Несколько замечаний по поводу новейших книг и статей о событии 14 декабря и о декабристах

том II

ОБЩАЯ РЕДАКЦИЯ

Ю. Г. ОКСМАНА и С. И. ЧЕРНОВА

ИЗДАТЕЛЬСТВО ВСЕСОЮЗНОГО ОБЩЕСТВА ПОЛИТКАТОРЖАН И ССЫЛЬНО-ПОСЕЛЕНЦЕВ

МОСКВА

1933

МЕМУАРНО-ПОЛЕМИЧЕСКИЕ СТАТЬИ П. Н. СВИСТУНОВА и А. Ф. ФРОЛОВА

ВВЕДЕНИЕ, РЕДАКЦИЯ И ПРИМЕЧАНИЯ

СЕРГЕЯ ГЕССЕНА

П. Н. СВИСТУНОВ И А. Ф. ФРОЛОВ В БОРЬБЕ С Д. И. ЗАВАЛИШИНЫМ

В истории заговора декабристов имя Петра Николаевича Свистунова связано с одним из интереснейших моментов движения — с организацией в Петербурге филиала Южного общества.

В 1824 г., отчаявшись подчинить своему влиянию умеренную петербургскую управу, Пестель решился на обходное движение. В недрах Северного общества и в противовес ему он создал в Петербурге крепкую республиканскую ячейку, рассчитывая, что организованные им молодые кавалергарды усвоят и его социально-политические взгляды.

Наряду с Ф. Ф. Банковским руководящая роль в этой организации принадлежала Свистунову, тогда корнету Кавалергардского полка. Перед отъездом своим на Петербурга Пестель обоих их возвел в высшее звание «бояр», возложив на них руководство петербургской организацией. Выбор его не был случаен. Свистунов, сам засвидетельствовавший, что находился «под обаянием ума и красноречия» Пестеля, «усвоив себе его образ мыслей», проявил на первых порах кипучую энергию.

Он распропагандировал Анненкова, привлек в общество кавалергардских корнетов Арцыбашева, Васильчикова и Горожанского, впоследствии ставшего фактическим руководителем петербургской ячейки. Свистуновым не приняты были: Финляндского полка штабс-капитан Репин и поручик Добрикский, Измайловского полка поручик Гангеблов. Он страстно сочувствовал идее «истребления тирана» и совместно с Вадковоким разрабатывал всевозможные планы цареубийства.

На заре своего существования петербургская ячейка вообще проявила большую деятельность, быстро обрастая молодыми членами и распространяясь по другим городам. И столь же внезапно и быстро деятельность ее в 1825 г. пошла на убыль. Новопринятые члены впадают в абсолютную пассивность, а старейшие — совершенно явно манкируют своими обязанностями. Решающая роль и тут как будто остается за Свистуновым, особенно деморализующе действовавшим на товарищей своим ироническим скептицизмом.

14 декабря ни одного из членов ячейки не оказалось в мятежном каре. Иные были вне Петербурга, другие явились на Сенатскую площадь в рядах своих полков, высланных на усмирение мятежников. Впрочем, что касается лично Свистунова, то он обрел чрезвычайно тактичный выход из положения. Высказываясь категорически против вооруженного выступления, он 13 декабря выехал в служебную командировку в Москву с поручениями (к московским заговорщикам.

Организационный план Пестеля таким образом провалился. Действенный республиканизм и политический радикализм южных якобинцев оказались в непримиримом противоречии с социальными инстинктами членов этого аристократического кружка) остававшихся совершенно чуждыми и по существу враждебными социальным воззрениям Пестеля. Это и предопределило крушение петербургского филиала.

А в смысле социальной базы петербургская ячейка была действительно вполне однородна. И Свистунов, за матерью которого в разных губерниях было до 5 тыс. крестьян, сын камергера и офицер наиболее аристократическое полка, являлся фигурой весьма характерной.

Поспешная измена своим боевым лозунгам не спасла петербургских республиканцев от правительственного возмездия. В частности Свистунов отнесен был ко 2-му разряду и сослан в Сибирь на каторгу. Пройдя Читу и Петровский завод, он в 1832 г. вышел на поселение и после долгих перекочевываний в 1841 г. обосновался в Тобольске, где развил широкую просветительную деятельность, принят был в гражданскую службу и даже дослужился до чина губернского секретаря.

