъ суровымъ, печальнымъ языкомъ, какимъ говорили недавнему аскету, языкомъ поэтическимъ, раздражающимъ жажду жизни, вызывающимъ жить, искать и радостей, и волненій, и страданій, — жажда жизни снова появилась въ Дорогинѣ.

Вспомнилъ Дорогинъ свое признаніе въ любви, глупыя, горячія слезы, полившіяся у него изъ глазъ, когда любимая дѣвушка согласилась отдать ему свою жизнь, и въ сотый разъ началъ онъ доискиваться причины этихъ необъяснимыхъ слезъ, неожиданно вырвавшихся изъ его груди. Было-ли это глубокое волненіе радости, тайное сожалѣніе о покидаемой имъ суровой, одинокой, но вольной жизни, было ли это слѣдствіе глубокаго предчувствія, что и семейная жизнь не утолитъ его недовольства — этого не разрѣшитъ онъ. А можетъ быть, тутъ дѣйствовало все это вмѣстѣ: и радостное волненіе, потому что вспыхнувшая въ немъ страсть была дѣйствительно велика, и сожалѣніе о покидаемой жизни, потому что въ сердцѣ его никогда не исчезало странное влеченіе къ свободному, ничѣмъ не стѣсняемому одиночеству, и предчувствіе разочарованія въ семейной жизни.

Скоро прошла его слѣпая страсть, уступившая мѣсто тихой привязанности къ кроткой женѣ, и съ удаленіемъ этой страсти, наполнявшей все его существо, опять началъ онъ чувствовать по временамъ припадки гнетущей тоски. Чего же онъ хочетъ отъ жизни? спрашивалъ онъ въ это время самого себя. Неужели онъ хочетъ, чтобы каждую минуту его жизни наполняла какая нибудь сильная страсть? Неужели онъ хочетъ, чтобы подобная страсть руководила его каждымъ поступкомъ? Неужели натура его до того выдается изъ среды окружающихъ его людей, что не можетъ удовлетвориться тѣми радостями, которыми сплошь и рядомъ наслаждаются другіе отъ дѣтства до могилы, и даже въ могилу уносятъ сожалѣніе о нихъ. Смѣялся онъ надъ этими вопросами и опять на долгое время предавался тихому теченію обыденной жизни, и опять черезъ нѣсколько недѣль или мѣсяцевъ, въ минуту, подобную настоящимъ, поднимались въ немъ далеко не обыденныя чувства и сливались въ одно жгучее ощущеніе боли, пустоты и отчаянія…

II

Вечеромъ на другой день въ гостинной Дорогина собралось небольшое общество. Около большаго круглаго стола, покрытаго старинной съ фантастическими узорами скатертью, на которой возвышалась тоже старинная съ костяными барельефами рабочая шкатулка — сидѣла на диванѣ Анна Петровна Дорогина, а рядомъ съ ней помѣщалась погруженная въ свою работу жена на дняхъ пріѣхавшаго въ этотъ городъ молодаго лекаря Пильщикова. Самъ Пильщиковъ сидѣлъ противъ нихъ по другую сторону стола. Не было въ этихъ трехъ лицахъ ни особенно выдающейся красоты, ни поражающей съ перваго взгляда характеристичности выраженія, но не было въ нихъ и тупой безличности, обыкновенно достающихся въ удѣлъ тѣмъ людямъ, которые всю свою жизнь прожили ничѣмъ не волнуясь, ни надъ чѣмъ не задумываясь… Молода еще была жена Дорогина, но и въ ея смугломъ лицѣ, и въ ея большихъ, яркихъ глазахъ, сказывалась во время перерыва разговора какая то тревожная мысль, быстро вытѣсняющая съ ея лица веселое или спокойное выраженіе и замѣняющая его легкимъ отпечаткомъ затаеннаго безпокойства. Глубоко спокойно было красивое съ тонкими очертаніями лицо Катерины Егоровны Пильщиковой, но и по ея умному и доброму лицу, прорѣзанному около глазъ и губъ легкими морщинами, можно было подумать, что ея спокойствіе было скорѣе спокойствіемъ человѣка нашедшаго возможность отдохнуть послѣ тревожно проведенной молодости, чѣмъ спокойствіемъ человѣка не жившаго. Лекарь былъ высокій, худощавый молодой господинъ съ глубоко ввалившимися щеками, тощими руками, казавшимися непомѣрно длинными, съ узенькой грудью и вообще съ фигурой очень болѣзненной. Молоды и прекрасны были только глаза его — большіе, голубые глаза, съ постоянно покоящимся въ нихъ симпатическимъ выраженіемъ, оживляющимъ ихъ лихорадочнымъ блескомъ. Онъ былъ нѣкогда товарищемъ дѣтскихъ дней Дорогиной и теперь, возвратившись послѣ многихъ лѣтъ въ свой родимый городъ, говорилъ съ ней о нѣкоторыхъ изъ своихъ школьныхъ товарищей.

