Воспоминания по поводу статей Д. И. Завалишина

том II

ОБЩАЯ РЕДАКЦИЯ

Ю. Г. ОКСМАНА и С. И. ЧЕРНОВА

ИЗДАТЕЛЬСТВО ВСЕСОЮЗНОГО ОБЩЕСТВА ПОЛИТКАТОРЖАН И ССЫЛЬНО-ПОСЕЛЕНЦЕВ

МОСКВА

1933

ВОСПОМИНАНИЯ ПО ПОВОДУ СТАТЕЙ Д. И. ЗАВАЛИШИНА

I

В 9-й и 10-й книгах «Русской Старины» изд. 1881 г. появились две статьи Д. И. Завалишина под заглавием: одна — «Об амурском деле», другая — «О декабристах в Чите и Петровском заводе».

Обе статьи писаны в виде обвинительного акта, не беспристрастного против лиц, память которых многие чтут и которая не мне одному дорога, но и всем тем, которые их уважали и любили.

Все, кого знаем, прочитавши эти статьи, были того убеждения, что нельзя оставить их без возражения; но товарищи мои признали этот труд бесполезным на том основании, что опровержение П. Н. Свистуновым статьи г. Максимова в 1870 г. не помешало автору, по истечении 11 лет, выставить снова все опровергнутые факты с придачей новых сведений, столь же неправдоподобных. Несмотря на это, я, питая глубокое уважение к памяти умерших товарищей моих и с признательностью воспоминая прожитую свою молодость посреди людей честных и добрых, решился сколько бог даст силы выступить поборником правды против сильного и искусного противника, хотя и предвижу, что навлеку на себя такой же гнев, как и первый его возражатель. Но в мои лёта, когда готовишься покинуть здешний мир, людская злоба не смущает.

Не предрешая вопроса о действительности передаваемых фактов и о правдивости всего повествуемого, замечу только, что вероятно всякого читателя поразит беспощадное осуждение всех упоминаемых автором лиц при снисхождении к самому себе, не наделивши притом кого-либо единым словом ни похвалы, "и признательности, не говорю уже дружбы или любви; а где нет любви к ближнему, там не бывает ни правды, ни справедливости, в чем сознается сам автор, почитающий себя христианином. Начну с разбора статьи об амурском деле.

II

Не пользуясь достаточным количеством сведений о принятые администрацией мерах для заселения Амурского края, равно и с встретившихся затруднениях и препятствиях при такой трудной задаче, как колонизация дикого и отдаленного края, не имея притом возможности судить о целесообразности и крайней необходимости распоряжений главных деятелей, предоставляю более сведущим людям защиту столь жестоко обвиняемой администрации; а потому ограничусь исследованием того, в какой мере выставленные обвинения подтверждаются доказательствами и насколько передаваемые факты согласуются между собою и с известными мне данными.

Нет сомнения, что при таком колоссальном предприятии, не имеющем прецедента и требующем неотложного осуществления, при отсутствии всякого опыта в деле небывалом, логично следует допустить неизбежные ошибки, промахи, недоразумения, перечисляя которые автор приписывает их не только отсутствию предусмотрительности и сообразительности со стороны главного начальника края, но и преследованию им личных целей. Бедствия, постигшие по словам автора и забайкальское население, и войско, и амурских переселенцев, выставлены в ужасающих размерах и описаны самыми мрачными красками. Но ни одно из гибельных последствий необдуманных мероприятий не подтверждается приложенными якобы документами, на которые неотступно ссылается автор. Я назвал принятые меры необдуманными; но по мнению автора их следует считать в высшей мере преступными, потому что по его уверению они принимаемы были из личных видов, что повторяется им при всякой выставляемой неудаче. Спрашивается, в праве ли мы обвинять кого бы то ни было в таком гнусном побуждении, особенно когда описываются бедствия, постигшие несколько десятков тысяч людей? Не грешно ли вторгаться в тайник чужой совести, доступный лишь одному сердцеведцу? Для осуждения перед общественным мнением главного деятеля в Амурской экспедиции и аз заселении приобретенного края не достаточно ли было приписать все неудачи его неосмотрительности, не посягая на его честь и нравственное достоинство. Все выставленные факты никакими документами не подтверждаются…

При разборе нескончаемой вереницы упреков, обращенных к главному начальнику края, ясно обнаруживается задача, какую поставил себе автор: во что бы то ни было и без всякого основания осуждать его даже в тех случаях, когда не от него исходили принятые административные меры. Так, на стр. 80 указано на переселение «крестьян из России в Тобольскую и Томскую губернию», при чем замечается, что «не подумали ни малейшей части из них направить в Забайкальский край»; а на 93 стр. осуждается призвание крестьян из России на Амур, которые, истощив все средства на пути, с самого Красноярска стали побираться милостынею 64.

