Поездка в Окинский караул

Front matter

Байкальские горы. — Падь р. Култушной. — Илчи. — Предположения о первоначальном направлении Иркута. — Торская котловина. — Обнажения на Бычьей горе

Лавовые холмы и кратер на р. Талой. — Присутствие шлаков. — Устье пади р. Жемчуга, склоны Саяна. — Следы размывов

Церковь. — Следы крепости. — Жители; несколько слов о казаках, крестьянах и ясачных. Превосходство последних. — «Вновь зачисленные» и купцы. — Хлебопашество, промыслы и торговля

ПОЕЗДКА В ОКИНСКИЙ КАРАУЛ

Записки Сибирского отделения Императорского Русского географического об-ва. 1867. Кн. 9/10.

В прошлом году в «Северной пчеле» появилось известие о замечательных водопадах на р. Оке, впоследствии подхваченное и другими журналами. Корреспондент положительно обозначал место водопадов (близь Окинского караула), утверждал, что один из них должен превзойти все водопады в мире, так как вода падает с высоты, может быть, 100 саж. в Оку, и прибавлял, что даже рисунки этого замечательного водопада были сообщены г. Черепановым в «Иллюстрацию», но неизвестно почему не напечатаны.

Сибирскому Отделу [Русского Географического общества] желательно было узнать, действительно ли так велик этот водопад, и потому мне было поручено отправиться в Окинский караул, измерить высоту падения воды в Окинских водопадах и составить подробное их описание. Вместе с тем мне поручалось осмотреть и срисовать надписи на береговых утесах Оки, о которых сообщал один из наших сочленов М. А. Таскин.

С этою целью я отправился в Окинский караул, полагая провести в разъездах около 1½ месяцев, и, если окажется возможным, возвратится в Иркутск не по долине Иркута чрез Тункинский край, а по долине Оки до Зиминской станции, и потом по московскому тракту.

Проезжая по стране, не довольно хорошо известной, именно через Тункинский край, я старался вглядываться повнимательнее в то, что могло представиться интересного во время моих довольно быстрых переездов, и здесь сообщу то, что мне удалось заметить почти на лету, вдобавок еще при моих ограниченных познаниях в естественных науках.

Сделавши эту необходимую оговорку о характере предлагаемой статьи, перехожу к замечаниям, сделанным мною на пути в Тункинский край.

I. От Иркутска до Тунки

I. ОТ ИРКУТСКА ДО ТУНКИ

| ==== Байкальские горы. — Падь р. Култушной. — Илчи. — Предположения о первоначальном направлении Иркута. — Торская котловина. — Обнажения на Бычьей горе

После холмистой местности и луговых равнин, где преобладают песчаники и раскинуты деревни: Максимовщина, Баклаши и др., жители которых живут хлебопашеством, сбытом пеньки, овощей и проч., как и во всех подгородных деревнях, едущий в Тункинский край углубляется более и более в холмистую и далее гористую страну, где видит сперва обнажения преимущественно известняков и древнего красного песчаника, и среди которой на берегах Иркута из гор выказывается деревня Моты. Хлебопашество уже идет плоховато, случается по временам, что хлеб гибнет от морозов, и население приискало себе средства пропитания в лесах, покрывающих все окрестные горы. Лес плавится в Иркутск, где находит себе выгодный сбыт при постоянных постройках в городе.

Но за Мотами до Култука вы углубляетесь уже в совершенно гористую страну Байкальских гор. Тут вы уже не встречаете мощных пластов аллувиальных формаций, а находите их только образующимися на дне узких горных долин. Горы высоки, подъемы круты, пади узки и на дне их шумят горные ручьи. Только вблизи Мот вслед за древними красными песчаниками попадается еще глинистый сланец, но плотного слитного сложения, подвергнувшийся действию метаморфизма и делящийся на ромбоидальные куски, равно как и все остальные слоистые, но метаморфизованные породы, попадающиеся за Мотами. Далее уже видите только гнейсы, прорезанные гранитами, сиенитами и жилами белого и серого кварца, и в одном только месте — роговообманковый сланец. Гнейсы все могут отчетливо делиться на параллельные слои из чистых кварцевых зерен вперемежку с зернами желтоватого полевого шпата и листочками слюды. Граниты чрезвычайно разнообразны, начиная от крупнозернистой смеси темно-красного полевого шпата в смеси с дымчатым кварцем и редкими следами слюды, и кончая самым мелкокристаллическим гранитом, изобилующим слюдою.