Поодаль отъ этой группы, помѣщалась за шахматнымъ столикомъ другая, состоящая изъ Дорогина, погрузившагося въ сисю игру и чиновника особыхъ порученій Бирюзина терпѣливо посматривавшаго на него не то съ веселой, не то насмѣшливой улыбкой, игравшей на его розовыхъ губахъ. Эта группа поражала рѣзкимъ контрастомъ между составляющими ее двумя лицами. Высокій, нагнувшійся надъ шахматами Дорогинъ съ его повисшей на воздухѣ широкой загорѣлой рукой, которой онъ инстинктивно заслонился отъ яркаго свѣта лампы, съ его высоко обнажившимся лбомъ, рѣдкими волосами, съ густыми надвигавшимися на глаза суровыми бровями, съ глубокими кольцами около глазъ и съ какъ бы застывшей на губахъ полуболѣзненной, полупрезрительной насмѣшкой представлялъ своей особой олицетвореніе рѣзкости, суровости и вмѣстѣ съ тѣмъ силы, пробивавшейся въ каждой чертѣ его лица. Ничего подобнаго не было въ его противникѣ по игрѣ, беззаботно откинувшемся въ креслѣ и съ улыбкой перебиравшемъ кольца на своихъ бѣлыхъ рукахъ. Вмѣсто рѣзкости здѣсь была молодая, розовая красота, вмѣсто суровости — постоянная веселая или насмѣшливая улыбка, сопровождаемая утонченной вѣжливостью, — вмѣсто сдержанной силы Дорогина какая то преувеличенная, бросающаяся въ глаза изнѣженность. Между этими людьми существовала самая глубокая, но затаенная до времени антипатія. Дорогинъ не терпѣлъ сладко улыбающагося взгляда своего партнера по шахматамъ, потому что въ этомъ взглядѣ онъ подмѣчалъ оскорбительно-снисходительную увѣренность Бирюзина въ превосходствѣ своемъ надъ окружающими людьми. Прислащенный взглядъ этотъ переходилъ въ болѣе натуральный тогда только, когда Бирюзинъ говорилъ о чемъ нибудь съ женой Дорогина; это еще болѣе усилило его непріязнь къ этой холодно-вѣжливой куклѣ, которую онъ терпѣлъ въ своемъ домѣ потому единственно, что не имѣлъ противъ нее никакихъ осязательныхъ данныхъ и притомъ стыдился выказывать ненависть, основанную на одной только антипатіи. Бирюзинъ съ своей стороны, не смотря на неизмѣнную вѣжливость, оказываемую ему Дорогинымъ, видѣлъ въ немъ грубаго полудикаго степняка, который, при первомъ удобномъ или даже вовсе неудобномъ случаѣ, сочтетъ себя въ правѣ отбросить всякую свѣтскую учтивость и пуститъ въ ходъ свои дюжіе кулаки. Онъ не понимая непріязненнаго чувства, не разъ проглядывавшаго въ отношеніяхъ къ нему Дорогина и, не находя себя въ правѣ разсчитывать на ненависть богатаго, и гордаго барина, пребывалъ въ увѣренности, что Дорогинъ, извѣстный своей эксцентричностью и въ жизни, и во взглядѣ на людей, чувствуетъ къ нему ни что иное, какъ презрѣніе. Эта увѣренность глубоко раздражала щекотливое самолюбіе молодаго чиновника. Оно-же заставляло его по нѣскольку разъ въ недѣлю садиться съ Дорогинымъ за шахматы и добиваться выигрыша хоть одной партіи; оно вовлекало его каждый разъ въ какой нибудь упорный споръ, въ которомъ обѣ стороны всегда чувствовали себя одержавшими полную побѣду; оно наконецъ разожгло въ Бирюзинѣ давно уже появившуюся въ немъ любовь къ женѣ Дорогина, и это же страдающее самолюбіе въ теченіи цѣлаго года поддерживало въ немъ желаніе добиться любви жены человѣка, оскорблявшаго его убійственнымъ равнодушіемъ. Онъ не забывалъ Дорогина и внѣ его дома. Въ знакомымъ ему семействахъ онъ стращалъ дѣтей его именемъ и находилъ не малое удовольствіе видѣть, что высокая и угрюмая фигура Дорогина, проходящая по улицѣ съ ружьемъ, съ охоты, въ сопровожденіи нѣсколькихъ собакъ, начала наконецъ обращать на себя тревожное вниманіе мальчиковъ и дѣвочекъ, пугливо выглядывавшихъ на него изъ-за цвѣтовъ или оконныхъ занавѣсокъ. Дорогинъ конечно не могъ подозрѣвать этихъ мелкихъ происковъ, но догадывался о желаніи Бирюзина стать въ хвостѣ довольно многочисленныхъ поклонниковъ его жены, и только выжидалъ благопріятнаго случая, чтобы открыть глаза женѣ, знакомой съ Бирюзинымъ еще въ дѣтствѣ и повидимому принимавшей въ его дѣлахъ самое живое участіе. Дорогинъ былъ твердо увѣренъ, что не ошибается въ своемъ взглядѣ на молодаго человѣка и не сомнѣвался, что рано или поздно ожидаемый случай представится.

