Нерон (Шампаньи; Башуцкий) — ДО

КЕСАРИ.

СОЧИНЕНІЕ

Ф. Де-Шампаньи.

САНКТПЕТЕРБУРГЪ.

Въ типографіи Императорской Академіи Наукъ.

1842.

ОТЪ ПЕРЕВОДЧИКА

Изъ всѣхъ этюдовъ извѣстныхъ эпохъ древности, обогатившихъ въ послѣднее время литературу исторіи, сочиненіе Де-Шампаньи "Кесари, " (Les Césars), обратило на себя особенное вниманіе знатоковъ-цѣнителей, какъ трудъ не только добросовѣстный, умный и христіанскій, но еще соединяющій въ себѣ съ глубокою ученостью тѣ достоинства, которыми подобныя сочиненія становятся доступны всякому образованному человѣку и обращаютъ Исторію въ самое завлекательное чтеніе, не унижая тѣмъ нисколько ея высокаго значенія, но распространяя прямую пользу приносимую намъ этою наставительницею людей, всегда пользою когда уроки ея передаются имъ писателями-мыслителями.

Обширность изысканій, критическое разумѣніе источниковъ, обдуманность плана, осторожность и доказательность выводовъ, близкое усвоеніе предмета, строгость анализа нравственнаго, направленіе вполнѣ христіанское, слогъ сжатый — безъ сухости, блестящій — безъ напыщенности, легкій — и вмѣстѣ сильный, самая фактура разсказа, все, — содѣлываетъ эту поучительную и въ высшей степени любопытную исторію династіи Кесарей, мастерскимъ произведеніемъ искусной кисти, — картиною, въ которой дѣйствіе живо поражаетъ глаза разума, а фигуры рельефно отдѣляясь, позволяютъ читателю какъ бы осязать изображаемое лицо, переходить по всѣмъ планамъ, судить объ околичностяхъ и безъ стѣсненія слѣдить въ общемъ и въ частяхъ неслыханную драму, которую разыгрывало тогда человѣчество, въ императорскомъ Римѣ.

Де-Шампаньи понынѣ ненапечаталъ еще своихъ Кесарей въ особой книгѣ; вѣроятно многотрудный разказъ, котораго онъ не хочетъ называть исторіею, а называетъ только біографіею будетъ поведенъ имъ далѣе. — Медленность понятная; въ подобныхъ повѣствованіяхъ часто одна страница требуетъ работы, на которую не достало бы и цѣлой жизни разсказчиковъ-бельлетристовъ. Кесари были печатаемы въ періодическихъ французскихъ изданіяхъ отдѣльными статьями, первая появилась въ 1836 году, послѣ чего ежегодно являлось не болѣе одной.

Историческая важность и завлекательность предмета, искуство съ какимъ выполнено предпріятіе и способъ изложенія во многихъ отношеніяхъ совершенно новый, желаніе содѣйствовать распространенію понятій болѣе основательныхъ и здравыхъ, нежели какія вообще имѣютъ о древности и недостатокъ въ отечественной исторической литературѣ книги, которая бы живописала съ такою вѣрностью и силою портреты Кесарей Римскимъ, и поразительную картину ихъ эпохи, — вотъ, со стороны сочиненія и съ нашей причины побудившія предпринять переводъ, въ которомъ, (по-мѣрѣ возможности и умѣнья), главнѣйшее стараніе было обращено на сохраненіе всѣхъ достоинствъ признанныхъ принадлежностію оригинала.

Издаваемая тетрадь содержитъ въ себѣ НЕРОНА; немедленно и точно въ такомъ же видѣ будутъ изданы: 1) АВГУСТЪ, 2) ТИВЕРІИ. 3) КАЛИГУЛА. 4) КЛАВДІИ. Читателю останется соединяя тетради, размѣстить ихъ въ хронологическомъ порядкѣ, по оглавленію.

Если достоинство сочиненія Де-Шампаньи, уже очевидно въ каждой отдѣльной статьѣ этой исторій, представляющей въ частяхъ своихъ нѣчто цѣлое, способное возбудить сильный интересъ, то въ общей связи этюдовъ сихъ въ полную картину, оно выражается несравненно явственнѣе, позволяя оцѣнить всю внимательность съ какою сочинитель неослабно и осторожно слѣдилъ, въ многоразличныхъ и столь противоположныхъ проявленіяхъ древняго міра, основную идею его бытія, — весь разумъ — съ которымъ онъ уловлялъ направленіе мысли человѣческой въ духѣ дѣйствій чудныхъ, повидимому противоестественныхъ, но въ существѣ составлявшихъ только живое, и необходимое выраженіе той эпохи.

А. БАШУЦКІЙ

С. Петербургъ, Сентября 1841

I. ВѢРОВАНІЯ ПРИ НЕРОНѢ.

Неронъ — вотъ совершеннѣйшій первообразъ Римскаго Императора. Въ немъ олицетворены; высшая степень всемогущества зла, глубочайшее презрѣніе къ человѣчеству — внѣ себя и поклоненіе человѣку въ себѣ; безумное, гигантское стремленіе ко всему превосходящему природу смертнаго и безпрерывная борьба съ божествомъ! Въ Неронѣ съ поразительною ясностію выражены: неминуемая опасность, неотвратимая непрочность власти превыше-человѣческой и столь же неимовѣрно-колоссальное, сколь жалко-шаткое возвеличеніе человѣка!

Никогда еще Навуходоносоръ, носившій званіе Императора Римскаго, не воздымалъ своей золотой головы выше; никогда глиняныя ноги его не были столь ломки! Статуя Нерона, во сто футовъ вышины, поставленная, по его повелѣнію, передъ его дворцомъ, какъ бы осуществила пророческій сонъ Царя Вавилонскаго, а тринадцатилѣтнее царствованіе этого Кесаря, лучше всякой другой эпохи, изображаетъ то состояніе, до котораго доведена была древность образованностью, достигнувшею послѣдней степени возможнаго ей тогда развитія.