Эти гнейсы, вперемежку с гранитами и жилами кварца, тянутся вплоть до Култука; они занимают огромное пространство, так как простираются и по берегам Иркута верст на двенадцать от Куликова ключа до р. Зазари, а здесь по Тункинскому тракту встречаются повсеместно на протяжении 30 верст.

По этим горам, на которых так трудно поддерживать дорогу, так как горные ручьи ворочают громадные массы каменьев и деревья, преимущественно растет лиственница и образует непроходимые чащи, покрывающие каменисто-мшистые вершины высоких гор, а вблизи берегов Байкала путника охватывает холодный ветер, который объясняет, почему еще 14 мая вблизи Култука можно встретить багульник в цвету.

Из Култука мы направились по пади речки Культушной в Тунку. Падь широка и болотиста, везде под ногами сочится вода, а хребты по берегам р. Культушной представляют обнажения сперва кремнистого сланца, очень плотного мелкокристаллического сложения, темно-серого цвета, и глинисто-известняковистого сланца, серовато-зеленого цвета. Затем переваливают через невысокий хребтик в падь ключа Ильчи.

Здесь я на несколько времени остановлю внимание читателя: Меглицкий сделал предположение и подтвердил его фактами, что некогда истоки Нижней Ангары были вовсе не в Байкале, а в вершинах Иркута, т. е., собственно говоря, ветви Ангары от Байкала до Иркутска и не существовало, а тут протекал ключ, составлявший приток Иркута и имевший свою вершину возле Байкала на северо-западном склоне Байкальских гор. Впоследствии этот ключ, как почти всегда бывает, постепенно отступал в своих вершинах, промывал узкую гряду гор, отделявших его от озера; с другой стороны сюда присоединилось размывное действие Байкальских вод, и тут образовался прорыв, давший исток водам озера. Но относительно преобразований в направлении, которому мог подвергнуться Иркут, является еще одно предположение: не впадал ли он некогда, гораздо раньше образования Байкальского истока Ангары, прямо в Байкал прежде, чем промыл себе русло в Ильчинско-Мотском ущелье? На этот вопрос наводят следующие обстоятельства.

1) Неестественный поворот Иркута почти назад от того места, где в него впадает Ильча. При этом нужно заметить, что, вступая в ущелье, которое начинается от устья Ильчи, Иркут промывает себе русло среди очень твердых гнейсов. Г. Бакшевич объясняет это обстоятельство тем, что тут Иркут направился по готовой трещине между отрогами Тункинских Альпов и отрогами Хамар-Дабана; но что оба берега Иркута составляют отроги одной и той же цепи, более чем вероятно, судя по тому, что в этом ущельи на обоих берегах встречаются буквально одни и те же породы, повторяющиеся в том же самом порядке на обоих берегах. И, судя по двойному изгибу, делаемому тут Иркутом, можно предполагать, что, напротив, того, его воды сперва с большим трудом пробивали себе путь среди гнейсов, гранитов, диоритов, и только далее встретили более мягкую породу — известняки.

2) Присутствие крупной гальки, гранитов, гнейсов и других кристаллических сланцев на водораздельном хребте между двумя Ильчинскими ключиками, из которых один течет в Иркут, а другой — в Культушную. По определению г. Бакшевича, высота этого водораздельного кряжа составляет не более 8 метров (около 4 саж.) над уровнем Иркута при устье Ильчи; следовательно, полагая для Иркута падение от Тибельти по 3 метра (10 ф.) на версту, для устья Ильчи получим 390 мет. (1280 ф.), а для водораздельного хребтика — 396 метров (1300 ф.). — Между тем, по определению г. Штубендорфа, высота его определена в 2258 футов. Такая громадная разница могла произойти, по-видимому, только оттого, что г. Штубендорф называет водораздельным то место, где дорога пересекает этот хребтик. Между тем оказывается, что седловина, т. е. низшая точка этого хребтика в вершине Ильчи, находится правее (если ехать из Култука), в версте или даже двух от дороги, и на самой дороге видно, что туда идет покатость. Этим только и может быть объяснено противоречие между показаниями г. Бакшевича и Штубендорфа, которые едва ли могли бы дойти до таких несходных результатов для одной и той же точки.