Едва ли такой чин мог импонировать некогда блестящему отпрыску петербургской аристократии. Но это посильное продвижение по иерархической лестнице вместе с тем чрезвычайно симптоматично, являясь очевидной попыткой реконструирования своего додекабристского быта. Последнее характерно не для одного Свистунова, но для значительной группы декабристов, в свое время наиболее обеспеченной и наименее радикально настроенной, в частности для всех членов петербургской ячейки. Таким образом, процесс, начало которого захватило Свистунова еще в роли)вождя петербургской ячейки, получил в Сибири свое логическое развитие, а после амнистии благополучно завершился возвращением Свистунова в лоно либерального дворянства. Он будет горячо приветствовать реформы Александра II и, не ограничиваясь одним платоническим сочувствием, примет в осуществлении крестьянской реформы активное участие. В Калуге, управляемой либеральным губернатором В. А. Арцимовичем, он возглавит либеральную партию, составит «выкупной проект», будет страстно бороться с консервативным течением.

Затем он переберется в Москву, и там, настороженно прислушиваясь к польским событиям, присматриваясь с тревогой к росту революционного движения, (убеждаясь в том, что на авансцену окончательно вышел разночинец, он будет все дальше отходить от опасных революционных теорий и все решительнее забирать вправо. Он и тут не останется одинок. О бок с ним окажется небольшая, но крепко спаянная группа москвичей декабристов, прошедших в общих чертах тот же путь. Эта-то группа и ответит дружным отпором на выступление Завалишина, не явившееся, впрочем, для нее совершенной неожиданностью.

В противоположность Свистунову, который необыкновенно ясен и определенен в пройденном им пути, физиономия Завалишина вероятно еще долго будет рисоваться в крайне запутанных и неясных очертаниях. Со временем и она должна проясниться, когда будет разработано и проанализировано огромное литературное наследие Завалишина, которое наряду с известной свойственной ему манией; величия поражает своими резкими внутренними противоречиями. Пока же приходится ограничиться только суммарной регистрацией этих его противоречий, присущих ему и до 14 декабря, когда республиканские высказывания переплетаются у него с мистикой в духе Священного союза, и в сибирский период, когда он занимает среди декабристов совсем уж невразумительную позицию. Почему собственно оказывается он среди них совершенно особняком, так и остается пока не вполне понятным.

Особенно отчетливо внутренние противоречия Завалишина сказываются, пожалуй, в период после амнистии. Совершенно очевидно, что он осуждает декабристскую аристократию, так сказать, слева, на почве чего только и могла возникнуть у него солидарность с С. В. Максимовым. Но, нападая слева на аристократический либерализм, сам он оказывается не чужд крепостническому консерватизму и рисуется консерватором катковского толка, родственным притом и славянофильству. Так или иначе, остается бесспорным изолированное положение Завалишина среди декабристов в период изгнания. Он остался в стороне, вне всяких группировок, объединявшихся общностью социальных и политических взглядов. В условиях принудительного общежития такое положение, конечно, должно было тяжело сказываться на характере человека, глубоко убежденного в своем предназначении к великим делам.

До поры, до времени эта оторванность Завалишина от круга декабристов в некоторой мере компенсировалась личной привязанностью к нему отдельных товарищей, как, например, Горбачевского, Николая и Михаила Бестужевых. Следует оговориться, что в этом содружестве никак нельзя искать социальных корней. Такие же дружеские отношения связывали Завалишина и с отдельными представителями «богатых», как, например, с Анненковым.

Но и эта дружба имела какой-то свой предел, за которым отзывы товарищей Завалишина о нем делаются, не в пример прошлому, подозрительно лаконичны" приобретая характер канцелярских отписок, а со временем переходят в резко враждебный и негодующий тон. Случайные, глухие намеки, рассеянные в мемуарном и главным образом эпистолярном наследии декабристов, заставляют приурочивать этот разрыв к знакомству их с ранним текстом записок Завалишина, уничтоженным им еще в Сибири около 1860 года. Знакомство с разрозненными фрагментами его мемуаров, частью тогда же опубликованными, частью до сей поры ненапечатанными, дает общее представление о характере этого первого приступа Завалишина к составлению записок. Отсюда можно предположить, что резко недоброжелательное отношение к декабристам вообще, в иных случаях разительно похожее на клевету, в равной мере присуще было и уничтоженному тексту. Это последнее очевидно и явилось причиной перемены прежних отношений к Завалишину.

Вскоре по возвращении в Россию, в 1863 г. Завалишин принялся за восстановление уничтоженных записок. Здесь не место говорить о той длительной и упрямой борьбе, которую он вел за опубликование своих мемуаров. В силу цензурных условий долгое время ему приходилось удовлетворяться публикацией лишь совершенно незначительных отрывков по специальным случаям. Но у него очень скоро явилась все-таки возможность высказаться печатно, хотя и за чужой подписью. Очень может быть, что это последнее даже входило в расчеты Завалишина, своими последующими полемическими приемами проявившего некоторую нерешительность в открытых литературных боях с товарищами по заговору.