Начнемъ съ предмета важнаго — все имѣетъ свою важную сторону: несчастливъ тотъ, кто не понимаетъ этой глубокой истины. Шутить всѣмъ — можетъ-ли быть что-либо печальнѣе? Иронія, иногда истинная, когда она заключается только въ оболочкѣ мысли, всегда лжива, если ею проникнута самая мысль. Да сохранитъ меня Богъ отъ низпаденія до той ничтожной, презрѣнной философіи, которая, не умѣя ни плакать, ни улыбаться, насмѣхается надъ всѣмъ; да не допуститъ Онъ меня свободно избрать предметомъ насмѣшекъ два величайшія творенія Его: разумъ и сердце человѣка.

Мы видѣли факты цѣлаго полувѣка предшествовавшаго Нерону; возвратимся и вникнемъ въ идеи этого полувѣка. Идеи знаменуютъ и объемлютъ все возвышающее человѣка отъ минутнаго къ прочно-долговѣчному, отъ частнаго къ общему, отъ отвлеченнаго къ существенному; это все заключается въ вѣрѣ, въ философіи и въ нравственности. Идеи управляютъ свѣтомъ; понимаемыя меньшимъ числомъ людей, онѣ дѣйствуютъ на огромное. Переворотъ 89-го года, наведенный книгами, былъ произведенъ людьми, которые не умѣли читать.

Утвердясь на этомъ положеніи, взглянемъ, какое явленіе было первенствующимъ въ эпоху, о ко горой мы говоримъ? — Рожденіе Христіанства. — Что предшествовало ему?

Времена Августа и Тиверія были временами потерянными для идей; при первомъ онѣ волновались въ смутѣ междоусобій; республиканскій аристократисмъ былъ основою ихъ броженія. Второй сильно подозрѣвалъ въ идеяхъ своего времени стремленіе къ соединенію людей, чтобы дѣйствовать противъ общественнаго разстройства;но на общественномъ разстройствѣ Тиверіи основывалъ свою власть. При наслѣдникахъ ихъ было тоже. Всякое ученіе казалось подозрительнымъ, отъ сюда — изгнаніе философовъ, гибель Іудеевъ, гоненіе на Христіанъ, можетъ-быть, уничтоженіе Друидовъ. «Отсюда наконецъ преобладаніе матеріялисма и духа воинственнаго. Все что носило въ себѣ малѣйшій признакъ философіи или народности, было подозрительно для Римскаго матеріялисліа и для космополитисма Императорскаго.

Того, что мы называемъ вѣрою, т. е. свода священныхъ ученій и преданій, осуществленныхъ религіозными обрядами, охраняемыхъ строгими обязанностями и нравственнымъ образованіемъ — не существовало. Рѣшать — заключалось ли это въ таинствахъ или по-крайней-мѣрѣ въ нѣкоторыхъ изъ таинствъ древнихъ — трудно; мы не будемъ даже разсматривать этого предмета. Но самыя таинства были не для всѣхъ; когда же они сдѣлались достояніемъ общимъ, тогда совершенно утратили характеръ таинствъ. Въ вѣрованіяхъ общественномъ и народномъ существовали нѣкоторыя преданія, болѣе или менѣе уважаемыя, допускаемыя болѣе или менѣе, и имѣвшія какой, либо смыслъ; но они не передавались общимъ ученіемъ, какъ средство или по-крайней-мѣрѣ какъ необходимость, чтобы каждый принималъ то посвоему, за ѣеологію, за поэтическій вымысль или за физику, скрываемую аллегоріей. Священными книгами этой религіи были Гомеръ, Гезіодъ и всѣ поэты, являвшіеся одинъ за другимъ съ постоянно-умаляющеюся къ нимъ вѣрою; они прибавляли свои сказки къ этой сокровищницѣ сказокъ и перевыдумывали боговъ — каждый на свой ладъ. Было еще нѣсколько прекрасныхъ нравственныхъ понятій, сохраненныхъ поэтами, наиболѣе трагиками; но то были вдохновенія личныя, отголоски мистерій, обломки какого-нибудь орфическаго откровенія. Не имѣя связи, и они пролетали надъ толпою или не услышанныя или принимаемыя за вымыслы поэзіи. Празднества были дѣломъ искусства, роскоши, удовольствія; народное исповѣданіе вѣры, способы служенія и исповѣданія домашняго съ его тысячью предразсудковъ были дѣломъ собственнаго вкуса и личнаго удовольствія....

Такимъ-образомъ человѣкъ безъ труда жилъ въ ладу съ божествомъ. Греція сдѣлала божество доступнымъ, близкимъ, ровнымъ человѣку, если не подчиненнымъ ему. Каждый имѣлъ своего любимаго божка, которому оказывала» милость — ублажать его маленькимъ домашнимъ служеніемъ; тучныя гекатомбы приносились только ему, другимъ оставляли овецъ тощихъ. Этому божку открывали свои дѣла, довѣряли любовныя страсти, просили его покровительствовать хозяйству. Его благодарили, бранили, любили, наказывали. На него гнѣвались, оборачивались къ нему спиною, не давали ему болѣе жертвъ, или, разбивъ его кумиръ, предавали пламени домашнее капище. — Александръ, въ печали своей о потерѣ друга, повелѣлъ сжечь храмъ Эскулапа, за то что онъ не умѣлъ возвратить ему здоровье!

Уже было объяснено, какимъ образомъ вѣра бываетъ народною, какъ Религія становится закономъ для одного народа, а не догматомъ для всѣхъ; и какъ народъ содѣлывается владѣльцемъ своихъ боговъ. Выше доказано тоже, сколь мало мнѣнія народныя подходили подъ понятія абсолютной истины; слѣдовательно Религія и философія не могли идти тогда рука-въ-руку; одна была мѣстная и относительная, другая — упитанная космополитисмомъ и отвлеченностью; имъ было невозможно встрѣтиться. Въ Аѳинахъ философія, можетъ-быть, еще должна была окружать себя нѣкоторыми предосторожностями; она должна была выражаться съ меньшею ясностью, сильно проповѣдывая Атеизмъ, не называть его по имени, тихонько выкрадывать изъ обращенія божество, по примѣру Эпикурейцевъ, не произнося личностей противъ того или другаго божка. Религія шла своимъ путемъ, мысль — своимъ. Этой иногда приходилось только стать къ сторонѣ и кланяться; та — требовала гекатомбъ, а не вѣрованія. Для Римлянъ она была политикою; для Грековъ — поэзіею; для всѣхъ — привычкою, обиходомъ; но ни для кого уже она не была ученіемъ. Она была закономъ, а не вѣрою.