3) Обнажения у горы Синюшкиной (в 3-4 верстах от Култука), где размыта водою очень крепкая порода — кремнистый сланец, находятся на такой высоте (около 9 метров, 4½ саж.), куда воды речки Культушной не могли достигнуть, потому что это ничтожный ручеек, питающийся водою из болот очень низенького хребтика. Правда, Меглицкий открывал многие следы размывов на прибрежных утесах Байкала на высоте от 18-20 ф. над теперешним уровнем озера, которые объяснял понижением уровня Байкала, а болотистость пади тоже объяснял тем, что в ней некогда стояла вода Байкала во время высшего стояния его вод. Конечно, трудно было объяснить наполнение этой пади толстым и ровным слоем аллувиальных образований, осадками из вод самого озера, если бы в этом месте не впадало в него какой-нибудь речки. Но стоит вспомнить силу прибоя в Байкале, способную нагромождать громадные количества гальки даже после одной бури. Что же могло образоваться в течение длинного периода? Само собою тогда труднообъяснимо присутствие палеонтологических остатков, замеченное Меглицким.

4) Болотистость водораздельного кряжа и пади рч. Культушной и то обстоятельство, что Иркут, который успел выше промыть себе широкое русло среди гнейсов, гранитов, лавы, промыл себе только такое узкое порожистое ущелье от Ильчи до Мот в тех же гнейсах и известняках.

Все это, конечно, данные и рассуждения, недостаточные для решения рассматриваемого вопроса, но, располагая недостаточным количеством времени, отправляясь совсем за другим делом, наконец, расчитывая повнимательнее изучить местность на обратном пути, так как я почти не надеялся попасть Окою на Московский тракт, я не обратил достаточного внимания на местность и не могу представить нужных фактов; но весьма желательно бы было, чтобы будущие исследователи решили вопрос, на который я решаюсь только обратить их внимание. Для этого, конечно, необходимо будет точнее измерить высоту водораздела между Ильчами, изучить строение почвы в этом месте, положение осадков Иркута, т. е. не изменили ли они своего горизонтального положения от возможного поднятия этого хребтика и в таком случае постараться определить высоту обнажений в Синюшкиной горе над уровнем Байкала, и главным образом исследовать состав аллувиального наноса в пади рч. Культушной, т. е. есть ли в нем породы, встречающиеся в виде гальки в Иркуте (лавы), и речной ли это нанос, или образовавшийся от прибоя волн при постепенном отступлении Байкала. Скорее же всего приведет к решению этого вопроса изучение самого водораздела.

Исследование этого вопроса, быть может, даже покажет нам общее поднятие Байкальских гор вдоль северо-западного берега и убедит, что сила, поднявшая на высоту 5000 ф. пласты конгломерата вдоль западного берега, еще доныне не прекратила своего действия.

Но, оставляя область ничем не доказанных предположений, перехожу снова к своим путевым заметкам.

Переваливши через хребет между Ильчей и Большой Быстрой, где я встретил лишь граниты, вы спускаетесь к Быстрой, которая недаром заслужила свое название. Если только в хребтах выпадут дожди, то она невероятно скоро прибывает: ночуя на берегу ее, я видел, как прибывала вода, как она на моих глазах в несколько часов, остававшихся до вечера, прибыла на 1½ метра (около 2½ арш.) и к рассвету сбыла с такою же скоростью. Проехавши водораздельный хребет между Большой и Малой Быстрой, состоящий из сероватого мелкокристаллического известняка, поднимаясь с одного хребтика на другой, вы въезжаете в лесистую местность мешанных лесов, изрезанную оврагами и падями. Наконец, вы добираетесь до Торской котловины, где извивается и разбивается на несколько проток плавно текущий Иркут, и вы разом переноситесь в совершенно новую область. Перед вами совершенно ровная котловина, в 8-6 верст шириною и около 20 верст длины, составленная из наносов Иркута — из очень мелкой гальки и крупного песку, несомненно, доказывающая свое озерное происхождение в подтверждение и без того общеизвестного факта, что большая часть горных речек всегда образуется этим путем. К югу идут волнистые, пологие предгорья Саяна, а к северу открывается тут уже красивая картина, начинаясь острою коническою сопкою, идет к западу ряд гольцов, с голыми скатами, покрытыми лишь россыпями, с глубоко изборожденными, резко зазубренными вершинами и глубокими морщинами, в которых белеют или сереют, смотря по переливам тени, глубокие еще снега.

