Речи Бунтовщика

Предисловие Элизе Реклю

Уже два с половиной года, как Петр Кропоткин находится в тюрьме, отрезанный от общества себе подобных. Лишения его тяжелы, но печать молчания, которую наложили на него, и невозможность говорить о вопросах, и темах, которые наиболее близки его сердцу, особенно мучительны. Его заключение было бы не так тяжело, если бы ему не зажали рот. Пройдут месяцы, может быть годы, раньше, чем право слова будет ему возвращено, и он сможет возобновить прерванные беседы со своими товарищами.

Время принудительного спокойствия, которому должен подчиниться наш друг, не будет, конечно, им потеряно, но оно нам кажется таким долгим! Жизнь быстро бежит, и мы с грустью видим, как проходят недели и месяцы, в течение которых этот самый честный и гордый среди всех голос не будет услышав. Вместо того, сколько банальностей будет повторено нам, сколько лживых слов уязвят нас, и сколько намеренных полуистин прожужжат нам уши! Мы тоскуем по одном из этих искренних голосов, говорящих без утайки, которые смело провозглашают право.

Но если наш пленник в Клервосской тюрьме не может беседовать из глубины своей камеры со своими товарищами, то не могут-ли по крайней мере они вспомнить о своем друге и собрать его слова и мысли, которые он уже высказал раньше. Это их долг, который я сейчас могу исполнить, и которому я с радостью отдаюсь.

Статьи, написанные Кропоткиным, с 1879-го по 1882-й год, в анархической газете «Le Révolté», я тем более счел нужным собрать и издать отдельною книгою, что они писались не под впечатлением случайных событий, а следовали одна за другой в логическом порядке, Сила общей мысли дала им необходимое единство. Держась научного метода, автор излагает сперва общее состояние общества, с его позорною преступностью, его пороками, его источниками взаимного озлобления и войн; он изучает явления разложения, представляемые государствами, и указывает нам на то, как разваливаются эти постройки, И на груды мусора, накопляющиеся среди них. Затем он излагает ряд фактов жизненного опыта, представляемых современного историею в смысле развития анархической идеи. Он объясняет их точный смысл и указывает необходимые из них выводы. Наконец, в главе «Экспроприация» он подводит итоги своим мыслям, как они выясняются из наблюдения и опыта, и призывает к работе тех, кому мало знать, а хочется также и действовать.

Я не стану пускаться здесь в похвалы автору. Он – мой друг, и если бы я сказал все хорошее, что я об нем думаю, меня обвинят, пожалуй, в пристрастии... Во всяком случае, читателям важнее оценка его мыслей, чем оценка его личности. Его же мысли, я с полным доверием предлагаю на суд тем, кто не судит о книге раньше, чем ее открыть, и не осуждает мнений, не выслушавши их. Отбросьте ваши предрассудки, попробуйте на время освободиться от личных расчетов и прочтите эти страницы, просто ища истины и не задумываясь еще над ее приложениями. Автор одного требует от вас: на некоторое время принять его основной идеал – счастье всех, а не только некоторых привилегированных. И если это желание, как бы временно вы его ни почувствовали, станет у вас искренним желанием, а не плодом минутной прихоти, – не один только образ, мгновенно пронесшийся перед вами, – тогда, по всей вероятности вы скоро согласитесь с автором. Если вы с ним сойдетесь в задушевных желаниях, вы поймете его слова. Но вы должны знать заранее, что такие мысли не принесут вам почестей: никогда вы за них не получите места с крупным жалованием; быть-может, ваши собственные друзья отнесутся к вам из-за них с недоверием, или же на вас падет какой-нибудь удар сверху. Раз вы ищете справедливости, – непременно ждите себе крупной несправедливости.