Не думайте однакожь, что философія имѣла въ свѣтѣ сильнѣйшую власть нежели Религія; напротивъ, нѣтъ эпохи болѣе преисполненной суевѣрія. Мы уже сказали, что боги римскіе были не въ чести; они пали съ политическимъ порядкомъ, который поддерживали; но они еще имѣли поклонниковъ: Юпитеръ въ Капитоліи былъ окруженъ добровольными служителями всякаго рода; ликторы стояли вокругъ его тропа; каммердинеры — докладчики (nomenclatores) возвѣщали ему о входящихъ; другіе, исправляя должность уачменовъ, говорили ему который часъ. Юпитеръ не умѣлъ различать часы! Парикмахеры терли и умащали его статую, точно такъ же, какъ женщины чесали каменные волосы Минервы, въ то время, когда другія держали передъ нею зеркало! Такъ-то справедливо, что, по общественному мнѣнію, идолъ — уже не изображеніе божества, но самое божество. Угодно убѣдиться въ этомъ еще болѣе? Посмотрите: вотъ человѣкъ, требующій, чтобыкумиръ явился предъ судей свидѣтельствовать въ его пользу; тамъ, другой подаетъ кумиру прошеніе; здѣсь старый лицедѣй повторяетъ передъ нимъ свои роли, и, освистанный публикою, рѣшается играть только для боговъ! Калигула быль не безумный, но только походилъ на цѣлый свой вѣкъ, когда разговаривалъ съ богами. Юпитеръ имѣлъ любовницъ, которыя вздыхали о немъ и пренебрегали открыто ревностью Юноны!

Выйдемъ изъ Рима. Сирія плачетъ о своемъ Адонисѣ и поклоняется таинственной богинѣ. Африка, не смотря на Римскую полицію, еще приноситъ дѣтей въ жертву старому, вѣчному Валлу. Германикъ посвящается въ грубыя мистеріи Самофракіи, въ тайны служенія толстобрюхихъ Кабировъ. Онъ, Агриппина и Веспасіанъ вопрошаютъ божества Египта. Греція сохраняетъ свою Гомерическую религію; склончивая и потворственная, она смѣшиваетъ съ религіею поклоненіе Императорамъ, сажаетъ Кесаря на роскошный тронъ Юпитера, изъ слоновой кости, а возлѣ цѣломудренной Діаны своей помѣщаетъ всѣхъ Юлій и Друзиллъ Рима. Не заключайте изъ этого, что она отложилась отъ древняго своего вѣрованія, что Елевзія лишена служителей, что въ этомъ народѣ божковъ самый даже ничтожный не имѣетъ маленькаго храмика, что двѣсти лѣтъ спустя Павзаній не будетъ описывать еще тысячи капищъ, храмовъ и статуй; нѣтъ, Эфесъ существуетъ только своимъ храмомъ; огромный разрядъ мастеровыхъ продаетъ безпрерывно маленькія золотыя и серебряныя статуйки великой Діаны, и когда лицемъ къ лицу съ этою грубою восточною аллегоріею, Св. Павелъ проповѣдуетъ о разнятомъ Богѣ, его изгоняютъ вопія: «да владычествуетъ великая Діана Эфесская!»

Этого еще не достаточно стремленію природы къ тому, что превыше ея: къ наукѣ будущаго, къ сношеніямъ сверхъестественнымъ, къ міру за-земному, божественному. Желаніе человѣчества, законныя въ основаніяхъ, тѣмъ болѣе ненасытимы и безумны, чѣмъ болѣе испорчена пища, которою они подкрѣпляются. Римъ требуетъ вѣрованій, боговъ; онъ сзываетъ ихъ всѣхъ! Съ отдаленнѣйшихъ оконечностей имперіи всякое дурачество льется въ Римъ, въ эту «сточную яму свѣта», какъ называетъ его Тацитъ, въ это «сокращеніе всѣхъ суевѣрій», по выраженію другаго писателя. «Въ добычѣ каждой побѣды своей Римъ находитъ новаго бога;» это обратилось даже въ политическую основу; Римъ кадилъ богамъ чтобы пріобрѣтать народы; за ихъ имущества онъ платилъ обожаніемъ. Вотъ почему и Религія Грековъ стала безразличною отъ Религіи Рима; великая богиня, (черный камень), по повелѣнію сената была торжественно привезена изъ Виѳиніи: вотъ почему Консулъ не могъ найти ни одного рабочаго, чтобы разобрать капище Египетскихъ боговъ. Эти «мѣщанскіе божки,» имѣли болѣе славы и успѣха, нежели устарѣлые боги, съ которыми сжились съ незапамятныхъ временъ.

У кого Римъ не спрашиваетъ богатства и удовольствій, благъ, до которыхъ онъ столь жаденъ? Кто можетъ успокоить тайный ужасъ, который его преслѣдуетъ? Небо гнѣвно: кто примиритъ съ нимъ Римъ? Это чувство ужаса предъ лицемъ разгнѣваннаго Бога, есть характеристическая черта древняго суевѣрія; оно отъ него получило даже свое именованіе (δεισιδειμπνια, боязнь боговъ). Кто дастъ Риму молитвъ, обожаніи, средствъ очиститься? Подъ своенравнымъ деспотисмомъ Кесарей, создающимъ и уничтожающимъ человѣка между утра и вечера, къ кому не прибѣгнутъ люди, чтобы просить безопасности своимъ, охраненія имуществу, пощады жизни или, можетъ-быть, одного изъ тѣхъ ужасающихъ тріумфовъ, которые внезапно возносятъ раба на вершину величія? На землѣ, въ небѣ, въ преисподнихъ ада, вездѣ, гдѣ только можетъ найтись власть, болѣе умолимая и менѣе безумная власти Кесаря, будутъ ее искать, извѣдаютъ все, чтобъ склонить ее въ свою пользу! Въ кровавыхъ обрядахъ Мнеры, станутъ подъ желѣзныя рѣшетины, чтобъ омочиться кровію жертвы. Слабая женщина пойдетъ раздробить ледъ Тибра, чтобъ очиститься въ холодныхъ струяхъ, и послѣ, полунагая, трепещущая повлечется чрезъ Марсово-поле на окровавленныхъ колѣняхъ!