А тут расстилается совсем иная жизнь: вместо больших глубоких падей и кристаллических сланцев является степь и гладкая поверхность наносного образования; после темных, низких, корявых лиственниц и кедров, утомлявших взгляд в окрестностях Култука, является рослая береза, толстая раскидистая сосна; после трудовой жизни байкальского рыбака или промышленника является спокойная, ленивая, тупая жизнь бурята, ламы; является степная дума, является и хлебопашество, но пока у бурят в самых ничтожных размерах. Переход поразительно резок, потому что почти разом переносит вас в страну скотоводства, где есть богачи, имеющие до 1000 голов разного скота. Конечно, где есть условия для такого скотоводства и нет под боком русских, которые на деле показывали бы выгоды хлебопашества, там оно идет у бурят довольно плохо, и немудрено, что Торские братские пашут по тридцати человек в одном поле, в то время, как их соседи Тункинские братские засевают по 5, даже по 10 десятин. Впрочем, об них после.

От Торской ст. до Тунки, перебравшись через Иркут, где буряты перевозят на карбазе, по обыкновению очень неловко управляясь на воде, вы поднимаетесь на отроги гор левого берега Иркута. Тут только в одном месте при подъеме на Бычью гору приходится видеть обнажения. Сперва представляется роговообманковый сланец с очень ясными наслоениями, идущими вперемежку с тонкими пластами крупнокристаллического кварца. Затем, поднимаясь выше, вы встречаете гнейс, очень плотного мелкокристаллического сложения, состоящий из желтого полевого шпата и белого кварца с редкими листочками слюды. Эти пласты падают к югу ближе к подошве под углом в 40°, а выше — под углом до 70°. Эти породы прорезаны жилами белого молочного кварца и белого камня весьма кварцеватого. Напластование гнейсов, слегка обозначающееся в самом строении породы по расположению листочков слюды, заметно преимущественно по параллельным жилам кварца, а то эта порода по строению вполне могла бы быть отнесена к гранитам. Вслед за этим гнейсом идет другой, с более ясными следами напластований и железистый, падающий в долину Иркута (к югу) под углом около 70°. Далее не было видно обнажений, пока мы не стали спускаться с хребта к западу в падь речки Яловки, изобилующей слюдою. Тут можно проследить с полверсты к западу диорит, мелкокристаллического, очень плотного сложения, испещренный тонкими прожилками более крупнозернистого кварца. Затем вы въезжаете уже в страну озерных осадков, состоящих из горизонтальных пластов красноватой глины, крупного песка и очень мелкой гальки, и страну вулканической деятельности.

II. Тункинская котловина

II. ТУНКИНСКАЯ КОТЛОВИНА

| | ==== Лавовые холмы и кратер на р. Талой. — Присутствие шлаков. — Устье пади р. Жемчуга, склоны Саяна. — Следы размывов

Тут на ровной гладкой поверхности Тункинской равнины возвышается к северо-западу и западу от Тунки несколько овальных лавовых холмов, вышиною от 15 до 20 саж., идущих от Талой к северо-западу, а затем — вдоль подножия Тункинских гольцов. Происхождение этих холмов г. Бакшевич объясняет выходом лавы из трещин, а г. Меглицкий прямо называет тот холм, на котором построена дер. Талая, кратером. Действительно, судя по форме холма, можно считать его кратером, в особенности если вспомнить углубление на его вершине и слова жителей, которые говорят, что прежде тут была гораздо более глубокая впадина, кончавшаяся отверстием, которого дна не могли достать.

В настоящее время отверстие засыпалось и только присутствие вулканических шлаков подтверждает, что этот овальный холм из пенистой лавы, покрытой железистым окислом и пузыристой на поверхности, действительно есть кратер. Я спускался в пещеру, находящуюся в холме, в стороне от воронкообразной впадины. Спустившись узкою трубою в пещерку не более 4 кв. метров (около 50 кв. фут.) и привязавши свое туловище к веревке, я спустился из первой маленькой пещеры узкою трубою по ледяной накипи в нижнюю залу. Лед обратился в фирн, и нога, скользящая по нем, по крутой плоскости его падения, лишь изредка встречает выдающиеся острые каменья лавы. Нижний зал невелик: от 12 до 15 шагов длины и 10 ширины, высота 3 саж.; стены, равно и пол, состоят из пемзовидной лавы, покрытой известковыми натеками; дно пещеры загромождено огромными обломками той же породы. Вообще эта пещера одна из тех, которые так часто встречаются в лавах, и не имеет особого интереса, кроме того, что дает возможность изучить внутреннее строение овального холма близ Талой. На дне пещеры сочится вода, про которую говорят, что она имеет какой-то особый сернистый вкус. Отломивши кусок льда и добравшись до воды, я не нашел в ней никакого особого вкуса, а хотя лед и был испещрен пузырьками, но такое же количество их можно часто встретить везде во льду.