В 1860 г. в Чите Завалишин познакомился с С. В. Максимовым, известным этнографом и беллетристом. Максимов командирован был на Дальний Восток для исследования Амурского края. Но имел он и еще одно негласное поручение: на обратном пути в Россию ему надлежало обследовать состояние сибирских тюрем и быт ссыльных. И о том и в другом отношения встреча с Завалишиным, конечно, должна была представляться для него исключительно ценной. Максимов побывал и в Петровском заводе, где виделся с Горбачевским. Впоследствии, возражая Свистунову (стр. 277), Максимов будет "ссылаться на непререкаемый авторитет этого ветерана каторги. Но сам Горбачевский довольно пессимистически отнесся к визиту столичного литератора. «Здесь был Максимов, писатель, — сообщал он М. А. Бестужеву 12 июня 1861 г., — он хотел все узнать в три дня и уехал… Жаль, что так случилось, а он человек умный». И через месяц снова Оболенскому: «Последнего путешественника я водил по нашим казематам недавно; это был писатель Максимов. Мне очень жаль, что я не имел времени с ним побольше потолковать».

Опасения Горбачевского в значительной мере оправдались. Быстрота передвижения и неумеренный пиетет к свидетельствам Завалишина лишили Максимова возможности достаточно внимательно и (критически отнестись к своей задаче исследования истории пребывания декабристов в Сибири. В конечном итоге он почти всецело положился в своем повествовании на скудные печатные источники и главным образом на сообщения Завалишина. Больше того. Сличение статьи Максимова с аналогичными мемуарными высказываниями Завалишина приводит к заключению, что если главы о декабристах не были вообще написаны Завалишиным и потом отредактированы Максимовым, то во всяком случае Завалишин сделал ряд крупных интерполяций в чужой текст. Слишком уж разительно и неправдоподобно сходство литературной манеры, слога и отдельных мыслей. Впрочем Максимов и сам не скрывал активного участия Завалишина в правке и редактировании корректур.

На это сходство обратил внимание не один Свистунов. Повидимому все уцелевшие декабристы вынесли одинаковое впечатление. М. А. Бестужев писал М. И. Семевскому: "Мне хочется побеседовать с вами о статье Максимова… Д. Ир. Завалишин, кажется, воспользовался этим благоприятным случаем, чтобы сообщить Максимову сведения о нашем житье-бытье в Чите и Петровском, и он целиком поместил их от своего лица — Хотя во всей статье нет ни малейшего намека, что она написана Завалишиным, но все, кто только был знаком с ним, узнали его по сухости слога и по бесцеремонному самовосхвалению, столь присущему его характеру. И это тем более жаль, что все записки Максимова «дышат жизнью и правдой, тогда как это пятно в его рассказах есть не что иное, как сухая ложь, написанная единственно для выставки своей личности. А эта личность совсем не такова, чтоб ей писал панегирик правдивый Максимов».

Но книга Максимова не удовлетворила и правительство. Подвергшись запрещению, она была издана морским ведомством «секретно» под заглавием «Тюрьмы и ссыльные». Позднее в «Вестнике Европы» и в «Отечественных Записках» Максимов напечатал извлечения из нее. В X книге «Отечественных Записок» за 1869 г. появилась статья его «Государственные преступники», та самая, которая вызвала печатный протест Свистунова и только что приведенный негодующий отзыв М. Бестужева.

В декабристской историографии 1870 год является в одном отношении — знаменательной датой. В этом году основанная только что «Русская Старина», освобожденная от предварительной цензуры, напечатала обширные извлечения из записок Михаила Бестужева, а «Русский Архив» отважился поместить третью (не опубликованную Герценом) часть записок Якушкина и статью Свистунова. Это были первые мемуары декабристов, появившиеся по сию сторону рубежа. Но между ними имелась существенная разница. Отрывки из записок Якушкина и Бестужева посвящены были эпилогу заговора декабристов — тюрьме, каторге и ссылке, между тем как Свистунов, в возражениях своих на записки Розена, запрещенные в России и напечатанные за границей, касался социально-политических проблем в освещении крупнейших идеологов декабризма.

Цензор, пропустивший статью, оказался крепок задним умом. Когда уже книжка журнала была отпечатана и чуть ли не разослана подписчикам, он отнесся в цензурное управление с пространным письмом, в котором каялся в допущенной ошибке и доказывал, что статья Свистунова представляет собой по существу апологию и оправдание декабризма, а потому намекал на желательность воспрепятствовать распространению этого глубоко вредного произведения. Из цензурного управления ему весьма резонно отвечали, что, мол, следовало раньше думать, а если теперь начать изымать журнал из продажи, это привлечет к статье всеобщее внимание.