— Матъ! провозгласилъ онъ наконецъ среди наступившей въ комнатѣ тишины и поднялся со стула.

Бирюзинъ наклонился на минуту надъ шахматами. Брови его слегка сдвинулись. Его самолюбіе страдало даже отъ подобныхъ пораженій и желало бы, чтобы побѣда надъ намъ была провозглашена гораздо тише.

— Вы мнѣ позволите реваншъ, сказалъ онъ, поднявъ отъ доски свое лице, опять озарившееся улыбкой.

Дорогинъ взглянулъ на часы.

— Нѣтъ, мы не успѣемъ, сказалъ онъ, какъ бы мимоходомъ,

— Вы ѣдете? быстро спросилъ Бирюзинъ.

— Ѣду, не съ разу отвѣчалъ Дорогинъ. — Меня звали на сегодняшнюю ночь верстъ за пять — рыбу ловить съ огнемъ… Не правда-ли, это любопытно? мягко спросилъ онъ, остановившись передъ своимъ партнеромъ и закуривая сигару.

— Я думаю, замѣтилъ Бирюзинъ съ своей обыкновенной улыбкой.

— Да, сказалъ хозяинъ, отошелъ къ главной группѣ, сѣлъ къ столу и направилъ свои глубокіе глаза на мало еще знакомаго ему лекаря, разговаривавшаго съ его женой.

Пильняковъ вообще не былъ блестящимъ ораторомъ, — безпрестанно останавливался среди своей наиболѣе оживленной рѣчи, опускалъ голову, кусалъ губы, потиралъ лобъ и вообще дѣлалъ замѣтныя усилія для подъ исканія выраженій, годныхъ для передачи своихъ мыслей. Часто подыскиванія эти разрѣшались наконецъ произнесеніемъ какой нибудь крайне неуклюжей фразы, но даже и въ самой неудачной изъ его рѣчей всегда слышалось искреннее убѣжденіе въ высказываемыхъ имъ мысляхъ, чувствовалось, что въ ней нѣтъ ни одного слова, взятаго откуда нибудь на прокатъ или употребленнаго единственно для округленія періода; да наконецъ и въ самой его фигурѣ было столько доброты, простоты и оригинальности, что каждое изъ его странныхъ выраженій, сопровождаемое притомъ еще яснымъ взглядомъ его голубыхъ глазъ, казалось полнѣйшимъ выраженіемъ его личности.