Температура пещеры, по-видимому, не менее 3° или 5 °C; к сожалению, не могу сказать наверное, так как ездил туда без термометра. Серный вкус заражает большую часть колодезной воды в Тунке, например, вода из колодца сотенного командира имеет очень сильный серный вкус.

Пользуясь временем, покуда мне пекли сухари и заготовляли кое-что нужное для поездки по малонаселенной местности к западу от Туранского караула, я сделал еще одну поездку на устье пади р. Жемчуга, туда, где она выходит из отрогов Саяна в Тункинскую котловину. — Для этого, переехавши Иркут, который бежит тут среди песчаных берегов, нанося в изобилии крупную гальку из своих гористых вершин, и, оставив за собою кочевья, зимники и летники бурят, мы направились среди прекрасных береговых рощ по дороге, ведущей в Ургудейский караул, где некогда шла кругобайкальская дорога.

Я воспользовался падью Жемчуга для того, чтобы лучше рассмотреть те горные породы, которые составляют в этом месте отроги Саяна. Так как горы падают к Жемчугу очень круто и представляют почти непрерывные обнажения, то она оказалась для этого очень удобною, к сожалению, впрочем, я поднимался по ней только версты на три, потому что пожалел наших некованных лошадей, которые жестоко страдали как от россыпей с гор и от крутых валунов при беспрестанных бродах через Жемчуг, так и от кочкарника и валежника.

Поднимаясь по пади Жемчуга вдоль его левого берега, я прежде всего встретил гнейс очень мелкозернистый, изобилующий слюдою и через 50 саж. от начала пади прорванный жилою гранита; далее я встретил тот же самый гнейс, падающий к юго-юго-западу под углом около 15°, слои очень ясны. В этом гнейсе, на расстоянии ¼ вер. и потом одной версты от начала пади, видны ясные слои размывов, образовавших большие впадины и, по-видимому, обязанных своим происхождением силе вод, действовавших из долины Иркута. Они еще более убеждают в том, что некогда в Тункинской котловине было большое озеро, в котором вода стояла на высоком уровне, потому что обнажения встречаются на высоте не менее 4 метров (около 2 саж.) над теперешним уровнем пади Жемчуга. Кроме того замечу, что устье этой пади (около 1½ версты) слишком широко для горного ручья, текущего среди гнейсов и гранитов, и также, вероятно, обязано своим происхождением водам самого озера, некогда бывшего в Тункинской котловине. — Гнейс, о котором я говорю, изрезан весьма частыми жилами кварца и перемежается с гранитом и сиенитом, имеющим слоистое строение. Непосредственно над гнейсом лежит зернистый известняк с прожилками розового кварца; пласты его, изрезанные жилами гранита и еврейского камня, падают к юго-юго-западу, сперва их падение около 50°, потом становится все больше и доходит до 60°. Затем, проследив их на ¼ вер., я снова встретил гранит, который проследил только ¼ версты. Так как уже было поздно, а впереди предстояло еще два трудных переезда через Жемчуг, то я перешел на правый его берег и еле выбрался, среди густого леса, грязи и мшистых кочек, к горам правого берега, где встретил обнажения только еврейского камня, простирающиеся на пол-версты.

Жемчуг катит свои быстрые волны, извиваясь по пади и нанося громадные валуны гранитов, еврейского камня с кристаллами желтого шерла, зернистого кварца, облеченного черною слюдою гнейсов и др. кристаллических сланцев. Все эти валуны, за исключением громадных отторженцев от прибрежных гор, лежащих у их же подножия, покрыты белыми известковыми накипями, от которых Жемчуг заслужил свое название; этот налет доказывает между прочим, как распространены известковые формации в Саяне, потому что, как мы увидим дальше, они преобладают по Иркуту и Оке.