Таким образом в 1870 году на страницах московского журнала появилось изложение «Конституции» Никиты Муравьева и «Русской правды» Пестеля, правда, весьма сжатое и неполное, да притом еще и в интерпретации Свистунова. Пожалуй, тревога цензора «Русского Архива» была несколько преувеличенной. Едва ли статья Свистунова могла быть сколько-нибудь опасна. Во вполне благонамеренном сотруднике Бартенева никак нельзя было признать темпераментного члена кавалергардской ячейки Южного общества. Он еще оказывался способен на позывы к некоторому политическому фрондерству, но не более того. Прокламировав совершенную свою солидарность с Катковым 60-х годов, Свистунов оставался непреложно верен идеям умеренного либерализма. А публицистический характер этого мемуарного отрывка предоставлял широкий простор авторскому субъективизму.

Это последнее должно твердо помнить. Полемический задор и жесточайшая нетерпимость к точке зрения литературного противника заставляют Свистунова иной раз резко сворачивать в сторону от истины, от действительности. Он нисколько не усомнится отвергнуть федерализм муравьевской «конституции», когда его великодержавно-шовинистические чувства оскорбятся справедливым замечанием Розена (на этот счет, особенно больно задевшим Свистунова в связи с федеративными идеями Костомарова и Щапова. Ему ничего не стоит отрицать в корне идею Пестеля об автономии Польши просто потому, что, особенно после недавних польских событий, самая такая мысль была для него возмутительна.

Конечно, все это нисколько не лишает статью значения незаурядного исторического документа. Напротив, от этого подмена бесстрастной исторической хроники горячим и вызывающим памфлетом статья еще несравненно выигрывает, являясь лишним ключом к уразумению социально-политических позиций амнистированных декабристов.

В комментариях я попытался дать возможно полный анализ записей Свистунова, а потому замечу априорно: память у него была замечательная, к тому же он имел возможность справляться с памятью своих товарищей М. Бестужева, М. Муравьева-Апостола, Загородного, А. Беляева, Фролова, живших в Москве. Поэтому в тех случаях, когда над ним не довлеют указанные причины, Свистунов оказывается необычайно точен, во многих случаях внося справедливые коррективы в воспоминания своих товарищей.

Следует подчеркнуть и еще одно обстоятельство, именно полнейшее тождество в отзывах о мемуарах декабристов Свистунова и его товарищей. Через 12 лет основные положения Свистунова с педантичной точностью повторит А. Ф. Фролов. А еще прежде, в 1869 г., совершенно сходные оценки дал им «типичнейший декабрист» М. А. Бестужев. В приведенном выше письме к М. И. Семевскому Бестужев спрашивает адресата: «Читали ли вы интересные записки Ив. Дмитр. Якушкина, напечатанные в Лондоне в 1862 г.? По краткости, ясности и правдивости — это лучшие из всех записок наших товарищей». И в унисон с ним Свистунов восторгается «неподдельностью», «правдивостью», «непогрешимостью» этого «драгоценного документа». То же в отношении записок Розена, о которых Бестужев согласно со Свистуновым несколько иронически отзывался, что они «правдивы и полны даже слишком, а особенно, где он без надобности распространяется о своих домашних делах и описывает баронов Прибалтийского края».

Отсюда, естественно, возникает догадка, что как позднее воспоминания Фролова (о чем речь ниже), так и статья Свистунова в некоторой мере были плодом коллективного труда. Если мысль о сотрудничестве Бестужева, с которым Свистунов как раз в это время поддерживал теснейшую связь, подсказывается уже вышеприведенными соображениями, то на участие, например, Муравьева-Апостола есть глухие намеки в самой статье. В свое время С. В. Максимов высказал совсем иную догадку, к которой мы никак не можем присоединиться. В письме к Завалишину от 21 октября 1870 г., непосредственно по окончании своего ответа на статью Свистунова, он замечал: «На беду Свистунова и хромой Бартенев приложил, посредствуя, свою сбитую на рутинных журнальных приемах руку. По духу чуется редакторское рукоприкладство по некоторым вставным ругательным строкам. Я для него и для вероятия помещения статьи в „Архиве“ не делаю этого прямым намеком». А в следующем письме еще выразительнее: "Бартенев бездарными, избитыми журнальными фразами заслонил самого автора, которому я мог бы на .этот раз возвратить его фразу: «Кажется, скорее вашим доверием злоупотребили, и на сведениях, которых за беспамятством получено ровно на грош, построили целую статью».