В настоящую минуту, когда печатается эта книга, Франция переживает избирательную горячку. Я не настолько наивен, чтобы рекомендовать эту книгу кандидатам в Палату. – У нас, скажут они, есть другие «обязанности». Но я приглашаю избирателей взять эти Речи бунтовщика и прочесть в них главу о Представительном Правлении. Они узнают из нее, какого оправдания своего доверия могут они ждать от тех, кто ищет чести представлять их в Парламенте. Пока идут выборы, все еще обстоит благополучно. Кандидаты – люди все-знающие, ошибаться, они не могут. Но чем станут они, когда они будут избраны? Когда в их руки попадет их доля верховной власти, – не охватит-ли их, неизбежно, опьянение властью? Не сочтут-ли они себя, подобно королям, свободными от всякой мудрости и добродетели? Даже если бы они твердо решились держаться данных ими обещаний, – как смогут они сохранить свое достоинство среди толпы просителей и советчиков? Допустив, что войдя в Палату, они сохранят свои добродетели, – как смогут они выйти из нее иначе, как испорченными? Под давлением окружающих их интриг, они перейдут с левой стороны на правую, как если бы их толкал какой-то роковой механизм, они поступят подобно, куколкам на башенных часах, которые гордо выходят на свет, громко отстукивают что-то, а потом поворачиваются к вам спиною и прячутся за кулисы.

Спасение – не в выборе новых хозяев. Неужели нам, анархистам, врагам христианства, напоминать целому обществу людей, называющих себя христианами, эти слова человека, из которого они сделали бога: – «Никому не говорите: Господи, Господи!» Пусть всякий остается сам себе господином. Не ждите слов освобождения, ни с официальных кафедр, ни с шумных трибун парламента. Лучше прислушайтесь к словам, идущим снизу, хотя бы даже они проходили через тюремную решетку.

Элизе Реклю.

Кларан (Швейцария).

1 октября 1885.

Предисловие к новому русскому изданию

Передовые статьи, из которых составилась эта книга, печатались в нашей французской газете, Le Révolté, со времени ее основания в 1879 году до конца 1882 года. Наша газета издавалась тогда в Женеве, и имела в виду читателей латинских стран, – главным образом французских, – и этим объясняется, почему факты, на которые я ссылался, были взяты по преимуществу из жизни Франции. Цель этих статей была – изложение основных начал Анархии и критика современного общества: особенно его понятий о государстве, о политических правах, о представительном правлении, о централизации и о власти вообще. После этой критики я предполагал начать изложение наших идеалов общественной жизни из предполагаемой нами построительной работы; и, как переход к этому ряду статей, была написана (как раз перед моим арестом во Франции) глава об Экспроприации, составляющая последнюю главу в этой книге!

В январе 1883 года я был приговорен к тюремному заключению на пять лет и с тех пор был лишен возможности сотрудничать в наших изданиях. Тогда наш дорогой друг, Элизе Реклю, принимавший живое участие в нашей анархической пропаганде, собрал мои передовые статьи из Le Révolté и издал их в 1885 году отдельною книгою. Озаглавил он ее Paroles d'un Révolté («Слова мятежника» или «бунтовщика»), – вероятно под

воспоминанием об известной книге социалиста сороковых годов, Ламенэ, «Paroles d'un Croyant» («Слова верующего»).

В русском переводе несколько глав этой книги было издано нами в Женеве, в двух выпусках, под заглавием «Распадение Современного Строя». Но так как в России полный русский перевод уже распространился в 1905 году, под заглавием: «Речи Бунтовщика», то мы сохранили это заглавие, хотя оно не совсем верно передает мысль Реклю.

Новый перевод я тщательно пересмотрел и некоторые главы вновь перевел.

Продолжением Речей бунтовщика была книга, тоже составленная из моих статей в «Le Révolté» и «La Révolte» и озаглавленная в русском переводе «Хлеб и Воля». В ней я изложил, как мы понимаем построительную работу, предстоящую социальной революции в близком будущем, т. е. строительство нового общества, основанного на коммунизме и на полном равноправии; но – строительство, ведущееся не указами правительства, не сверху вниз, не от сложного к простому, а на анархических началах, – т. е. строительстве самим обществом, от простой ячейки в деревне, в квартале, в профессиональном союзе, в кооперативе, к сложному организму, охватывающему город, область и целый народ.