Римъ преисполненъ шатающихся религій, нищенствующихъ по его улицамъ. Вотъ жрецы Цибелы, охриплые, съ растрепанными волосами; предводитель ихъ, огромный ростомъ, заглушающій своимъ ревомъ бой ихъ барабановъ, раздирая члены своего тѣла ударами ножа, заставляетъ вѣрныхъ собирать кровь свою, и ею знаменаетъ ихъ чело! Вотъ, при рѣзкихъ звукахъ цистры, являются другіе нищіе: то жрецъ Изиды, съ обритою головой, въ льняной одеждѣ; то Анубисъ псо-головый: «божество гнѣво!» Кричатъ они «страшитесь!!» — И народъ внимаетъ имъ, объятый священнымъ ужасомъ! «Осень грозитъ! Сентябрь чреватъ бѣдствіями! Страшитесь!! Бѣгите въ море за водою, за водою Нила; омойте ею ступени храма Изиды! Сотню яицъ первосвященнику Беллоны! Одежды ваши жрецамъ великой Богини!! Бѣдствіе повѣшено на волосѣ, надъ вашими головами! Несите ваши туники служителямъ великой Изиды! Міръ и всепрощеніе дадутся вамъ на цѣлый годъ!».

Найдется-ли достаточно кудесниковъ и гадателей, чтобъ обѣщать будущее этому народу, чувствующему омерзѣніе къ настоящему? Оффиціальная наука Этруріи впала въ презрѣніе; авгуры не могутъ безъ смѣха взглянуть одинъ на другаго: тайна ихъ обнажилась. Но древняя, ученая Азія, можетъ-быть, еще представитъ намъ обманы не столь грубые? Армянскіе авспиціи, Халдейскіе астрологи, Ѳрніійскіе авгуры, гадатели Индійскіе, бѣгите: разтолкуйте Римскому народу сонъ, который его тревожитъ. Обѣщайте ему духовную старика, котораго онъ отягощаетъ своими неслыханными попеченіями, и который не хочетъ умирать. Гроза ударила сюда! Что это значитъ? — Видите, какія полосы на моей ладони! Что онѣ пророчатъ?! Для каждаго признака и предзнаменованія есть особенный гадатель; инкантаторъ не астрологъ; хиромантикъ не имѣетъ сношеній съ мертвыми. Считаютъ болѣе ста разнородныхъ гаданій; но поклоняйтесь наиболѣе вотъ тому великому человѣку, онъ мученикъ астрологіи, самой уважаемой изъ таинственныхъ наукъ, самой гонимой властію, которая ее преслѣдуетъ, потому что ей вѣритъ. Покланяйтесь ему, на немъ слѣды желѣза; онъ долго жилъ на скалѣ Серифской; военачальникъ, которому онъ обѣщалъ побѣду, былъ побѣжденъ и ввергъ его въ темницу; Кесарь съ трудомъ простиль его! Если вы богаты, сдѣлайте его домовымъ гадателемъ. Нужно имѣть у себя слугу — астролога, точно такъ же, какъ слугу — повара, слугу — литератора и слугу — врача за условленную ежедневную плату вы будете имѣть при своей особѣ повѣреннаго боговъ! Подкупный, продажный родъ, на которомъ не могутъ утвердить своего довѣріе ни власть знатныхъ, ни надежды меньшихъ! Вы будете имѣть одного изъ тѣхъ людей, которыхъ Римъ безпрерывно изгоняетъ и безпрерывно хранитъ въ своихъ стѣнахъ. «Ни одинъ астрологъ не будетъ имѣть генія (извѣстности), если не былъ осужденъ.»

Смотрите, вотъ новое явленіе: шествуетъ философія. Тамъ подъ портикомъ, въ шумѣ кликовъ и хохота толпы, два человѣка спорятъ; оба съ длинными бородами, въ грязныхъ туникахъ, въ невычищенныхъ плащахъ. Стоикъ, съ обритою головой, блѣдный отъ бдѣній, питающійся только бобами и плодами, съ священнымъ омерзѣніемъ глядящій на постель, глубоко презирающій серебряную посуду — защищаетъ древнія вѣрованія въ Промыслъ, въ отечество, въ дружбу: боги его кліенты. Циникъ, полунагой, съ котомкой и ломтемъ черстваго хлѣба, не разсуждая, во только насмѣхаясь, грубый, пренебрегающій всѣмъ кромѣ телесныхъ побужденій, громко хохочетъ надъ устарѣлыми словами: «отечество, бракъ, дружба, связи человѣческой жизни». Онъ торжествуетъ, потому что заставляетъ народъ смѣяться; потому что самъ изъ народа и говоритъ его языкомъ. Онъ покинулъ мастерскую кожевника или лавочку продавца куреній, и взялся за несравненно выгоднѣйшее ремесло философа. Онъ обходитъ толпу, стоящую кругомъ, и оболы дождемъ падаютъ въ его котомку. Смѣлѣй, философъ! смѣлѣй! ты скоро бросишь и это ремесло; ты кинешь костыль, сбрѣешь бороду и, мудрый, удалясь отъ свѣта, откажешься отъ строгихъ правилъ учителя твоего Діогена. Спѣши однакожь искать новыхъ слушателей: твои уже разсѣялись; они въ храмѣ Изиды — очищаются; они молятъ о здоровья богиню Лихорадку, просятъ храбрости у бога трусовъ.... но что тебѣ до того: они уже тебѣ хорошо заплатили!