Максимов не напрасно столь горячо нападал на Свистунова. Замечания о записках Якушкина и Розена — более или менее случайные ингредиенты в статье Свистунова. Основной прицел взят им через голову Максимова на Завалишина. Конечно, именно в разоблачении Завалишина — главный смысл литературного выступления Свистунова.

Нет решительно никаких указаний на существование каких-либо личных взаимоотношений между Завалишиным и Свистуновым. Они в одной партии ехали в Сибирь, в Чите жили в одном каземате, но по-видимому остались совершенно чуждыми друг другу. Любопытно, что в Сибири Завалишин был очень близок с лучшим другом Свистунова Анненковым. Завалишин неоднократно утверждает, что и позднее Анненков, а когда он умер, его семья сохраняли к нему самое дружеское расположение. Действительно, внучка Анненковых М. В. Брызгалова вспоминает, как отец, приезжая в Москву, водил ее на поклон к Завалишину. В семейном альбоме другой внучки Анненковых Е. К. Гагариной мне случилось видеть фотографию Завалишина с дружеской надписью. Но интересно, что в воспоминаниях П. Е. Анненковой и ее дочери О. И. Ивановой о Завалишине не упоминается ни единым звуком. Не является ли это демонстративное умалчивание скрытым осуждением, свидетельствующим, что и в отношении Анненковых к Завалишину со временем произошел перелом?

Во всяком случае Свистунов задолго до появления статьи Максимова и печатного столкновения с Завалишиным имел об этом последнем весьма отчетливое мнение. Еще в декабре 1865 года он рассказывал С. М. Сухотину «историю братьев Завалишиных, весьма для них неблагоприятную. Дмитрий Завалишин начал свою службу во флоте и попал как кур во щи в дело 14 декабря. Он не участвовал в заговоре, а был только один раз на вечере у Рылеева, где много ораторствовал. Показывая музей в адмиралтействе государю [Николаю I], он получил от последнего благодарность. В Сибири он вел себя не совсем благородно: разыгрывает святого в глазах богомольной старухи Лепарской, жены коменданта, которая выдает за него свою дочь. После прощения декабристов он играет важную роль в Сибири, особенно вследствие уважения к нему ген.-губ. Муравьева, преемник которого ген. Корсаков, видя его интриги, просит удалить его в Россию, куда он и выслан был в сопровождении жандарма».

Появление статьи Свистунова должно было произвести на Завалишина ошеломляющее впечатление. Но он медлил сам вступать в борьбу и попрежнему оставил рапиру в руках Максимова. Однако в составлении ответа, как и следовало ожидать, Завалишин принял живейшее участие. Вопреки замечанию Максимова, что он «в опровержении своем не толковал, имея случай категорически разбить сердитого, злого, но непоследовательного и неосновательного рецензента», ответ его получился довольно неуклюжим и малоубедительным и в такой же мере грубым и бестактным, в какой корректно было возражение Розена. И то и другое Бартенев в рукописях представил на усмотрение Свистунова, ответившего своей пространной «Отповедью». А Бартенев скрепил ее красноречивым послесловием: «Весьма вероятно, что гг. автор „Записок декабриста“ (скрывающий почему-то имя свое) и С. В, Максимов снова предъявят возражения и ответы свои. Если такое предположение сбудется, то заранее просим их покорнейше обратиться в какое-либо другое издание, а не в „Русский Архив“, в котором едва достает места и для статей содержания фактического. П. Б.».

Максимов предвидел вероятность нового нападения со стороны «Свистуновых и свистунов» и хвастливо обещал Завалишину, что не станет «деликатничать и церемонничать», если произойдет вторая вылазка. Вылазка произошла, но смертоносные угрозы его повисли в воздухе. Максимов более чем «сделикатничал» — он вовсе замолк, ибо возражать было нечего.

На этом кончается или вернее прерывается на целых 11 лет гласная история полемики и открывается новая, закулисная, главным действующим лицом которой является уже Завалишин. От печатных листов нам теперь предстоит обратиться к бесконечным) почтовым листкам, (исписанным мелким, бисерным почерком Завалишина. Из этого бумажного вороха предстает картина упорной и жестокой борьбы старика-декабриста со своим противником, борьбы, в которой все средства оказывались хороши, в которой Завалишин ничем не брезгал, будь то обыкновенная сплетня, либо злостные инсинуации.