Как сказано выше, переходом от Речей бунтовщика к Хлеб и Воля была статья «Экспроприация». А так как ввиду теперешних событий эта статья получила Животрепещущий интерес, то я дополнил ее несколькими замечаниями, в виде «Послесловия».

П. Кропоткин.

Дмитров.

5 декабря 1919 г.

Общее положение дел

Старый мир быстрыми шагами приближается к всемирной революции, т. е., к такому сотрясению, которое, вспыхнувши в одной стране, быстро распространится, как в 1848 году, на все соседние страны, и, разрушая самые основы теперешнего строя, даст новый источник, жизни одряхлевшему миру.

Чтобы подтвердить нашу мысль, мы могли бы указать на ученые труды по философии истории и сослаться, хотя бы на известного немецкого историка Гервинуса, или на итальянского мыслителя Феррари, которые, оба, изучивши историю нашего времени, приходили к заключению, что и Европа необходимо должна пережить большую революцию в конце девятнадцатого века. Но к чему это? Нам достаточно просто оглядеться вокруг себя, – вникнуть в то, что мы сами пережили за последние четверть века. И мы увидим, что два главных факта выдаются на сероватом, темном фоне общей картины современной жизни: с одной стороны, – пробуждение народов, а с другой, – полная несостоятельность правящих классов: нравственная, умственная и экономическая; их безнадежные, предсмертные усилия помешать народному пробуждению. В этом сущность всей современной истории.

В душной мастерской, в мрачном кабачке, в светёлке рабочего на чердаке и в темных подземных ходах рудника – везде идет пробуждение народных масс, везде вырабатывается новый мир. В этих темных массах крестьянского и рабочего люда, которых богатые люди одинаково презирают и боятся, но из которых всегда исходил толчок, вдохновлявший все великие преобразования – в этих темных массах идёт теперь горячее обсуждение великих вопросов общественного хозяйства и политического строя. Все вопросы, поставленные жизнью перед образованным миром, обсуждаются, пересуживаются среди рабочего люда, и на все эти вопросы он находит свои ответы, новые и верные, согласные с чувством народной справедливости. В своих темных лачугах и углах, люди безвестные и простые, не владеющие наукою, но богатые опытом, смело рассекают язвы современного общества. Новые стремления и надежды возникают среди них, вырабатываются новые понятия.

Бесконечное разнообразие можно подметить в этом народном обсуждении великих вопросов, завещанных нашему поколению. Их выражения – часто неточны, вопросы – часто поставлены неправильно, решения – разноречивы. Но среди этого бесконечного разнообразия мнений, две мысли начинают выдвигаться все яснее и яснее: во-первых, необходимость уничтожения личной собственности, или, вернее, личного захвата земли и орудий труда, и вместо этого, коммунизм; а во-вторых, уничтожение всесильного государства, чтобы дать развиться свободной общине, свободному договору и свободному объединению рабочих всего мира. Два пути, одинаково ведущих к общей цели: Равенству; но конечно не к тому равенству, которое средним сословием написано на его знаменах, церквях и даже тюрьмах, чтобы лучше ослепить рабочего и, тем временем, закрепостить его, – а к истинному равенству, которое обеспечит всем и каждому право на землю, на труд и на орудия труда.

И сколько бы ни старались правящие классы заглушить эти стремления – их усилия пропадают бесплодно. Они сажают по тюрьмам апостолов нового мира, они жгут и истребляют их писания; они замучивают преследованиями лучших представителей новой мысли, а идея все-таки растет, проникает в умы, завладевает сердцами, подобно тому, как в былые времена, мечта о вольных землях на Востоке овладевала рабами, когда они бежали записываться в ряды крестоносцев.