Ставится в укор начальнику края (стр. 80) взятие в рекруты трех тысяч хлебопашцев в промежуток с 1853—1856 гг., т. е. во время Крымской войны 65. Спрашивается, могло ли иркутское начальство ослушаться предписания, исходящего от высшей власти?

(Стр. 84) Н. Н. Муравьев по вражде будто бы к министру финансов Врончемко (указание на побуждение не голословное ли обвинение?) взялся доставить до 100 пудов золота вместо добываемых дотоле 28 пуд., и с Нерчинских рудников перевел ссыльнокаторжных на Карийские рудники, где за три первые года добыто в средней сложности по 70 пуд., а на Шахтаминском золотом прииске добыто более 100 пудов.

Осуждаемая мера доставила казне значительную прибыль, хотя автор распространяется насчет убытков, понесенных ссыльнокаторжными (притом неизбежных при всяком переселении), с намерением уменьшить заслугу Муравьева, равно и о том, что золотые прииски много повредили сельскому хозяйству в Сибири.

Известно, что с открытия золотых приисков в 1830-х годах стали пустеть целые деревни в Сибири. Несомненно, что золотой промысел, обогативший десяток-другой капиталистов, ознакомил Сибирь с голодом, о котором прежде и слуха не было; но немыслимо ставить это в укор Н. Н. Муравьеву.

Он же виноват в том, что не довольствовался для Амурской экспедиции двумя гарнизонными баталионами, составлявшими всю вооруженную силу на пространстве нескольких тысяч верст. Не имея возможности получить войско из России, поневоле пришлось ему составить его из рекрут, собранных на месте; а что предпринятое приобретение Приамурского края не нуждалось в войске и что оно было сформировано из пустого тщеславия для доставления Н. Н. Муравьеву звания корпусного командира (стр. 84) — на это требуются доказательства, которых в документах не нахожу.

Притом нельзя пройти молчанием резкое противоречие, обнаруживающееся между многими высказываемыми упреками: то войско формируется из пустого тщеславия, следовательно, без настоятельной нужды, то, при угрожающей впоследствии опасности столкновения с Китаем, Забайкальский край и Амур и Приамурская область оказались в беззащитном положении по недостатку войск (стр. 100) 68.

Автор ставит также в вину Николаю Николаевичу Муравьеву несогласие его или нерешимость на завоевание южных портов, которые г. Невельский считал необходимым приобретением. Можно предполагать, что Н. Н. Муравьев отклонял новый захват Нижнеуссурийского края или по неимению на то наличных средств, или по отсутствию разрешения высшего правительства, для которого враждебные замыслы против Китая кабинетов английского и французского не были тайной, и вероятно уже тогда предвиделся, вследствие превосходства европейского оружия над азиатским, счастливый исход кампании, доставивший нам одним дипломатическим путем уступку южных портов без боя и без затрат.

Приобретение Нижнеуссурийского края, выставляемое как настоятельная потребность, послужило поводом к новому обвинению Н. Н. Муравьева. Пришлось ему бросить Николаевск на устье Амура и перевести морские учреждения и местопребывание военного губернатора в Владивосток (стр. 97). Но была ли возможность избегнуть этого перемещения? Мы ее не видим, и автор на нее не указывает. При распространении всякого владения естественно передвигается местопребывание правителя. Неоспоримость такой банальной аксиомы не раз подтвердилась в истории русского государства.

Совершилось столь вожделенное занятие нами южных портов помимо участия Н. Н. Муравьева. До того винили его в бездействии, в беспечности, а по приобретении Уссурийского края он оказался опять виноватым в том, что занятие этих портов никакой не доставило пользы краю, а обращение их в porto franco для поощрения торговли причинило лишь вред Забайкальскому краю (стр. 99).

О достоверности выставленных фактов к осуждению Н. Н. Муравьева доказательств, к сожалению, никаких не представлено, хотя известно нам, что многие из них опровергнуты были в появившейся в 1858 году статье Романова67; но, предположив даже, что все эти факты достоверны и даже что они истекают из ошибочных и необдуманных распоряжений главного правителя, необходимо, чтобы ответственность за них всецело на нега возложить, необходимо, говорю, выставить в параллель им те мероприятия, какие следовало бы принять, равно и удобоисполнимость их.