Всѣ великія и важныя школы философіи рушились. Стоицисмъ, который во время междоусобій сталъ почти на степень партіи, именно этимъ сдѣлался подозрительнымъ князю безчестія, народу аристократіи. «Нѣтъ болѣе» — говоритъ Сенека, — «ни Пиѳагорейцевъ, ни Пиронійцевъ.» Ученіе Платоново, которое нужно поставить въ главу всѣхъ, ученіе самое возвышенное, самое синтетическое и убѣдительное, изчезло въ философіи ему противоположной, въ новой академіи Карнеада, проповѣдывающей осторожный скептицисмъ; пріятно излагающей превосходные предметы, въ которыхъ она не совершенно увѣрена; имѣющей маленькую наклонность вѣрить въ существованіе боговъ и въ безсмертіе души; но всегда колеблющейся между возможностями, блестящими гипотезами и остроумными фразами. Это философія хорошо затверженная, философія литераторовъ и свѣтскихъ людей, и между прочими философія Цицерона, который былъ такъ свѣдущъ и въ литературѣ и въ свѣтѣ.

Даже Эпикуреисмъ въ упадкѣ. Эпикуръ, проповѣдыватель сладострастія, питаясь овощами и водою, хотѣлъ основать строгую нравственность на метафизикѣ, которая худо поддерживала ее. Онъ представлялъ человѣку наслажденія какъ цѣль жизни, по требовалъ, чтобъ человѣкъ находилъ наслажденіе въ добродѣтели. Несообразность была слишкомъ поразительна; ученики его дѣйствовали болѣе логическимъ образомъ: изъ цѣлаго ученія они проповѣдывали только удовольствіе и ту отрицательную ѳеологію, посредствомъ которой онъ представлялъ это слово единственною завязкою жизни. Его поймали, какъ говорится на словѣ; по выраженію Сенеки, «помѣстили наслажденія въ нѣдра самой философіи». Эпикуреисмъ, переставъ быть ученіемъ, сдѣлался удобнымъ и вмѣстѣ философскимъ поводомъ ко всѣмъ порокамъ; послѣдователи школы Эпикуровой были многочисленнѣе всѣхъ другихъ школъ, именно потому, что. она перестала быть ученіемъ.

Одинъ изъ глубокихъ людей того времени, весьма хорошо изображаетъ это шуточно-остроумное уничтоженіе мысли, въ немъ самомъ тѣмъ болѣе любопытное, что тонко увертываясь отъ сознанія, онъ въ то же время является самымъ вѣрующимъ, самымъ религіознымъ и нравственнымъ Римляниномъ; Римляниномъ истинно древнимъ, когда настроиваетъ свою поэтическую музу на Оффиціальный ладъ. Въ философіи и въ войнѣ — онъ неизмѣнно тотъ же. Сообразно съ понятіями древняго героисма, онъ или громитъ тѣхъ подлыхъ Римлянъ, которые, содѣлавшись плѣнниками Парѳянъ, "жили и состарѣлись обезчещенными мужьями дикихъ женъ, " — или вдругъ, смѣясь громко, вспоминаетъ «быстрое бѣгство свое въ сраженіи при Филлипахъ, гдѣ онъ безславно бросилъ свой щитъ.» — Такъ точно онъ управляется и съ философісю; онъ имѣетъ въ своемъ разпоряженіи извѣстную фактуру стиха, которою выражается какъ строгій Катонъ; въ другой фактурѣ, откровенно сознавая себя «поросенкомъ Эпикурова стада», постановляетъ наслажденіямъ такія границы, отъ которыхъ самыя наслажденія становятся еще живѣе; философствуетъ именно такъ, какъ нужно, чтобъ отвергнуть всякую философію; мирится съ страстями и совѣстью такъ, что ни однѣ, ни другая не безпокоятъ его и не нарушаютъ его здоровья; наконецъ запасается мужествомъ на случай бѣдствій, но болѣе всего ни для чего на свѣтѣ не подвергаетъ себя несчастію:

Et mild res, non me rebus submittere conor.

Изъ всего сказаннаго очевидно, что философія не заключала уже въ себѣ ничего важнаго. Отъ учителей великихъ, легкомысліе Грековъ низвело ее до дерзкаго невѣрія циниковъ, до безмысленной чувственности эпикурейцевъ, до скептицисма и мелочности софистовъ, которые обратили ученіе въ обманъ. То были фокусники мысли, какъ ихъ назвалъ одинъ изъ древнихъ. Богатый человѣкъ имѣлъ при себѣ философа, обыкновенно циника, въ родѣ gracioso, который потѣшалъ пиршествующихъ своими правилами нравственности. Гдѣ-то я нашелъ выраженіе, вдвойнѣ живо изображающее этотъ способъ воззрѣнія на философію: «Ливія, жена Августа, испытавъ несчастіе и не желая утомлять слухъ Кесаря, отдалась на утѣшеніе Арею, философу своего мужа.» Когда шелъ дождь, когда игрища цирка были отложены, посылали за Хризиппомъ, или отправлялись слушать стоика въ его школѣ, циника на улицѣ; а эти люди весьма хорошо понимали своихъ слушателей и остерегались надоѣдать имъ.

Подобное уничтоженіе всякаго положительнаго изученія того, что называли философісю, подобное отсутствіе всякаго догмата въ религіи, столь совершенный недостатокъ идеи высшей духовной — составляли явленіе странное. Основное исповѣданіе замѣнено было колеблющимися наклонностями, своенравными вкусами, выдумками воображенія, привычками; стремленіями къ атеисму, къ пантеисму, къ скептицисму, къ суевѣрію, которыхъ разумъ не уважалъ, и которыя, именно по этой причинѣ, не смотря на противорѣчивость свою, всегда могли быть примирены. Подъ скипетромъ Римской терпимости, только тогда страшившейся идей, когда онѣ составляли тѣло, все встрѣчалось, но ничто не сталкивалось. Этотъ міръ, описываемый мною, и гораздо лучше описанный любою страницею любаго латинскаго автора, этотъ суевѣрный міръ, по словамъ Филона, преисполненъ былъ пантеистами и атеистами. Безвѣріе, говоритъ другой писатель, овладѣло малыми и большими; самъ Цицеронъ допускаетъ боговъ и безсмертіе души, только какъ возможность. «Никто изъ дѣтей не вѣритъ уже Хароновой лодкѣ и чернымъ лягушкамъ, обитающимъ въ болотахъ Стикса.» Кесарь въ полномъ собраніи Сената ясно проповѣдываетъ уничтоженіе души послѣ смерти, и Катонъ не отвѣчаетъ ему прямо: «это несправедливо», — но только говоритъ: «это выходитъ изъ границъ оффиціальнаго вѣрованія». Плиній въ одномъ параграфѣ, который нужно прочитать какъ выраженіе послѣдней степени униженія человѣческой мысли сожалѣетъ о божествѣ, если есть божество, потому-что оно не можетъ прекратить своего бѣдствія, т. е. существованія и лишено даже утѣшенія прибѣгнуть къ самоубійству.