— А знаете ли, я думаю, что не слѣдуетъ строго или черезъ-чуръ строго осуждать этихъ людей… говорилъ онъ. — Мы говоримъ, обратился онъ къ Дорогину: — о нашихъ старыхъ знакомыхъ, которые были чрезвычайно хорошими людьми въ молодости, а потомъ, потомъ…

Онъ прибиралъ выраженіе.

— Сдѣлались негодяями? полувопросительно замѣтилъ Дорогинъ.

— Нѣтъ, этого много, — просто исковерканными жизнію.

Дорогинъ кивнулъ головой и усмѣхнулся.

— Такъ я думаю, что не слѣдуетъ слишкомъ строго осуждать этихъ людей, продолжалъ Пильщиковъ, не замѣчая этой усмѣшки. Посмотрите только на ихъ исторію и вы многое извините имъ. — Всѣ они были очень хорошими людьми, пока ихъ поддерживали родители, то есть пока обстоятельства были для нихъ благопріятны. А потомъ — одинъ, правда, женился ради денегъ, но вѣдь потому, что его семейство было въ большой нуждѣ… Другой пошелъ по… по нечестному, положимъ пути, но вѣдь опять таки потому, что имѣлъ любимую жену, дѣтей, которыхъ нечѣмъ было кормить… Третій все мечталъ о честномъ гражданинѣ, а попалъ совершенно въ другую категорію, на перекоръ своему призванію.

— И все дѣло заключалось въ томъ только, что онъ не имѣлъ призванія? смѣясь спросилъ Дорогинъ, замѣтившій напряженіе молодаго лекаря подобрать болѣе мягкое выраженіе.

— Это все равно, замѣтилъ Пильщиковъ, самъ засмѣявшійся надъ своей мягкостью, — но дѣло вѣдь въ томъ, что его старикъ отецъ непремѣнно желалъ, чтобы онъ сдѣлался не тѣмъ, чѣмъ хотѣлъ быть.

Дорогинъ помолчалъ съ минуту:

— Одинъ обманулъ, обобралъ женщину, заговорилъ онъ потомъ, — женщину, которой самъ онъ не могъ дать ничего, кромѣ презрѣнія или равнодушія. Другой, говоря по просту, своровалъ…

— Но вѣдь на все это есть необходимыя причины, прервалъ его Пильщиковъ, — на все это были свои смягчающія обстоятельства.

— Да полноте, гдѣ же ихъ нѣтъ, — возражалъ Дорогинъ. Всѣ знакомые намъ крупные и мелкіе воришки развѣ не имѣютъ своихъ смягчающихъ обстоятельствъ. У одного они — въ невѣжествѣ, у другаго въ трусости, у третьяго наконецъ въ заботахъ о женѣ, дѣтяхъ и о всякой роднѣ. Жена и дѣти у насъ вошли даже въ казенную фразу, въ поговорку. У кого же нѣтъ этихъ оправдывающихъ обстоятельствъ? У всѣхъ они есть и всѣ мы обманываемъ другъ друга не иначе, какъ извиняя себя разными смягчающими обстоятельствами.

Пильщиковъ повернулъ свое кресло къ Дорогину.

— Позвольте, сказалъ онъ… Я могу вамъ сдѣлать возраженіе…

Онъ подумалъ немного и потомъ спросилъ:

— Развѣ такое положеніе, о какомъ вы говорите, не уменьшаетъ отвѣтственности отдѣльнаго человѣка, если его тянутъ въ этотъ омутъ сотни другихъ.

— Отчего это?

— Оттого, что одинъ въ полѣ не воинъ, и если окружающая обстановка ставитъ насъ въ такое положеніе, то не всѣмъ же быть героями, чтобы выходить изъ него побѣдителями.

Дорогинъ съ любопытствомъ смотрѣлъ на заигравшее румянцемъ лице Пильщикова. Ему уже давно чуждо было это волненіе изъ за теоретическаго спора, но оно не было ему совсѣмъ незнакомо, напоминало его собственную молодость и, ради этого воспоминанія, онъ почувствовалъ къ своему противнику симпатію, вслѣдствіе которой серьезнѣе взглянулъ на высказываемое имъ мнѣніе.