По временам, идея, по-видимому, дремлет. Когда ей мешают пробиться наружу, она сочится под землею; но и это длится недолго: скоро она снова выступает на свет, сильнее и бодрее чем прежде. Взгляните, в самом деле, на социализм во Франции – на его второе пробуждение в короткий период времени, с 1864-го года по 1879-й. Волна, одно время, казалось, упала, разбилась, исчезла, но вот она снова подымается, – выше, могучее и глубже. Так будет и в России. Казалось бы, идея социализма совсем заглохла у нас в настоящую минуту. Но не бойтесь за нее: скоро, очень скоро, она опять заблестит пышным расцветом, выйдет из своего временного сна и предстанет снова – вернее, шире, могучее, чем была раньше. Государственный социализм заменится анархическим, мирный социализм станет революционным.

И, как только где-нибудь в Европе или в Америке, будет сделана первая попытка осуществить в жизни социалистическую мысль, – подобные же попытки будут сделаны повсеместно, и социализм станет главным, всепоглощающим вопросом дня. Пусть только социалистам удастся провести в жизнь свои мысли, хоть в каком-нибудь городке земного шара, хоть на минуту, – и сознание своей силы немедленно даст пробужденным народам неодолимую, богатырскую силу.

Эта минута недалека. Все приближает ее: и нищета, заставляющая бедняка одуматься, и безработица, дающая рабочему возможность, оторваться от узкой обстановки своей, мастерской, выйти на свет и оглядеться на чудеса и безобразия богатой жизни, и, наконец, само бессилие правящих классов сделать что бы то ни было для уменьшения народной нищеты и народных страданий.

Бессилие правящих классов становится все поразительнее и очевиднее. В то время, как естественные науки возрождаются теперь, так же, как они возрождались в прошлом веке накануне великой французской революции, в то время, как смелые исследователи каждый день открывают человеку новые средства для борьбы с силами природы, – что делают буржуазные общественные науки? Они либо молчат, либо пережевывают по прежнему свои старые, изношенные теории. В области повседневной, практической жизни – тот же застой. По прежнему, наши правители толкуют нам об узком себялюбии, как главной основе жизни, о борьбе каждого человека против всех, и каждого народа против всех остальных, в то время как жизнь народов идет в совершенно другом направлении. По прежнему они проповедуют единение власти, сосредоточие власти, усиление власти в руках всесильного государства, тогда как жизнь все громче и громче требует полной свободы личности. На все требования народа они знают один ответ: «ждите и надейтесь!»

Они давно забыли все руководящие начала и – то бросаются в самое отчаянное преследование всех вольно-мыслящих людей, слепо подчиняясь самому безграничному своеволию верховной власти, и умоляя ее поддержать расшатанные основы старого строя; то снова берутся сами «расшатывать основы», надевают на себя личину свободы и ломают старое; а через несколько лет они опять преклоняются перед верховною властью, рабски умоляя ее, чтобы она усмирила расходившиеся народные волны. В промышленности они бросаются, сегодня – в свободную торговлю, а завтра – в самое свирепое запрещение всякой свободной торговли. От самого подлого ханжества они переходят к безбожию, и из безбожия обратно впадают в ханжество.

Вечно боясь, вечно дрожа за свое богатство, вечно оглядываясь назад и не смея взглянуть вперед, они оказываются решительно неспособными внести в народную жизнь что бы то ни было прочное и полезное. Если они и соглашаются на какую нибудь уступку, то в это самое время они уже думают о том, как бы обратить уступку в ничто, как бы уберечь себе возможность, немного погодя, опять вернуться к старине. Взгляните на крепостное право. Давно-ли наши образованные люди громили его? Давно-ли они распинались на всех перекрестках за права мужика? – Нынче они славят Александра третьего за то, что он усердно старается вернуть крестьянина в крепость к обедневшему барину.

И то же самое происходит в конституционной Англии, во Французской республиканской монархии, в федеративной республике Соединенных Штатов. Много жалких слов об участи «меньшого брата», а потом – штыки и картечь, и самый отчаянный поворот назад, как только меньшей брат начнет пробуждаться и попытается разорвать свои цепи.