Не пытаясь опорочить по существу возражения и сообщения своего противника, он аргументировал к его нравственным качествам, совершенно бездоказательно и голословно утверждая, будто Свистунов на каторге предавался крайним степеням разврата. По его словам, Свистунов был «коноводом той шайки, которая своими действиями позорила казематское общество». Из членов этой «шайки» он называет еще А. Е. Мозалевского. Оказывается, будто Свистунов «излишние против положения деньги, получение которых допускалось для вспоможения товарищам, употреблял на развращение невинных девушек…» Оказывается, что он «сманил одну жившую у супруги его товарища В[олконского] семейскую девушку Александру и сумел развратить ее до того, что она продала родную сестру, да еще хвасталась, что продала ее за такую цену, какую-де дают разве только за добрую кобылу». Оказывается, что Свистунов с товарищами «довели бесчестность до такой степени, что, соединяя подлость с трусостью, осмеливались на случай, если откроются их дела, называть себя девкам, завлекаемым ими в каземат, именами наиболее чистых людей казематского общества», а "самые благородные усилия «своих товарищей, устроивших школу для образования бедных мальчиков, покусились употребить самым страшным образом во зло».

К степени достоверности этих преступлений, из которых каждое каралось каторжными работами на срок не менее 10 лет, я еще буду иметь случай вернуться — Пока же замечу только, что, основываясь на сказанном, Завалишин утверждал совершенную недостоверность всех вообще сообщений Свистунова. Эти обвинения противника своего в разврате он будет многие годы (повторять на все лады. Отчаявшись в ближайшем будущем печатно компрометировать Свистунова, Завалишин "прибегнул к эпистолярному творчеству. Он стал письменно адресоваться к влиятельным в журнальном мире лицам с разъяснениями на тему «кто такой Свистунов». Если верить Завалишину, то с такими письмами он отнесся прежде всего к самим Бартеневу и Свистунову. «Само собою разумеется, что после этого они тотчас примолкли», замечал Завалишин.

Это по существу неверно. Свистунову не было уже нужды высказываться печатно, коль скоро последнее слово осталось за ним, а Бартенев нисколько не «примолк». Сам же Завалишин удостоверил, что опубликование в 1872 г. в «Девятнадцатом веке» записок Басаргина послужило для Бартенева поводом к новому выступлению против Завалишина.

«Басаргин, как личный свидетель слишком известного факта, говорит, что в каземате были и еврейские книга, но г. Бартенев утверждает, что Басаргин говорил „вероятно“ гиперболически, но что в каземате никого не видал еврейской книги». Цель такого утверждения г. Бартенева, вопреки даже показаниям очевидца, без сомнения та, чтоб опровергнуть показание С. В. Максимова о переводе нашем еврейской библии с подлинника на русский язык. Для нас очень ясно, что г. Бартенев опирался в этом случае на внушения того же самого лица, которое завело в «Русском Архиве» г. Бартенева полемику с С. В. Максимовым".

Это новое выступление против него Бертенева и Свистунова побудило Завалишина взяться за перо, следствием чего явилась ядовитая статья «Образец исторических разъяснений и правдолюбия г. Бартенева», из которой и заимствована приведенная цитата. Наряду со всем арсеналом обвинений Свистунова, статье этой в значительной мере были уже присущи та специфически-завалишинская философия истории и беспочвенная дидактика, которые нашли выражение и в печатном тексте его записок. Таким образом историческая наука нисколько не потеряла от того, что статья эта осталась ненапечатанной.

Но сам Д. И. Завалишин терял много. Он вынужден был вновь обратиться к услугам почтового ведомства, рассылая своп сакраментальные письма. И делал это он упорно и систематически в течение ряда лет, так что еще в 1878 г. с аналогичным письмом прибегнул к С. Н. Шубинскому, будущему редактору «Исторического Вестника».

Впрочем около этого же времени фортуна как будто начинает улыбаться Завалишину. В 1877 г. он получает возможность печатать мелкие заметки о декабристах в «Древней и новой России», а в 1880 г. перекочевывает в основанный тогда «Исторический Вестник», где однако участие его в том же году загадочно обрывается. Но в следующем году М. И. Семевский предложил Завалишину давать материал для «Русской Старины». «Вначале, — пишет Семевский, — без сомнения опасаясь возражений со стороны оставшихся в живых семи или восьми декабристов, Дмитрий Завалишин просил статьи его хранить только в архиве редакции и отнюдь не печатать… Но вот в „Русском Архиве“ появляется перепечатка донесения следственной комиссии 1826 г. по делу декабристов: в этом донесении пером его Составителя Д. Н. Блудова нравственный облик Завалишина очерчен крайне неблагоприятно и даже несколько в комическом роде».

Если вспомним, что упомянутой цитатой в свое время воспользовался Свистунов (стр. 257), а позднее Фролов (стр. 328), то вполне вероятной представится догадка, что внезапное воспроизведение этого забытого документа, столь больно задевавшего Завалишина, являлось новым выступлением против него Бартенева и Свистунова, бывшего в эти годы чем-то вроде арбитра по вопросам декабристоведения при редакции «Русского Архива». По крайней мере сам Завалишин именно так истолковал этот факт и, по свидетельству Семевского «задетый за живое», разрешил приступить к печатанию его статей в «Русской Старине».