Откуда все это?! Откуда?.... Одна основная истина, объясняющая связь, суевѣрій съ атеисмомъ, одинъ непреложный фактъ, владычествующій надъ этимъ обществомъ, единственный примиритель всѣхъ противорѣчій, догматъ, съ наибольшею ясноеіью понятый въ томъ вѣкѣ, есть фаталисмъ. Не вѣрятъ уже богамъ, но вѣрятъ въ судьбу. Отчаиваясь склонить въ свою пользу будущее, хотятъ по-крайней-мѣрѣ проникнуть въ него; и чѣмъ болѣе увѣряютъ себя въ математической ненарушимости законовъ рока, тѣмъ болѣе имѣютъ надежды разгадать ихъ въ снахъ и предвѣщаніяхъ! Чего можно ожидать отъ чистой, доброй жизни и простодушной молитвы? Ничего, по мнѣнію этихъ безумцевъ; а отъ инкантацій, кровавыхъ жертвоприношеній и отвратительныхъ очищеній — чего-то еще ожидаютъ!… Всякая сила вынесена изъ предѣловъ человѣческаго бытія и разумѣнія; требуютъ силы отъ всего что странно, необыкновенно, таинственно, безсмысленно, потому, что какія бы человѣкъ ни создалъ системы о недвижимости уставовъ судьбы, все же ему необходимо вопрошать и надѣяться, и вѣрить… въ гадателей… если онъ не вѣритъ въ Бога.

Я тотчасъ говорилъ о Плиніи: въ атеистической мизантропіи своей, онъ довольно вѣрно влагаетъ перстъ въ эту рану. «Служеніе богамъ» говоритъ онъ «брошенное одними, для другихъ сдѣлалось постыдно; между этими крайностями человѣчество создало себѣ средній способъ дѣйствій, создало родъ божества, которое еще болѣе спутываетъ всѣ наши понятія о Богѣ; повсюду, ежечасно, всѣ голоса призываютъ фортуну. Какъ будто для того, чтобы посѣять въ насъ еще болѣе сомнѣній о томъ, что такое можетъ быть Богъ, — случай сдѣлался божествомъ вашимъ.» Это божество не принадлежитъ къ улыбающимся обитателямъ Олимпа; божество угрюмое, слѣпое, окруженное всѣми мраками и ужасами фаталисма; оно однимъ именемъ своимъ заставляетъ трепетать другихъ боговъ. Оно живетъ не въ небѣ не подъ землею, подъ адомъ, въ глубинѣ пропастей, въ которыхъ теряется мысль. Тартаръ замѣняетъ ему сводъ небесный; оно безнаказанно клянется водами Стикса; земля дрожитъ, когда имя его произносится

{…An ille

Compellandus erit quo nunquam terra vocalo

Non concussa tremit…

Indespecta tend vobis qui Tartara, cujus

Vos estis superi, slygias qui perjurat undas?

(Луканъ, Ѳарсалія, VI).}!

По даже и изъ этой смуты выступаетъ одна только нравственная сила, и все-таки сила религіи; конечно не той религіи, которая основана на убѣжденіи, но той, которая живетъ привычкою. Мѣшаясь во всё и ничему не мѣшая, проявляясь въ дѣлахъ, зрѣлищахъ, игрищахъ, забавахъ, сливаясь съ поэзіею и съ искусствами, дружелюбно садясь за столъ, мирно живя подъ семейною крышею, — она нераздѣльна, хоть частію, съ каждою наклонностью, съ каждою привычкой, съ каждою принадлежностью жизни. Встрѣчаются ли два друга — при обмѣнѣ привѣтствій, она уже появляется между ними. Чтобъ отвыкнуть отъ нея, нужно отвыкнутъ отъ всего; нужно сбросить съ себя жизнь общественную, жизнь семейную, нарушить всѣ связи; — а это умѣли совершить одни только христіане.

Религія можетъ, по волѣ людей, быть ни слишкомъ хорошею, ни слишкомъ дурною. Сколь бы она ни была мало строга и мало нравственна, она все-таки удовлетворяетъ нѣкоторымъ возвышеннымъ стремленіямъ человѣка; даетъ ему иногда возможность помолиться, очиститься, почтить память усопшихъ; философія не представляетъ и этого; съ другой стороны она не стѣсняетъ никакого порока, не оскорбляется никакою молитвою; чего не смѣешь сказать людямъ, о томъ можешь просить боговъ. Хранитель храма тихо проводитъ васъ до самаго кумира; вы приклонитесь къ его уху и начнете шептать; подойдетъ кто-нибудь — вы замолчите: «О!» говорите вы «еслибъ наконецъ для дяди моего были устроены роскошныя похороны!» — «Еслибъ изъ списка живыхъ я могъ вычеркнуть имя этого ребенка, по смерти котораго я получу наслѣдство; онъ слабь, болѣзненъ, чтожь онъ не умираетъ?» — «Счастливый Персій и третья жена его уже похоронена!» — «Продажныя молитвы», восклицаетъ Персіи «молитвы передаваемыя богамъ съ-глазу-на-глазъ!» — 11о это еще не постыднѣйшія изъ нихъ; вотъ другіе «Прекрасняя Лаверпія, богиня воровъ, позволь мнѣ обманывать и казаться правдивымъ и святымъ.» Боговъ просятъ ужь объ успѣхѣ прелюбодѣяній; вопрошаютъ прорицалища о дѣйствительности яда!! Кто надѣется на вдовство, избираетъ въ совѣтники гадателя; кто хочетъ обольстить женщину — употребляетъ жрецовъ орудіемъ своихъ интригъ. Храмы обращены въ мѣста распутства; Іосифъ, набожный и строгій Израильтянинъ, съ негодованіемъ повѣствуетъ о мерзостяхъ, совершаемыхъ въ храмѣ Изиды....