Вопрос о связи между Саяном и Тункинскими Альпами еще не разъяснен. Обращая на него внимание будущих исследователей, я укажу между прочим на полное почти отсутствие пластов, падающих на у. Жемчуга из Саяна в долину Иркута. Я нашел только тонкий пласт гнейса, который проследил на 100 м, падающий к северу; далее же пласты падают из долины Иркута на протяжении нескольких верст, быть может, вследствие местного поднятия? Вообще долина Жемчуга может служить как нельзя лучше для изучения северных склонов Саяна, по непрерывности в ней естественных обнажений. А в такой местности, как край, о котором мы говорим, изучение геогностического строения почвы возможно только по естественным обнажениям, которых очень мало и которыми приходится дорожить.

III. Тунка

III. ТУНКА

| | ==== Церковь. — Следы крепости. — Жители; несколько слов о казаках, крестьянах и ясачных. Превосходство последних. — «Вновь зачисленные» и купцы. — Хлебопашество, промыслы и торговля

Тунка, большое селение, домов в 350 с 2 церквями, разбросано на несколько верст по берегам Иркута. Если подняться на старую казачью церковь, то вам открываются разбросанные дома, среди которых едва пробито несколько переплетающихся грязных улиц. Темные пятна домов резко выступают на ярко-зеленом фоне огороженных телятников (загонов для телят), где оберегается мягкая и более сочная трава. С края виднеется гостинный двор — затея, как водится, не создавшая торговлю и теперь с пользою употребляемая вместо амбаров.

На картах и официально с. Тункинское зовется еще крепостью. Пора бы бросить это название, так как, во-первых, крепостью оно никогда не было даже в то время, когда здесь процветала «Тункинская дистаночная канцелярия», а был тут просто острожек, а во-вторых, потому, что и этот острожек можно разыскать только по указаниям старожилов, так как от преобладающих восточных ветров на месте, где был острожек, теперь накопилось столько песку, что виден только песчаный холм, из которого торчат два, три гнилых бревна. Лучше уж не вводить археологов в соблазн, называя Тунку крепостью. Для археологов зато гораздо интереснее будет старая казачья церковь (если она скоро не развалится). В ней можно найти несколько интересных образов, например, Св. Николая, привезенный, как говорят, из русского острожка с Косогола с бурятским типом: редкою бородою и усами, назад зачесанными волосами и медными украшениями в буддийском стиле с неизменным лотосовым цветком. Жаль только, что какая-то рука намарала более новыми красками его одежду и исказила этот интересный памятник, тем не менее все-таки можно различить следы одежды, напоминающей курму с медными пуговицами. Зато этот образ 9 мая в особенности привлекает бурят, почитающих в нем Цаган-Убукгуна (седого старика), о котором у них существует много легенд, сходных с сказаниями о Св. Николае Чудотворце. Кроме того, в этой же церкви есть несколько образов, не встречающихся в других церквах, например, на одном из них изображен Иисус Младенец, держащий концами второго и третьего пальцев перстень. Его держит за руку Св. Мария и заставляет надеть перстень на руку Св. Екатерине. Вообще церковь довольно богата, имеет богатую ризницу, и жалко будет, если с разрушением ее пропадет для потомства этот интересный исторический памятник.

Тунка населена тремя очень разнообразными родами жителей.

Казаки, потомки древних пограничных казаков, живут здесь с 1709 г. и уже успели смешаться с коренным бурятским населением, в типе много бурятского, наполовину можно встретить казаков и казачек с бурятскими лицами; говорят они тоже по-бурятски не хуже, чем по-русски, и выучиваются этому языку с самого раннего возраста. Они теперь занимаются хлебопашеством и скотоводством. Но хотя у них хлебопашество и составляет главный промысел, тем не менее есть еще другие побочные промыслы, служащие ему подспорьем, — это звериный промысел и торговля с Монголией. Зверовье распространено между казаками гораздо более, чем между крестьянами и ясачными. Самый выгодный и трудный промысел, конечно, изюбриный, одни рога изюбра, если они о восьми отростках, продают в Тунке за 45 руб., а мясо долго кормит промышленника. Затем сильно распространена охота за кабанами, которыми снабжают отроги Саяна и Тункинские Белки. Кабаньи окорока сохраняются очень долго и составляют у казаков одну из главнейших статей при угощении. Но затем более всех распространен наименее выгодный промысел — беличий. Белки очень много по обоим берегам Иркута, но они далеко неодинакового достоинства. Та белка, которая живет на северном склоне Саяна, где преимущественно распространены кедровые леса, гораздо чернее, следовательно — лучше, чем та, которая живет по подгорью Тункинских Альпов.