— Мнѣ кажется, что вы правы, — сказалъ онъ послѣ минутнаго раздумья, — вы правы въ томъ, что не всѣ могутъ быть героями; да въ этомъ нѣтъ и надобности. Но если мы станемъ оправдывать всѣхъ и каждаго тѣми или другими обстоятельствами, то виноватаго тутъ никакъ не поймаешь? Еслибъ даже ради какихъ нибудь высокихъ побужденій было сдѣлано скверное дѣло, то развѣ это дѣло перестаетъ быть сквернымъ?

— Не вините человѣка, а обращайте ваше вниманіе на положеніе общества, — лаконически отвѣтилъ Пильщиковъ.

— Хорошо, мы не будемъ винить человѣка, будемъ возставать противъ общественной совѣсти, — улыбаясь продолжалъ Дорогинъ. — Но развѣ вы примете въ вашемъ домѣ человѣка подлаго, развѣ вы подадите ему свою руку, станете дѣлиться съ нимъ вашими намѣреніями, задушевными мыслями, удовольствіями, неудачами?..

— Если онъ бѣденъ и терпитъ горе, я обязанъ сдѣлать для него все, что могу, — также коротко и спокойно отвѣчалъ лекарь.

— А если онъ благоденствуетъ?

— Тогда мнѣ нечего съ нимъ дѣлать…

— И вы оставите его въ покоѣ, при случаѣ будете съ нимъ вѣжливы, ласковы, вы не бросите въ него ни одного рѣзкаго слова?

— Зачѣмъ? мягко спросилъ Пильщиковъ.

— Затѣмъ, чтобы онъ все-таки зналъ свою настоящую цѣну.

— Настоящая цѣна опредѣляется не мной однимъ, — съ легкой ироніей отвѣтилъ лекарь,

— Нѣтъ, — возразилъ Дорогинъ… Я съ своей стороны считаю за честь не становиться въ ряды этой равнодушной ко всему толпы. Можетъ быть, я и помогу какому нибудь умирающему съ голода негодяю, но и его и благоденствующаго его собрата, я всегда назову настоящимъ именемъ.

Еще изъ временъ своего уединенія, когда онъ погружался въ ничѣмъ неразвлекаемый анализъ своей жизни и своихъ минувшихъ отношеній къ встрѣчавшимся ему личностямъ, — вынесъ Дорогинъ ту сильную и достойную уваженія особенность характера, которую онъ теперь высказывалъ. Дѣйствительно, не было еще такого человѣка, который, богатствомъ, лестью или униженною угодливостью, могъ бы хоть на время закупить Дорогина и заставить его говорить не то, что онъ зналъ и думалъ.

Пильщиковъ вѣрилъ, что послѣдняя фраза не была хвастовствомъ со стороны Дорогина и прямо взглянулъ въ его лице.

Наступило молчаніе.

— А я вотъ столько грѣховъ считаю за собой, что не могу очень строго относиться къ другимъ, съ улыбкой сказала жена Пильщикова.

— Я тоже, тихо проговорила Дорогина.

Дорогинъ посмотрѣлъ на нихъ.

— Неправда, сказалъ онъ, выразительно взглянувъ на жену. — По мнѣ лучше спиться съ кругу, чѣмъ пустить себя, какъ мелкую монету, въ обращеніе барышниковъ и на всякій случай держать въ своихъ карманахъ цѣлый запасъ смягчающихъ обстоятельствъ.

— Но вѣдь это рѣдкое мужество, замѣтилъ Пильщиковъ.

— По моему мнѣнію, даже уродливое, вмѣшался Бирюзинъ, хранившій до сихъ поръ строгое молчаніе.

Дорогинъ и Пильщиковъ обернулись къ нему.

— Почему? спросили они почти въ одинъ голосъ.

— Потому что взятый вами герой хочетъ конечно пожить въ свое удовольствіе, не правда ли? продолжалъ Бирюзинъ.