При этом сопоставлении неопровержимо выяснилась бы виновность правителя, и этот способ доказательства не затруднил бы автора, судя по тому, что дельные и благие советы, подаваемые им, о которых он так часто поминает, заключали в себе именно то целесообразное направление, от которого уклонились распорядители. К сожалению, ни одного из таких полезных советов не сообщает автор читателю, а стоило бы ему только высказать одно из тех предостережений, от него исходивших, какими пренебрегли власть имеющие в ущерб и всему краю и затеянному предприятию, чтобы убедить читателя в виновности главного распорядителя Амурского края. Ему не понадобилось бы тогда прибегать к странному способу обвинения — приписывать все ошибки правителя преступному преследованию личных целей.

Когда Д. И. Завалишин говорит, будто, М. С. Корсакову (стр. 90): «Михаил Семенович, что вы наделали, зачем вы обманули людей?» и т. д., тут бы следовало прибавить: «мой совет, которому вы не последовали, заключался в том-то»; а о совете не упоминается, а порицается лишь неисправимо совершившийся факт. Такого рода сотрудничество в амурском деле доступно было всякому забайкальскому жителю и свидетельствует лишь о благодушии и снисходительности губернатора в сношениях своих с поселенцем, находившимся под его надзором.

На стр. 95 читаем: «Допустить, чтобы и это так продолжалось (гибельные неудачи), было нельзя, и вот почему, когда все увещания остались тщетными, Д. И. Завалишин решился раскрыть в печати настоящее положение дел на Амуре».

Дальше говорится (стр. 97): «М. С. Корсаков происками своими и наветами добился удаления Д. И. Завалишина из Читы в Россию, чем лишил себя полезного советника и честного деятеля».

При ограничении свободы устного и печатного слова, искони введенном у нас повсюду, нельзя не дивиться кротости и благодушию правителя, облеченного обширной властию, при тяжелой ответственности перед высшим правительством, дозволившего простому поселенцу осуждать беспощадно изустно и печатно все его мероприятия и тем подрывать его авторитет во всем вверенном ему крае. Ни один ни генерал-губернатор, ни даже губернатор не допустил бы того и далеко не выказал бы такого долготерпения, как М. С. Корсаков.

На той же странице говорится: «После поданного Д. И. З. примера начали и другие доставлять об Амуре правдивые сведения, хотя и не подверглись тем прискорбным последствиям, которым подвергся он».

Из этих слов следует заключить, что едва ли за статьи его удалили из Сибири, тем более, что этой мерой не отнималась у него возможность печатать статьи об Амуре с 1858 до 1881 гг. в продолжение 23 лет, чем он и пользуется по сию пору. К тому же первая статья Д. И. Завалишина появилась в «Морском Сборнике» в 1858 г., а он был выслан из Сибири в Россию в 1864 г.69. Наконец, почему же возвращение из ссылки на родину считается автором прискорбным последствием, тогда как милостивый манифест великодушного царя-освободителя, провозгласившего амнистию в 1856 г., был встречен с радостью и с чувством признательности и любви всеми сосланными декабристами. Г-н Завалишин не оставлял в Сибири ни жены, ни детей, а в России ожидала его родная сестра, почтенная Екатерина Иринарховна, о коей сестры Н. А. и М. А. Бестужевых отзываются с величайшей похвалой, сказывая, что она, не сходясь с братом ни в воззрениях, ни в чувствах, с прискорбием вынуждена была расстаться с ним 70.

Обратимся к разбору писем, выставленных в качестве документов и помещенных Д. И. Завалишиным в октябрьской книге «Русской Старины», изд. 1881 г.

III

Из насчитанных мною более 50 писем — 8 только касаются амурского вопроса (стр. 388). Г-н Тиль, находившийся при ревизоре сенаторе Толстом, благодарит за сообщенные сведения о крае и по разрешению амурского вопроса (стр. 389). Г-н Стадлер сообщает, что генерал-губернатор благодарит за сведения касательно закупки хлеба (стр. 396). Читинский губернатор, уволенный от должности по распоряжению генерал-губернатора, в письме к сестре автора осуждает действия Н. Н. Муравьева и порицает его личность. Свидетельство его нельзя считать беспристрастным. Он напоминает о записке, посланной автором сенатору Толстому о приобретении устьев Амура, а вслед затем посланной генерал-губернатору (стр. 399). Полковник Савич проклинает житье на Амуре и неодобрительно отзывается о начальстве (стр. 412). М. А. Бестужев сообщает о беседе, состоявшейся у ген.-губернатора, в которой М. А. Б. отстаивал необходимость приобретения южных портов, на которое решался еще ген.-губернатор (стр. 417). Ген.-адъютант Сколков, лично ознакомившись с положением края, убеждается в справедливости сказанного о нем автором статей. Письмо это свидетельствует о том, что г. Сколков нашел положение края неудовлетворительным, но нисколько не подтверждает резких обвинений автором Н. Н. Муравьева.