Обыкновенно с наступлением октября все молодое казачье население отправляется на промысел. Ездит обыкновенно от одного до полутора месяца, иногда два, и в это время на ружье приходится убитой белки средним числом от 80 до 100 штук. Есть мастера, записные промышленники, которые бьют по 150 штук и более, но такие составляют исключение, а с другой стороны, есть охотники, которые набьют не более 40-60 штук даже в артели. Так как в артели добыча делится поровну, то обыкновенно хорошие охотники избегают того, чтобы брать к себе новичков, а те обыкновенно упрашивают их взять с собою, так как одна ориентировка в лесах среди несметного количества друг на друга похожих падей, особенно осенью, уже требует выучки под руководством опытного вожака.

Обыкновенно средняя цена белки на месте в Тункинском крае не превышала в последние годы 9-11 коп. (в Иркутске давали 13 коп.), следовательно, проходив 1½ или два месяца, охотник получает дохода, положим, 11 руб. Но расходы должны быть следующие: за наем лошади платится обыкновенно 3 руб. в месяц, за собаку от 50 коп. до 1 руб., да за порох и свинец нужно заплатить около 1½ руб., итого около 6 рублей. Прибавьте сюда расход на хлеб, на обувь, и вы увидите, что такой промысел держится только потому, во-первых, что он доставляет истинное наслаждение самому промышленнику, во-вторых, что у него хлеб свой, обувь сам сделал, а в октябре работы в поле кончены, домообзаведение исправно, собака есть, лошадь тоже, а под боком нет никаких более выгодных заработков, и в-третьих, наконец, казак не знает никакого промысла более выгодного.

Второе подспорье, которым тоже казаки пользуются более прочих тункинцев (не купцов) — это торговля с Мунгалами. Удалось казаку купить 2 конца дабы по дешевой цене, или холста штуку, или несколько чайников, — он складывает это в сумы и едет за границу продавать свои товары, или выменивать на скот. Конечно, барыши, которые он получит, самые ничтожные, так что гораздо выгоднее было бы потерянное время употребить на полевую работу; зато способ добывания денег несравненно легче, да к тому еще как раз удовлетворяет так сильно развитой в нем потребности бродяжничества. Затем хлебопашество идет уже не Бог знает, как блистательно, и гораздо хуже, чем у крестьян и ясачных.

Крестьяне живут главным образом хлебопашеством. В Мотах и Введенщине вы услышите: «Тунка ведь наша кормилица», и значительная доля этого кормления приходится на долю крестьян. Но живут они небогато: как-то так случилось, что на их долю выпали земли похуже, да и мало, так что, например, им приходится нанимать землю для покосов, платя по 5-8 руб. за луг, где можно поставить не более сотни копен. Лучшие же земли в руках ясачных.

Ясачные, оседлые буряты отличаются значительно от крестьян и казаков, они заимствовали от них. лучшие их черты и от смеси с русским племенем из них вышла порода гораздо лучше и казаков, и крестьян, и бурят кочевых. В особенности поражали они меня на Талой своим удальством, бойкостью, развязностью, веселостью; в поле их трудолюбие, которое приходится обыкновенно наблюдать рядом с казачьею беспечностью, бросается в глаза. Например, в то время, когда живой души нет в поле на том основании, что нет полевых работ, вы видите ясачных, работающих над изгородями, и делают они их тщательно, не по-казачьи, т. е. не зигзагами, так как подобные изгороди валятся при первом порывистом ветре, а прямые между двух прочных подставок. Одежду они все носят смешаную, но большею частью стараются походить на русских, по-русски говорят очень бойко, беспрестанно стараясь употреблять выражение «ей Бог», «слава Бог» и тому подобное. Обычаи тоже изменились: ясачные живут частию в русских избах, променяли тарасун на водку, конечно, осталось только непомерное любопытство. Несмотря на то, что они преусердно работают в поле, а все-таки проезд постороннего лица заставляет их бросить работу и бежать на дорогу поглазеть. Наконец, и самый тип значительно изменился: между поколением ясачных вы не встретите тех безобразных лиц, которые часто попадаются между чисто бурятскими племенами, в особенности это заметно в глазах, которые стали заметно шире, открытее.