Сотрудничество Завалишина в «Русской Старине» кончилось быстро и очень неприятно. В 1881 г. напечатаны были две статьи его об амурском вопросе и о декабристах, а в январской книжке за 1882 г. еще статья о пресловутом Ордене восстановления. Последняя вызвала неудовольствие цензуры, что привело к вырезке ряда страниц из отпечатанного уже номера. Семевский замечает, что он «даже не явился отстаивать эти страницы болтовни».

Тем временем подоспели возражения А. Ф. Фролова. Помещая их в «Русской Старине», редакция предпослала им вступительную заметку, в которой объясняла, что строгое беспристрастие побудило ее дать место статьям обоих авторов, столь противоречивым по самому существу своему, но равно интересным для будущего исследователя. Фролов, видимо, склонен упрекнуть редакцию за помещение статей Завалишина. Но упрек этот несправедлив, ибо «мы имели и имеем основания выслушать этого общественного деятеля и человека с весьма обширным образованием, деятеля, много работавшего среди условий не только неблагоприятных, но просто опасных…»

Наедине с собой, в автобиографических заметках Семевскйй высказался совсем в ином тоне. "Строго держась правила полного беспристрастия, я не мог не дать места скромным и с большим достоинством "написанным статьям честного старика Фролова. Шаг за шагом он разбил россказни Завалишина о декабристах и его значении в их обществе. Последний почти захлебнулся от злости и желчи и вместо того, чтобы представить опровержение, «возможно спокойное и толковое, он излился в письмах ко мне в целом потоке ругательств. Тут досталось и Фролову, и прочим декабристам, и, разумеется, мне. Ответом было с моей стороны возвращение Завалишину через одного из московских нотариусов целой кучи статей».

Завалишин не ограничился ругательными письмами к Семевскому. Он заготовил огромную статью против воспоминаний Фролова, к которой, впрочем, вполне применима характеристика, данная Семевским его письмам. В этой статье он разразился горячей филиппикой по адресу самого Фролова.

«Прежде всего скажем несколько слов о том, что это такое Фролов, чтобы показать, может ли он быть сколько-нибудь компетентным в суждениях о деле и о лицах. Круглый невежда по общему образованию, лишенный всякого разумения политических отношений, по ничтожности своего положения никого и ничего не знавший, которого потому и выбрали в орудие клеветы, что его можно было по легковерию уверить в чем хочешь и по привычке к подслуживанию на все подвигнуть и который, говоря, что стоит на краю гроба и обязан говорить правду, в то же время изобличается в явных подлогах в защиту лжи и клеветы, Фролов, это изволите видеть, бывший мелкий армейский нижнего чина офицер, не имевший по собственному признанию никакого образования и, что хуже всего, и не хотевший получить его, когда была к тому полная возможность, лишенный всякого политического разумения и даже всякого понятия об общественных делах. Причисленный, как и многие другие, неведомо почему к политическим лицам, от пребывания в каземате получивший название декабриста, Фролов этот известен был в каземате и как нечто вроде лакея у Вольфа, заведующего его гардеробом, уж, конечно, не по дружбе, потому что между образованным и щепетильным Вольфом и вполне необразованным и мужицки грубым Фроловым никаких оснований не только для дружбы, но и для простого знакомства не было. Он хочет уверить, что будто бы помогал Вольфу по аптеке, но всякий в каземате знал, что Фролов мог только разве мыть в аптеке посуду и подметать сор, а лекарства всегда составлял или сам Вольф или помощник его Артамон Муравьев. За свое прислуживанье Вольфу (он у Вольфа исполнял все то, что у других исполняли сторожа или наемная прислуга) Фролов пользовался покровительством Вольфа, когда тот сделался силой у Лепарского, начав его лечить, при чем Фролов мог доедать остатки кушанья, которое Лепарский посылал Вольфу.

Фролов даже и в каземате, где имелось столько средств к образованию, не хотел образовать себя. На это имеется свидетельство Николая Крюкова, который хотел было выучить его чему-нибудь. «Толкуешь ему что-нибудь, — жаловался на него постоянно Н. Крюков, — видишь, что задумался, думаешь, что значит слушает внимательно и хочет понять, а он вдруг возьмет да и брякнет тебе что-нибудь о голубях, какой из них лучше! Вот, стало быть, о чем думал! Ну, что тут станешь с ним делать?»