Кроме писем указывается на свидетельство г. Сгибнева в статье, помещенной им в «Древней и новой России», содержание коей не сообщается (стр. 391). Выставлено также личное мнение какого-то англичанина Равенштейна, которое нельзя нисколько признать документом.

29 писем не имеют никакого отношения к амурскому вопросу.

Чтобы убедиться, как мало представляет интереса для читателей содержание их, стоит взять любое из них на выдержку.

Такой-то просит об отводе места для постройки лавки или дома (стр. 391). Нерчинский исправник пишет: «Ген.-губернатор очень доволен вами» (стр. 389). Советник Щапов просит возвращения своей записки о лесах (стр. 391). Жена градоначальника Ребиндера просит прислать врача, чтобы помочь мужу, которого разбили лошади по выезде из Читы (стр. 393). Калугина благодарит за предложение принять на его попечение двух сирот (стр. 393). Дело похвальное, но как не вспомнил автор евангельского стиха: «Егда убо твориши милостыню, не воструби пред собою, яко же лицемеры творят». Е. А. Бестужева благодарит за гостеприимство, оказанное брату ее Михаилу. Есть письма, содержание коих вовсе не выставлено. Значится только: «Мой добрый Дмитрий Иринархович» (стр. 394). В другом: "Будьте мне благодетелем (стр. 394). Два письма М. К. Кюхельбекера и Ив. Ив. Пущина (стр. 395): удивляются нерасположению к нему генерал-губернатора после (похвального его отзыва о нем. Ф. Н. Львов, удаленный из Иркутска генерал-губернатором, осуждает направление, данное делу о дуэли (стр. 404). Ф. В. Чижов предлагает автору вознаграждение за помещение статьи в его журнале (стр. 407). Адмирал Матюшкин отсылает ему статью, не принятую с напечатанию в «Морском Сборнике» (стр. 408). Поэт В. К. Кюхельбекер осыпает автора комплиментами (стр. 388).

Из 16 хвалебных писем по случаю напечатанных статей об Амуре надо заметить 6 писем генерала П. К. Меньшова, издателя «Русского Инвалида» и «Военного Сборника». В них говорится о записке г. Будагосского, поданной военному министру о состоянии Амурского края по сведениям, доставленным г. Завалишиным. Записка сообщена была Корсакову для прочтения и ответа. Надо полагать, что министр признал оправдательное пояснение Корсакова удовлетворительным и что записка, составленная Будагосским, не повредила Корсакову во мнении ни министра, ни высшего правительства, сохранивших за ним управление обширного края.

Ни одного из этих писем нельзя признать документом, подтверждающим выставленные факты, осуждающие графа Н. Н. Муравьева-Амурского и М. С. Корсакова, заслуживших общее уважение и любовь многих.

Затем следуют пояснения автора, приложенные к письмам (стр. 387). Уездный учитель Мордвинов пользовался его наставлениями и находился под влиянием его примера (стр. 389). Командир казачьего батальона получал от автора наставления, как он должен действовать для пользы службы и проч. (стр. 390). Н. А. Бестужев убежден был, что никакие личные отношения не могут заставить Д. И. Завалишина уклониться от справедливости (стр. 391). «Он безвозмездно исправлял должность офицера генерального штаба по съемкам и составлению карты путей сообщения, по составлению плана города; землемера по распланировке города и отвода земель; архитектора по постройке казенных зданий; медика по надзору за тифозными госпиталями, по пособию жителям собственными лекарствами; советника, мирового посредника, учителя и пр.» (стр. 392). Военный губернатор во время своих отлучек поручал Д. И. Завалишину главный надзор и распоряжение по управлению; ему предоставлено было получать все бумаги и письма, адресованные в руки губернатора; ему же оставлялись и все важные дела «для высылки, куда потребуется» (стр. 393). «Все, кто имел какую нужду в помощи, в содействии, в ходатайстве, обращались к автору» (стр. 397). «Корсаков, заменивший Запольского, просил Завалишина оказывать ему такое же содействие, как и его предшественнику, и не исполнил распоряжения ген.-губернатора о перемещении автора из Читы в Минусинск» (стр. 400). Был ли ему признателен г. Завалишин? Автор сознает, «что полковник Савич был в праве назвать предпринятое им раскрытие правды святым делом и подвигом». На странице 418 значится: «Покойный митрополит Филарет и архиепископ Леонид советовались с г. Завалишиным по сибирским и другим делам, как имеются тому письменные свидетельства». Жаль, что они не приложены к документам 69.