Политеисмъ оказалъ обществу услугу совершенно политическую: онъ обоготворилъ дѣло общественности и ввелъ въ законную силу патріотисмъ. Мы уже сказали, почему онъ болѣе не могъ достигать этой цѣли; чтобы поддерживать еще порядокъ общественный, ему надлежало бы имѣть вліяйте нравственное и индивидуальное; но и та скудная нравственность, которая заключалась въ древнемъ Греческомъ политеистѣ, именно: уваженіе къ старикамъ, сожалѣніе къ просящимъ, гостепріимство — приняла видъ чистой гомерической поэзіи. Молитва имѣла только одинъ предметъ: ею требовали только жизненныхъ наслажденій; о добротѣтели не заботились, находили, что ея всегда было болѣе нежели сколько нужно. «Боги! дайте мнѣ жизни и богатства, я самъ добуду себѣ мудрость!»

Такимъ образомъ, политеисмъ мощный, какъ условіе свѣтское, но безсильный, какъ ученіе и нравственность, былъ совершенно бездѣятеленъ для добра, вполнѣ ничтоженъ для общественнаго порядка.

За-то болѣзни міра множились тогда ежедневно. Я только коснулся ихъ, вовсе не проникая въ необъятный, всеобщій фактъ того времени, въ древній эгоисмъ съ его спутниками: духомъ уничтоженія, иллотствомъ и рабствомъ; съ законными жертвами и религіознымъ разпутствомъ; съ выставками дѣтей, съ терзаніемъ плѣнныхъ, съ побоищами гладіаторовъ, съ нещадными войнами и народными смертоубійствами! Относительно частныхъ фактовъ эпохи, я показалъ, что всеобщее разъединеніе сдѣлалось непреложнымъ и основнымъ характеромъ имперіи? Чего бы не сказалъ я еще, если бы только былъ склоненъ къ многорѣчію? Нравы того времени безошибочно и живо выражаются во всемъ: въ удобствѣ совершенія убійствъ, въ мерзости и обнаженности разврата…; я уже упоминалъ объ этомъ и буду говорить еще, потому-что встрѣчаю эти свидѣтельства на каждомъ шагу.

Замѣтьте какъ всегда быстро шествуетъ свѣтъ во всемъ — по закону успѣха; во времена Силлы гоненія и проскрипціи были ужасны, но подъчасъ они еще пораждали кое въ комъ дѣйствія самоотверженія, возвышающія природу человѣка. Во времена Антонія и Октавія вотъ уже какъ повѣствуютъ объ этомъ: «привязанность къ подвергшимся гоненію замѣчательна въ ихъ женахъ, посредственна въ отпущенникахъ, чрезвычайно рѣдка въ рабахъ, — и вовсе не существуетъ въ сыновьяхъ изгнанныхъ. До такой-то степени надежда, единожды потѣшенная, не можетъ терпѣть никакого замедленія.» При Тиверіи это становится еще ужаснѣе, тамъ уже ни въ сынѣ, ни даже въ рабѣ не проявляется и малѣйшаго признака преданности. Тацитъ нѣсколько разъ обращаетъ вниманіе на этотъ разрывъ всѣхъ связей, одною силою страха. Я встрѣтилъ одинъ только примѣръ человѣка, спасеннаго рабомъ, по и въ этомъ случаѣ побудителемъ и средствомъ былъ проблескъ ума, а не порывъ смѣлости или безстрашія.

Общество, о которомъ мы говоримъ, знало-ли болѣзнь свою? Конечно, въ рѣчахъ его выражается глубокая горечь; но кому же могло оно упрекать, въ чемъ могло искать причинъ своихъ страданій? По словамъ Тацита, прямой виною ихъ были: битва при Филиппахъ, Кесарь, и паденіе республиканской аристократіи; другіе приписываютъ ихъ предательству, доносчикамъ… И все-таки высшія причины остаются всѣми непоняты, точно также какъ не постигнуты способы къ изцѣленію, если только разумъ человѣческій представлялъ какіе либо. Всѣ усильно стремились къ чему-то спокойнѣйшему, пріятнѣйшему, никто къ чему-либо совершеннѣйшему; каждый желалъ бы улучшить себя, но никто не надѣялся, не воображалъ, не мыслилъ, чтобы свѣтъ могъ улучшиться.

Кто-то полагалъ, что инстинктъ облагороженія таился тогда въ самой страждущей части общества, между иллотами, которымъ давали тысячи различныхъ названій, и которыхъ древній эгоисмъ держалъ въ непостижимомъ угнетеніи. Но, не говоря уже о томъ, что исторія вовсе не представляетъ повода принимать за истину подобное мнѣніе, противъ него возникаетъ истина общая, печальная: уничиженіе наружное не всегда-ли оканчивалось униженіемъ нравственнымъ? Презираемые всегда становились наконецъ презрительными. Эта истина утверждена на опытности слишкомъ обширной и обыкновенной. Взгляните, — нравственность рабовъ въ ту эпоху, представляетъ-ли что утѣшительное? Ничего; единственное прибѣжище ихъ и пособіе отъ страданій, заключалось въ бунтѣ тѣла, а не въ бунтѣ духа; въ возстаніи не къ добродѣтели, но къ безпорядку, къ неустройствамъ. Наконецъ, что находите вы послѣднимъ и единымъ средствомъ примиренія? — Самоубійство! самоубійство!?.. И что же? Сенека, по этому поводу, съ восторженнымъ уваженіемъ упоминаетъ, между прочими примѣрами, о гладіаторѣ, котораго везли въ циркъ, и который съ веселою рѣшимостью сунулъ свою голову между спицъ колеса, перемявшаго и раздробившаго ее движеніемъ!