Буряты-хлебопашцы считаются многими кочевым народом, но любопытно заметить, насколько они действительно кочевой народ, например, они только делают двойной переезд из своих зимняков, чтобы на зиму сохранилась трава и был готовый корм для скота, в летники, находящиеся в нескольких верстах от зимника, возле которых распаханы их поля по подгорью Саяна, на местах, естественно удобряемых продуктами разложения. При таких переселениях, причем как в летнике, так и в зимнике остается готовый дом, я не вижу, почему бурят больше следует называть кочевыми, чем, например, тамбовского помещика, перебирающегося со всеми пожитками, лошадьми, коровами, из Москвы в свою Тамбовскую деревню. Действительно, для бурята, привычного ограничиваться в юрте немногими удобствами, подобные перекочевки очень нетрудны, а между тем положительно полезны. Если бы буряты не кочевали, то не могли бы они столько держать скота, сколько теперь держат. — Хлебопашество же, по-видимому, не страдает, так как большею частью буряты засевают от 4 до 5 десятин, и есть семьи, имеющие по 10 десятин, зато имеющие не более одной — очень редки.

Обыкновенно юрты бурят строятся восьмиугольные, вследствие чего они гораздо просторнее четырехугольных и ближе подходят к первобытной круглой форме; они покрыты дерном или хворостом и сделаны довольно прочно, так что в щели дует очень мало; внутренность юрты доказывает, что живут не бедно — горка уставлена бурханами, молока вдоволь, есть и русская утварь, и чайники — все, что нужно для незатейливого бурятского хозяйства.

Резкую противоположность со всеми этими тремя разрядами составляют вновь зачисленные из гарнизонных баталионов казаки, — большею частию их хозяйство ничтожно, и они пробиваются заработками либо в Иркутске, либо на кругоморской дороге. Зато, как приходит весна, большая часть из них голодует, и тогда-то начинаются беспрестанные воровства, подламывания амбаров, резанье чужого скота и т. п. Вообще это язва, которая тяжело ложится на общество, особенно если вспомнить, например, что им строили дома, теперь большею частию брошенные, а постройка каждого дома обходилась обществу никак не менее 30 руб. Теперь же лежит на обществе тяжесть соседства с голодным населением. Всего лучше, впрочем, способность «сынков» к хлебопашеству выражается тем, что из 180 человек только 6 имеют порядочное хозяйство, зато уж, правда, такое, что ему позавидуют и старые казаки; впрочем, их товарищи объясняют это явление очень просто — «его, говорят, сам черт на хвосте носит».

Всех богаче, конечно, живут тункинские купцы. Их круг деятельности распространяется не на одну Тунку, — вся торговля с караулами, равно и большая часть торговли с Мунгалами, находится в их руках.

Обыкновенно они отправляются по караулам, развозят необходимые для бурят продукты, и за них получают масло и скот. Кроме того, они ездят в Монголию, на Косогол и далее, и ведут меновую торговлю. Так как казаки покупают товары большею частию от них же, то понятно, что никакая конкуренция невозможна, тем более, что, наконец, в их руках и капиталы. Составлять же артели для казаков положительно невозможно, потому что известно, как всякий казак обращается даже с лошадью другого казака, а тем более с его товарами, — конечно, надует своих доверителей как нельзя лучше; каждый казак, зная по собственному опыту, как он поступил бы в случае, если бы нашлись доверители, никогда другому ничего не доверит и предпочтет сам съездить за границу с тем товаришком, который удастся добыть.

IV. От Тунки до Ниловой пустыни

[IV.] ОТ ТУНКИ ДО НИЛОВОЙ ПУСТЫНИ

| | ==== Кумирня возле дер. Шинки. — Цаган-Убукгун. — Речки: Зангисаны, трудность сообщений. — Удобства жизни. — Туранский караул. — Обнажения по Ихэ-Угуну. — Нилова пустынь. — Минеральный ключ. — Температура его. — Посетители вод

На дороге из с. Тунки вверх по Иркуту до деревни Шинки (Шимки) попадается кумирня, в которой живет ширетуй и несколько лам. Дацан стоит того, чтобы о нем сказать несколько слов, потому что в нем, как мне кажется, встречается несколько образов, которых нет в других кумирнях, например, в Онинском дацане. Самая архитектура его чрезвычайно оригинальна, он имеет вид трехэтажной деревянной башни в китайском вкусе. Сам дацан чрезвычайно тесен, так что народ, вероятно, помещается на громадном крыльце и галлереях. Внутри дацана далеко не видно той роскоши, которая встречается в других дацанах, бурханы очень невелики и их немного.