Возвращаясь к письмам с похвальными отзывами, следует приписать эти похвалы разнородным причинам. О дальной восточной окраине много интересовалась читающая публика и жадно и без разбора глотала доходившие до нее оттуда вести, что подтверждается письмами двух журнальных редакторов. К тому же резкая и страстная критика, особенно касательно действий высокопоставленного лица, приходится людям более по сердцу, чем докучливый панегирик; ценилось также и литературное достоинство статей; но злорадство, высказывающееся во многих похвальных отзывах, наводит на мысль, что обличительные статьи автора одобрялись небеспристрастными читателями. Известно, что лицу, пользующемуся широкой властью, трудно избегнуть недовольства и вражды, тем более, что граф Амурский строго преследовал лихоимство и казнокрадство, закоренелые у нас язвы, также и недобросовестное исполнение должности, не разбирая, мелкий ли чиновник или губернатор признавался ненадежным. Если к этому прибавить, что он пользовался доверием и особой милостью императора Николая и быстро достиг высокого поста, то безошибочно предположить «южно, что он тем возбудил и недоброжелательство и зависть тех, которых опередил на Служебном ристалище. Не мало также одобрителей доставила автору кажущаяся отвага, с которой простой поселенец выступает поборником правды в состязание с могучим правителем края. Но кто имел случай удостовериться в редкой терпимости, добродушии и мягкосердии того правителя, тот особенного подвига не признает в этой борьбе.

Обратимся к рассказу самого автора. Граф Амурский приказал будто перевезти его на поселение в Минусинский округ, прозванный сибирской Италиею, и местный губернатор предписание оставил без исполнения. Тут следует заключить одно яз двух: или со стороны ген.-губернатора было лишь угрожающее предостережение или ходатайство Корсакова об оставлении автора в Чите было уважено генерал-губернатором.

Так ли поступают у нас обыкновенно генерал-губернаторы? Например, кн. П. Д. Горчаков выслал почтенного и уважаемого (барона) В. И. Штейнгейля из губернского города Тобольска, где он обзавелся хозяйством, в жалкий уездный город Тару за то только, что дошло до его сведения, будто В. И. Штейнгель, уступив просьбе губернатора Ладыженского, неопровержимо отстаивал мнение губернатора по какому-то уголовному делу, несогласное со взглядом по этому предмету, изложенным заранее князем Горчаковым 70.

IV

Многие из наших товарищей, не знавшие лично графа Амурского, столько о нем слышали лестных отзывов от генерала Я. Д. Казимирского, высоко ценившего как умственные, так и душевные его качества, равно от наших товарищей, долго проживших в Иркутске, также и от поселенцев наших города Ялуторовска, где он проездом в Петербург и обратно всегда несколько часов останавливался и с ними беседовал; знают его как умного и очень доброго человека.

Ялуторовскую колонию составляли тогда: М. И. Муравьев-Апостол. И. Д. Якушкин, Ив. Ив. Пущин, Е. П. Оболенский, Н. В. Басаргин и В. К. Тизенгаузен.

Николай Николаевич останавливался всегда у И. И. Пущина и просил оповестить своих товарищей о его прибытии, желая в кругу их провести несколько досужных часов 71. Тут он раз отозвался с похвалой о Д. И. Завалишине, сведениями коего о Забайкальском крае пришлось ему воспользоваться. Причина, заставившая впоследствии гр. Муравьева-Амурского не доверять более г. Завалишину, без сомнения последнему известна.

Чтоб убедиться, насколько обхождение с политическими ссыльными было гуманнее и мягче в Восточной Сибири, чем в Западной, стоит вспомнить о горькой судьбе, доставшейся в удел Достоевскому и Дурову, сосланным в Омск по делу Петрашевского, где они много лет несказанно томились в арестантской роте, прозванной „мертвым домом“ в повести страдальца-поэта, когда в то же время Петрашевский с товарищами жил» на свободе в Иркутске.