Во всемъ, для всего, для пресыщенія богача, и для отчаянія бѣдняка — самоубійство представляется крайнимъ прибѣжищемъ! Оно послѣднее слово этого общества и довершитель его разрушенія. По выраженію Синеки «убивали себя изъ боязни смерти»; гоненія сильно поддерживали эту наклонность. Завидовали, удивлялись, превозносили людей, умѣвшихъ изторгнуть, или, какъ выражались, украсть свое тѣло у тирана самоубійствомъ. Когда Кремуцій Кордъ, обвиненный при Тиверіи, лишилъ себя жизни голодомъ, — общество открыто радовалось; оно торжествовало что эта жертва вырвана изъ ненасытимой пасти кровожадныхъ волковъ-предателей!.

Подобные примѣры до того пріучили къ смерти, что люди лишали себя жизни просто отъ скуки, отъ праздности, изъ моды. Сенека упоминаетъ «объ утонченностяхъ, съ которыми пресыщенные совершали самоубійства.» Въ другомъ мѣстѣ, какъ будто желая изобразить новѣйшихъ Вертеровъ, онъ говоритъ: «появилась странная манія, своенравный вкусъ къ смерти; вѣтреная наклонность къ самоубійству овладѣваетъ не только храбрыми, но иногда и трусами; одни убиваютъ себя изъ презрѣнія къ жизни, другіе отъ-того, что жизнь имъ надоѣла. Многимъ стало несносно и видѣть и дѣлать все одно и тоже. Жизнь не ненавидятъ, но чувствуютъ къ ней совершенное отвращеніе; спрашиваютъ: какой будетъ конецъ всему этому? Просыпаешься, засыпаешь, ощущаешь холодъ, жаръ — безконечно одно и то же; тотъ же кругъ безпрерывно вертится и возвращается. Ночь послѣ дня; осень за лѣтомъ; потомъ зима, потомъ весна, и все тоже, и все проходитъ, чтобъ опять настать! Ничего новаго! Этого не могутъ переносить; многіе лишаютъ себя жизни не потому, что она тягостна, но потому, что она излишня».

Монтескю хвалитъ подобную незатрудняемость и рѣшимость въ самоубійствахъ: «несомнѣнно» говоритъ онъ, «что люди стали гораздо менѣе свободны и храбры, съ-тѣхъ-поръ-какъ, съ утратою этой власти надъ собою, утратили возможность вѣрно освобождаться отъ всякой другой власти». Но, развѣ они были чрезвычайно свободны при Тиверіи? чрезвычайно храбры при Неронѣ? Не менѣе того этотъ вѣкъ былъ наироскошнѣйшій самоубійствами. Монтескю допускаетъ и Августовы законы о бракахъ, тогда какъ безсиліемъ ихъ ясно доказывается ихъ ничтожность; далѣе онъ какъ будто сожалѣетъ даже объ уничтоженіи побоищъ гладіаторовъ?! Безстрастный, но желающій быть всегда рѣзкимъ, онъ любитъ превозносить идолопоклонную древность на счетъ новизны христіанства. Возвышенный умомъ, тонкій въ изысканіи истины, менѣе глубокій именно тогда, когда онъ наиболѣе кажется такимъ, Монтескю нерѣдко предпочитаетъ прямому пути здраваго разума, проселочный путь утонченной діалектики; онъ старается быть болѣе логическимъ, нежели правдивымъ, болѣе оригинальнымъ, нежели логическимъ, наконецъ, болѣе всего остроумнымъ. Въ его время парадоксъ и новизна имѣли еще свою цѣну, но въ наше время, кого удовлетворитъ парадоксъ? для кого не устарѣла новизна? Парадоксъ сдѣлался теперь общимъ мѣстомъ; общія мѣста, въ свою очередь, стали парадоксами. Настоящая оригинальность заключалась бы въ томъ, чтобъ идти избитою дорогой; смѣлость въ томъ, чтобъ быть естественнымъ, а величайшій парадоксъ состоялъ бы въ томъ, чтобъ обойтись безъ парадоксовъ.

Мы дошли до общаго заключенія о древности. Обнимемъ же одною мыслію всѣ факты еа. Въ религіи: преизбытокъ суевѣрія и обнаженіе атеисма, доведенные до послѣдней чрезмѣрности; утвержденіе наружной мощи и нравственной ничтожности древняго политеисма; въ философіи: совершенный упадокъ кредита тѣхъ ученій, которыя пытались возвысить человѣка; разпространеніе философіи не мыслящей, (если это наименованіе можетъ имѣть какой-либо смыслъ); наконецъ низведеніе ученія самаго возвышеннаго до степени непонятно-неразумнаго практическаго обихода; въ жизни: ослабленіе всѣхъ общественныхъ связей, чрезъ разрывъ связи патріотической, которая сдерживала ихъ; отсутствіе преданности и самоотверженія, подкрѣпленное удобствомъ и привычкою самоубійствъ; и ни въ чемъ ни малѣйшаго признака противодѣйствія къ лучшему состоянію!! Когда разсуждаешь и строго разсматриваешь подобное положеніе при Августѣ и Тиверіи (точность эпохъ здѣсь необходима), тогда невольно сознаешь, въ глубинѣ разума, что міръ былъ весьма дурно приготовленъ для возвышеннѣйшаго и чистѣйшаго ученія, и что, въ этомъ именно отношеніи, казалось, ничто не могло бы явиться такъ не во время, какъ христіанство. Четырьмя вѣками ранѣе, оно застало бы еще въ силѣ живительное ученіе Греціи: ученіе Платона и Пиѳагора, которые могли послужить ему какъ бы нѣкоторою подготовительною пищею. Еслибъ тогда пришелъ Апостолъ Павелъ, онъ засталъ бы Римъ еще чистымъ, набожнымъ, бѣднымъ. На Аѳинской Агорѣ, въ толпахъ Аѳинянъ, которые, какъ «и приходящій странніи, ни во что-же ино упражняхуся, развѣ глаголати что или слышати новое», онъ не нашелъ бы не только тѣхъ, которыхъ встрѣтилъ, т. е. сухихъ и холодныхъ учениковъ Зенона, безмысленныхъ послѣдователей Эпикура, но еще тѣхъ, которымъ говорилъ ихъ учитель: «Есть существо, котораго должно ожидать, которое и теперь блюдетъ насъ! Преисполненное къ намъ благоволенія, оно разсѣетъ мракъ нашъ, научитъ насъ жить съ Богомъ и людьми; до-тѣхъ-поръ отложимъ жертвы…