Они обещались, эти управители, что обеспечат народу свободу труда – и, вместо того, обратили рабочего в раба мастерской, фабрики, хозяина и нарядчика. Они обещались так упорядочить промышленность, чтобы всем стало лучше, – и вместо того, они народили неслыханную нищету, обезземелили крестьян, разорили целые миллионы ремесленников и бросили промышленность в непрерывно-следующие друг за другом коммерческие потрясения. Они обещали дать народу образование-и распорядились так, что мальчику и девочке некогда учиться, так как с десяти лет рабочий ребенок должен прирабатывать себе на жизнь. Они обещали политическую свободу – и вместо того, влачат Европу от одной реакции к другой. Они обещали мир – и вместо мира, дали войну, – войну постоянную, которой и конца не видно. Они обманули нас во всех своих обещаниях.

Но народ не может долее выносить такого положения. Он спрашивает себя. – Что же могут нам дать эти управители из высшего сословия? – И вот что он видит.

Промышленные кризисы, т. е. временный застой промышленности, который прежде случался изредка, теперь стал постоянною болезнью Европы. За застоем в железной промышленности идет застой в ткацком деле, за ним – в часовом, за ним – в корабельном, и так далее без конца.

В настоящую минуту в Западной Европе насчитывается не менее шести-семи миллионов рабочих без работы. Десятки тысяч людей ходят из города в город, пробиваясь милостынею и выпрашивая себе работы. В итальянских городах народ восстает с криком: либо работы, либо хлеба! Подобно тому, как в 1787 году, за два года до большой революции, французские крестьяне бродили толпами по дорогам, не находя нигде клочка земли, на котором им позволили бы растить хлеб, – так точно и теперь фабричные рабочие скитаются из города в город, не находя нигде места, где бы им позволили поработать бы прокормиться.

Целые крупные отрасли промышленности заброшены. Целые большие города по временам пустеют. Так Шефильд пустел в 1879 году, так полсотни больших железных заводов средней Англии стоят за последние восемь лет без работы; так большие города Шотландии, прежде жившие сахарным или джутовым производством, ныне доведены до разорения. В 1886 году, целые сотни тысяч рабочих оставались без работы в Лондоне, и целый день с улицы роскошной столицы неслись надрывающие душу стоны «милосердной», которою толпы голодных рабочих вымаливали кусок хлеба под окнами у других таких же бедняков; в, богатые кварталы их и не пускали.

Нищета в Англии – особенно в Англии, где так называемые «экономисты» имели возможность прилагать на широкую ногу свои учения; голод в Альзасе, голод в Испании, в Италии. Безработица везде, а с безработицею – нужда и часто нищета; бледные, изнуренные дети, жены, состарившиеся на пять лет за одну зиму; и болезни, широкими размахами косящие в рядах рабочего люда. Вот до чего довели они нас, эти правители, взявшие на себя устройство промышленности! .

И они еще смеют объяснять это ужасное положение дел избытком производства! Избыток производства – когда в стране угольных коней, Англии, среди гор угля, нагроможденных вокруг заводов, целые миллионы народа не могут затопить печи среди холодной зимы! Когда ткач, который за год наткет целые версты ситца, вынужден водить своих детей в лохмотьях? Когда каменщик, строющий дворцы, сам живет в вонючем угле, а швея, наряжающая кукол в ,волшебные платья, вынуждена в трескучий мороз покрываться дырявым платком?

И это называют они благоустройством хозяйственного быта страны? Скорее можно было бы подумать, что богачи просто вступили в стачку, чтобы голодом довести рабочего до рабской покорности!

Одним словом, хозяйственный строй Европы доведен до полнейшей безурядицы. Но эта безурядица не может длиться долее. Народу опостылело переживать эти кризисы, вызванные жадностью и тупоумием хозяев. Народ готов работать: но не для того, чтобы терпеть нужду и голод, в перемежку с короткими промежутками сравнительно-меньшей нищеты. Ему опостылело вечно жить в бедности, когда он чувствует и видит, какие он создаёт богатства.