Як. Дм. Казимирский рассказывал в Ялуторовске, что он сидел у ген.-губернатора, когда доложили о прибытии в Иркутск Петрашевского с товарищами. Николай Николаевич тотчас же просил генерала Казимирского навестить их и осведомиться, не нуждаются ли они в чем. Они объявили, что ни в чем не нуждаются; но когда Як. Дм. стал настаивать и, заметив, что продолжительное заключение и затем следование их по этапам вдоль всей Сибири подвергли их многим лишениям, спросил их, не пожелают ли они чего, — Ник. Александр. Спешнев (ум. 1882 г.), поблагодарив его за милостивое к ним внимание, признался, что бутылка лафиту доставила бы ему большое удовольствие. Узнав об этом, Николай Николаевич приказал немедленно отнести им несколько сохранившихся у него бутылок этого вина 72. М. А. Бестужев упоминает в своих записках о доносе губернатора Пятницкого на Н. Н. Муравьева по случаю дружеских отношений его с декабристами. Пятницкий думал ему мстить за то, что Н. Н. по весьма уважительным причинам удалил его от управления губерниею, чему подвергся также и г. Зорин, которого для пользы службы не пощадил, хотя последний был ему товарищем по Пажескому Корпусу. Государь показал донос Н. Н. Муравьеву, потребовав у него объяснения. Н. Н., засвидетельствовав о безупречном поведении декабристов, доложил царю, что он считал по совести долгом облегчить тягостное их положение, на что государь сказал ему: «Спасибо, ты меня понял». И когда затем государь повелел выключить г. Пятницкого из службы за злостный донос. Николай Николаевич вымолил у царя сохранение за ним прав на получение пенсии 73.

В тех же Записках М. А. Бестужева («Русская Старина», 1881 г.) мы видим, что он, брат его Николай и другие декабристы, с разрешения ген.-губернатора свободно разъезжали по всей Восточной Сибири и проживали подолгу то в Иркутске, то в Кяхте, то в других городах, тогда как в Западной Сибири М. И. Муравьев-Апостол год целый не мог выпросить дозволения съездить в Тобольск для излечения от болезни 74. Удалось, наконец, г. Толстому, адъютанту князя, бывшему случайно очевидцем страшного приступа мучительного недуга, разжалобить ген.-губернатора и добиться его согласия на поездку М. И. Муравьева в Тобольск75. При этом нельзя сказать, чтоб князь. П. Д. Горчаков был злой человек; но он, как истый чиновник, берег себя и страшился всякой ответственности. Раз две из наших дам Н. Д. фон-Визина и Ж. А. Муравьева, проживавшие в Тобольске, вздумали проведать товарищей наших в Ялуторовске. Узнав об этой отлучке, ген.-губернатор счел долгом известить о ней III отделение, из которого последовало строгое внушение путешественницам 76.

Все эти факты привожу в доказательство тому, как мало оправдывается ненависть против Н. Н. Муравьева, высказавшаяся в разбираемой статье. Да позволит мне Д. И. Завалишин, глубоко изучивший библию при переводе ее на русский язык, напомнить ему слова св. Иоанна-евангелиста: «Всяк, ненавидяй брата своего, человекоубийца есть» (Посл. I, гл. 3, стр. 13).

При чтении разбираемой статьи, беспощадно и так опрометчиво порицающей все распоряжения, касающиеся приобретения и заселения Приамурского края, притом же нисколько не знакомящей читателя ни с ходом этого исторического события, ни с представившимися препятствиями, ни с бывшими налицо средствами для преодоления их, ни с планом, какого следовало бы держаться для избежания описываемых неудач, — естественно возникает вопрос: что могло побудить автора к составлению такого странного обвинительного акта против лиц, или удалившихся от общественного поприща, или сошедших уже в могилу, тем более, что об этом предмете, по его же уверению (стр. 405), «писано им было огромное число статей для пояснения амурского дела», так что настоящая статья — не что иное как извлечение из предыдущих, и не сообщает ничего нового. Автора побудило будто бы к печатанию этой статьи (стр. 75) желание ознакомить публику с неизвестными ей важными документами и доставить притом некоторые указания, полезные для настоящего времени. Но ни документов -не оказалось налицо, как мы в том убедились, ни указаний полезных не отыскали в огульном осуждении всего совершившегося предприятия.