Сведения наши о Фролове крайне скудны, но все же не настолько, чтобы не заподозрить справедливости этой характеристики. Одно в ней неоспоримо верно, что Фролов не получил никакого образования. Был он сыном мелкого чиновника, разоренного дворянина. Юнкером Пензенского пех. полка вступил в Общество соединенных славян, посещал собрания заговорщиков, но особенной деятельности не проявлял. В крепости он очень быстро капитулировал и усердно изъяснял следственному комитету все, что знал о действиях своих товарищей, утверждая, что вступил в Общество, подражая и желая угодить своему ротному командиру А. И. Тютчеву.

Все это, конечно, не служит к увенчанию Фролова лаврами, но и не столь удивительно в двадцатилетнем необразованном дворянском отпрыске. Отнесенный ко 2-му разряду, Фролов отбывал наказание в Чите и Петровском заводе, где сумел стяжать прочные симпатии своих соузников. Наиболее дружен он с товарищами по Славянскому обществу Петром Борисовым и Свиридовым, Соловьевым и Мозалевским. Но дружен он и с Волконским, и с А. Поджио, и С. Юшневским, и с Вольфом, которому он действительно помогает в тюремной аптеке.

Основные интересы Фролова — в области агрономии. На каторге он был одним из самых горячих практиков-агрономов, выращивал диковинные в Сибири арбузы и дыни, а будучи определен на поселение в Минусинский округ, развил большую сельскохозяйственную деятельность: занялся хлебопашеством, построил мельницу, развел огромный огород, табачную плантацию и т. д. Семена он выписывал из России и широко распространял их среди местного крестьянства.

Вот, строго говоря, и все. Согласимся с Завалишиным, что этого крайне недостаточно для оправдания того, например, штампованного портрета сусального героя-декабриста, который остался нам в наследие от либеральной Легенды. Однако, пожалуй, право высказываться о декабристах за Фроловым все-таки следует сохранить. А сами это себе его воспоминания, их тон и настроение таковы, что уж наверно должны обеспечить ему хоть маленькое местечко в истории русского революционного движения. Но бледная и невыразительная биография Фролова готовит нам еще сюрприз.

Женившись в 1846 г. на казачке и прижив от нее троих детей, Фролов после амнистии поселился (первоначально в Керчи, где занялся хлебопашеством и овцеводством. На этом поприще его преследовали жестокие неудачи: в 1864 г. весь хлеб выгорел, в следующем году начался падеж овец. И вот 28 апреля 1866 г., задыхаясь от нищеты, он обратился с «покаянным письмом» на имя шефа жандармов кн. Долгорукова. Выстрел Каракозова глубоко его потряс. Купно со всеми «россиянами» молится он за избавление своего «спасителя и благодетеля». Вместе с том «происшествие 4-го апреля» возбудило новое раскаяние во Фролове, «угрызаемом совестью в продолжении сорока лет». Он боится умереть, оставив по себе «преступное воспоминание». Он снова, совершенно в духе показаний 1826 и восстанавливает в письме обстоятельства вступления своего в тайное общество, свидетельствующие, по его мнению, о том, что только «молодость, неопытность и доверчивость к людям» погубили его, что он «в душе не был злоумышленником». А потому… осмеливается утруждать его сиятельство просьбой исходатайствовать у всемилостивейшего государя императора прибавление к получаемому им казенному пособию 114 р. 28½ коп.

Очевидный разрыв между патетическим вступлением и этим неожиданным практическим заключением, наивная попытка использовать эффект, произведенный выстрелом Каракозова, в интересах увеличения своего грошового пособия, — все это свидетельствует еще раз о том, что Фролов не годился в «герои», что он нисколько не был искушен в житейской и дипломатической мудрости, что нужда его достигла крайних пределов, короче, о чем угодно, только не об искренности его раскаяния — Без сомнения, не случись падежа овец, он и впредь не утруждал бы кн. Долгорукова. Иначе трудно объяснить почему, если выстрел Каракозова вызвал в нем столь горячий взрыв раскаяния, — удачно брошенная бомба Гриневишкого, незадолго перед составлением воспоминаний разорвавшая в клочки его «спасителя», побудила Фролова к идеализации своего декабристского прошлого.

Конечно, все эти соображения ни в какой мере не служат к оправданию Фролова. Цитированное письмо подтверждает лишний раз еще и то, что он отнюдь не был фигурой политической. Поэтому могло случиться, что, начав с принадлежности к наиболее революционной ячейке декабризма, Фролов, может быть не без влияния аристократических связей своих в период каторги, на склоне лет оказался совершенно солидарен с группой Свистунова. Такой путь проделал не он один, а многие декабристы, как, например, Н. И. Лорер, некогда один из ближайших сподвижников Пестеля, под старость писавший роялистские воспоминания русского офицера о пребывании оккупационного корпуса во Франции.