— Конечно, всякому хочется пожить въ свое удовольствіе, въ недоумѣніи проговорилъ Дорогинъ.

— А вы рекомедуете ему пьянство или лишенія.

— Да чтожь ему дѣлать, если всякія удовольствія жизни не даются ему въ руки? спрашивалъ Дорогинъ.

— Въ такомъ случаѣ онъ имѣетъ полное право отбросить свою суровую честность, отчетливо и рѣзко проговорилъ Бирюзинъ, приподнявъ рукой свои прекрасные русые волосы и спокойно взглянувъ на Дорогина.

Дорогинъ молча посмотрѣлъ въ его лице, измѣрилъ его фигуру и опять взглянулъ въ его глаза. Онъ не понималъ этого возраженія.

— Почему же онъ имѣетъ право? спросилъ Пильщиковъ.

— Потому что онъ имѣетъ право требовать отъ жизни счастія и на свою долю.

— Ахъ, вы противопоставляете счастіе честности, считая ихъ несовмѣстными, если я не ошибаюсь, сказалъ Дорогинъ, усмѣхнувшись, и, отодвинувъ отъ стола свое кресло, всталъ. — Я не понялъ васъ, продолжалъ онъ: — но дѣло въ томъ, видите ли, что сохраненіе своего честнаго имени составляетъ для иныхъ людей самое высокое счастіе. Есть же такіе чудаки, которые находятъ въ самыхъ лишеніяхъ удовольствіе, если они спасаютъ отъ гнуснаго поступка.

— Развѣ только чудаки, и то рѣдкіе, возразилъ Бирюзинъ.

Дорогинъ позвонилъ. Вошедшій человѣкъ сказалъ, что лошадь готова.

— А между тѣмъ примѣры этихъ характеровъ оставила намъ и исторія, сказалъ Пильщиковъ, устремивъ на Бирюзина свои ясные, голубые глаза.

Дорогинъ извинился передъ гостями, пожалъ руку жены и вышелъ изъ комнаты.

Съ его уходомъ наступилъ минутный перерывъ спора. Пильщиковъ тихо говорилъ съ своей женой.

— Ты больна, сказалъ онъ, вглядываясь своими близорукими глазами въ ея поблѣднѣвшее лице. — Не лучше ли будетъ уѣхать домой?

— Голова болитъ, но это ничего можетъ быть, скоро пройдетъ, отвѣчала она.

Пильщиковъ пристально посмотрѣлъ на нее.

— Подожди немного; если не будетъ лучше, мы уѣдемъ, сказала она и ушла съ Дорогиной въ другую комнату.

Пильщиковъ всталъ и задумчиво прошелся по комнатѣ. Онъ былъ очень привязанъ къ женѣ, ставилъ ея счастье выше своего собственнаго, и сильно волновался, когда видѣлъ ее въ дурномъ расположеніи духа или въ болѣзненномъ состояніи. Бирюзинъ, казалось, понялъ его настроеніе и не продолжалъ разговора.

— Ну-съ, сказалъ наконецъ Пильщиковъ съ подавленнымъ вздохомъ: — возвратимся къ нашему спору. Высчитаете этихъ идеально-честныхъ людей исключительными личностями?

— Да, отвѣтилъ Бирюзинъ.

— Положимъ, что такъ, говорилъ Пильщиковъ, продолжая ходить по комнатѣ. Но вѣдь исключительныя личности есть… какъ бы вамъ сказать…

Онъ думалъ.

— Они въ нѣкоторомъ родѣ масштабъ для общественной совѣсти; они опредѣляютъ, до какой степени можетъ человѣкъ возвышаться или падать… Понятно, что намъ слѣдуетъ желать возвышенія всего общества до высоты идеальныхъ личностей.

— Но въ томъ-то и вопросъ: дѣйствительно ли онѣ стоятъ выше всѣхъ другихъ.

— Какой же тутъ вопросъ? одни остались безукоризненно чистыми, другіе опошлились.

— Но вторые, вы сами говорите, неповинны въ своей пошлости.

— Неповинны, но все-таки пошлость остается пошлостью, закончилъ Пильщиковъ и прошелъ въ комнату, куда ушла и его жена.