Итак, что же могло побудить автора к напечатанию статьи? Неужели одна злоба против человека, который не только не причинил ему зла, но которому он многим обязан? Если б граф Амурский не отозвался бы с похвалой о нем читинскому губернатору г. Запольскому при открытии новой области и не посоветовал бы ему сблизиться с автором, чтобы воспользоваться сведениями старожила о вверяемом ему крае, ему не пришлось бы разыгрывать такую видную административную роль в губернии, столь льстившую его самолюбию. Когда бы г. Завалишин не стал приобретенным доверием кичиться и высказывать перед всеми, какою силою пользуется у губернатора, и тем не возбудил бы неудовольствия местных чиновников, жалобы коих дошли до Иркутска, а келейно бы употребил влияние свое на пользу края, тогда и г. Запольский сохранил бы свое место, и его не подумали бы удалить из Читы. Со сменою г. Запольского и назначением вместо него М. С. Корсакова прекратилась административная деятельность г. Завалишина и вместе с тем почет, каким он пользовался между читинскими обывателями, и вот чего он не может простить графу Амурскому даже по истечении тридцати лет, находясь сам в преклонных летах и как бы на пороге загробной жизни. Грустное явление, да вразумит и помилует его господь! Для графа же Амурского, сошедшего в могилу, пробил час вечности; все земное уже чуждо ему, до него не достигают ни злоба, ни слава мирская, но земное его поприще не пройдет бесследно. Против его врагов за него заступится признательное потомство, чему порукой служит открытая ныне подписка на сооружение памятника в городе Благовещенске в ознаменование оказанной им великой заслуги отечеству.

V

Перейдем к разбору статьи Д. И. Завалишина под заглавием «Декабристы в Чите и Петровском» {В рукописи было: «Помещенные в октябрьской и ноябрьской книжках „Русской Старины“ 1881 г. записки Д. И. Завалишина без сомнения поразили многих из читающей публики. Всякому невольно бросилось в глаза неслыханное самовосхваление автора, при беспощадном порицания лиц, стяжавших громкое имя на поприще государственной службы и оставивших по себе благодарную память в отдаленном, бывшем в их управлении крае».

Печатная редакция фразы принадлежит Свистунову, зачеркнувшему приведенный текст и написавшему: «Не знаю, почему вздумалось автору предпослать своему повествованию такое напыщенное вступление, будто готовился он писать эпическую поэму, а в сущности рассказ свойства весьма прозаического. Не сам ли автор говорит, что все напускное, фальшивое, ходульное никогда не выдерживало испытания».

Следующий абзац в рукописи отсутствует.}.

Пока Тайное общество, мечтая о благе отечества и не щадя себя, стремилось к недосягаемой его цели, подвергаясь притом всем случайностям опасного и тернистого пути, тут была еще своя доля поэзии, как и во всяком отважном, хотя и неразумном порыве юношеской души; но с опущением занавеса после завершившейся кровавой драмы наступил период обыденной прозы. Тюрьма положила конец всему прошлому и открыла для нас новую жизнь. Пришлось учиться терпению, распознать свою немощь, отогнать от себя все призраки, волнующие душу, и приняться за какой-либо труд, способный оказать пользу или самому себе, или кому-либо из ближних. Многие, признав суету мирскую, обратились к изучению божественного откровения, сделались истинными христианами, отринув всякую гордыню, и со смирением и любовию покорились воле божией, пославшей испытание им на благо.

Не одного также читателя возмутило порицание автором товарищей по заключению, с которыми он провел 12 лет и на которых старается набросить тень, вопреки вышедших в свет записок некоторых соузников. Не так бы следовало отнестись к обществу, которому автор многим обязан и, кажется, кроме благодарности не должен бы питать другого чувства. Наконец поразит всякого исчисление громадных умственных его трудов: изучение 13 языков, кроме латинского и греческого и даже еврейского со всеми его наречиями, перевод библии с еврейского, изучение в подлинниках отцов церкви и греческих богослужебных книг. При чем автор не оставляет занятий высшей математикой, астрономией, механикой и проч.; считает своей обязанностию неослабно заниматься для приобретения все больших и больших знаний по всем частям. Мало того, успевает еще уделять время на дела общественные: он созидает, он руководит, он направляет, он наблюдает и пр. Все это не могло не привести некоторых к сомнению, а в более опытных возбудило подозрение в возможности и действительности повествуемых автором чудес.

Но для тех, кто провел с ним многие годы под одной кровлей каземата и имел случай ближе изучить его характер, многое, необъяснимое в рассказе о таких гигантских подвигах, становится ясным и логично последовательным.

Чтобы дать и читателю ключ к пониманию и оценке всего чудесного, постараюсь познакомить его с автором и его нравственной личностью. Материалом для этого послужат официальные документы, записки товарищей, личные заявления живых и, наконец, мои собственные девятилетние наблюдения.

Еще ребенком Д. И. Завалишин, читая священное писание, имел таинственные откровения, назначавшие его для восстановления истины. В Морском кадетском корпусе автор кончает курс 16-летним юношей; из этого можно заключить, что природа щедро наградила его способностями и счастливою памятью. Об успешном окончании курса свидетельствует заявление автора, что его пригласили для чтения лекций в высшем классе только что оставленного корпуса по весьма серьезным предметам: высшей математике, астрономии, механике и теории высшего морского искусства.

Это заявление, впрочем, несколько сомнительно. Товарищ автора А. П. Беляев, окончивший курс Морского корпуса годом позже, лекций его не слушал. Следовательно, в 1820 г. автор не мог быть преподавателем, а крейсер под начальством капитана Лазарева (впоследствии знаменитого адмирала и творца Черноморского флота) в этом же году ушел в кругосветное плавание. В числе других способных офицеров назначен был на этот крейсер и мичман Завалишин.

Бывшие в малолетстве таинственные откровения, успехи в школе и очень ранние по службе вскружили голову молодому человеку, развив до последней степени самонадеянность, и без того свойственную этому возрасту. Несбыточные фантазии возникают одна за другой в его воспаленном воображении. Он не довольствуется скромной ролью наблюдателя и не пользуется путешествием для приобретения положительных знаний. Свои фантазии он приводит в исполнение, замыслив учредить Орден восстановления.

«Сперва, — говорит он, — я полагал целью одно торжество истин веры; после, быв в Англии и Калифорнии, присоединил к сему и виды политические, хотел произвести в Испании контрреволюцию без войны; хотел также для основания республиканских правительств вне Европы стараться вывезти из сей части света тех людей беспокойного ума, которые желают перемен и смятении.

Судьба последних двух скромных проектов молодого мичмана неизвестна. Статуты же таинственного Вселенского ордена восстановления были написаны наподобие мальтийских, и автор просил разрешения по начальству представить их лично императору Александру I. Разрешение прибыть в Петербург последовало. Этот первый успех осуществления замыслов и был причиной погибели автора. Из Охотска через Сибирь молодой мичман спешит в Петербург с своим проектом, долженствующим переработать человечество. Поднесен проект Александру I, который выслушивает его, хвалит составителя за усердие, но плана не принимает, „что меня крайне огорчило“. Этот первый удар самолюбию был причиной крутого поворота его на опасный путь.

Зная о существовании тайных противоправительственных обществ, молодой огорченный мичман начинает искать сближения с членами их. Переделывает статуты своего непринятого государем Ордена в духе противоположном и выдает их как устав существующего „Ордена восстановления“, членами которого состоят по его словам важнейшие люди разных государств, стремящиеся к преобразованию всех правительств в Европе и Америке. Говорит противоправительственные речи и пишет стихи на государя. Употребляет все усилия, чтобы навербовать рыцарей в свой Орден, но увлекает только двух братьев А. П. и П. П. Беляевых. Собственноручное показание его имеет несколько другой характер, почему я его и выпишу из донесения следственной комиссии 1826 г. Это тем более необходимо, что наказания писались в каземате, куда доставлялись вопросные пункты, бумага и письменные принадлежности. Полное одиночество и возможность писать ответы неопределенное время позволяли писать, строго обдумавши ответ и взвесивши каждое слово. Вот как говорит Д. И. Завалишин: „Вскоре затем (т. е. по представлении плана Ордена Александру I), имев несчастие войти в связь с сим коварным злодеем Рылеевым, я узнал, что есть тайное общество, враждебное правительству, и решился было донести о том, но государь был в Варшаве, а я по глупой гордости хотел все открыть ему без посредников. Между тем старался изведать более о тайном обществе через других и для сего дозволил себе несогласные с моими чувствами и видами слова, обратившиеся ныне к моей погибели. Я говорил, что Орден восстановления существует, показывал статуты, не те, которые представлял покойному государю, а другие и в другом духе, мною же нарочно для сего сочиненные. Но, обманывая других, сам сделался жертвой обмана; мой собственный образ мыслей начал изменяться, сердце тускнело, а я не замечал в нем пятен, наконец стал уверять себя и поверил, что намерения Рылеева могли быть чистые, что во всяком случае позорно быть доносителем“.