И вот рабочие западной Европы начинают понимать полнейшую неспособность – не только государства, не только королей и парламентов, но всех правящих, богатых и образованных сословий вообще. Они видят их неспособность понять народные нужды, их неспособность управлять промышленностью, их неспособность обеспечить рабочему благосостояние, в уплату за его тяжелый труд.

И они начинают требовать полного низвержения этого – правящего среднего сословия; они стремятся сами захватить в свои руки свои собственные дела, как только к тому представится удобная минута.

И эта минута быстро приближается. Безурядица в промышленности и повсеместное разложение государств делают скорое ее наступление неизбежным.

Разложение государства

Если в хозяйственном строе Европы мы видим полную неурядицу промышленности и торговли, и банкротство производства, то в политическом строе мы имеем полнейшее разложение государств и их неизбежное банкротство в близком будущем.

Перебирая все государства, начиная с жандармского самодержавия в России до правления богатых купцов и промышленников в Америке, мы не находим ни одного, которое не шло-бы быстрыми шагами к разложению и, следовательно, к революции. Как одряхлевшие старцы, раз'едаемые внутренними болезнями и неспособные приспособиться к новым течениям мысли, они растрачивают свои последние силы в борьбе с молодою жизнью, пробивающейся вокруг них; они живут в счет будущего, и сами ускоряют свое разложение, постоянно ссорясь между собою.

Всех их гложет одна болезнь: болезнь старчества. Действительно, Государство, – т. е. политическое устройство, при котором все дела всего общества передаются в руки немногих, будет-ли то царь и его советчики, или парламент, или республиканское правительство, – такая форма политического устройства отживает свой век. Человечество уже ищет новых форм политической жизни, новых начал политической организации, более согласных с современными воззрениями на права личности и на равенство в обществе.

Достигши высшей точки развития в восемьнадцатом веке, государственная власть находится с тех пор в периоде упадка: ей никогда более не вернуть своего прошлого могущества. Народы западной Европы, особенно латинские народы, во Франции, Испании и Италии, а также в значительной мере и англо-саксонцы, уже стремятся сбросить с себя эту власть, мешающую их свободному развитию. Им нужна независимость и полная свобода областей, городов, рабочих союзов, – сплоченных между собою, не государственною властью, не правительством, требующим от них повиновения, а свободным договором, возникающим из взаимных обязательств, принятых на себя добровольно. Власть немногих над всеми – выборная или захваченная – уже отжили свое время.

Такова историческая жизнь в которую мы вступаем теперь, и ничто не помешает этим новым потребностям найти свое осуществление.

Если бы правящие классы могли понять это положение дел, они конечно пошли бы на встречу новым стремлениям. Но, состарившись в преданиях прошлого, не уважая ничего, кроме туго-набитого кошеля и не понимая ничего, кроме власти, держащей народ в полном повиновении, – они всеми силами мешают новому течению мысли пробиться наружу. Роковым образом, они делают поэтому внезапный взрыв и насильственный переворот неизбежными. Новые стремления человечества найдут себе исход – но при грохоте пушек и при зареве пожаров.

Когда государственная власть стала выростать среди разлагавшихся средневековых учреждений Европы и усиливалась понемногу, где – завоеваниями, где – хитростью и убийством, она захватывала лишь немногие из взаимных отношений граждан. Но теперь, государство вмешивается во все проявления нашей жизни. От колыбели до могилы оно держит и давит нас в своих руках. То в виде верховной власти, то в виде земского, городского или общинного правительства, оно преследует нас на каждом шагу, и мы встречаем его на каждом перекрестке. Оно теснит нас; оно налагает на нас налоги, подати, повинности, обязательства, и т. п., и во всем надоедает нам своим безтолковым вмешательством.

В школе, оно приказывает учить нас тем, или другим образом, и упорно задавливает всякую попытку перестроить образование на новых началах. В юности оно занумеровывает нас, закабаляет в солдатчину и до седых волос держит каждого мущину под угрозою внезапного призыва на войну, до которой громаднейшему большинству граждан нет никакого дела, и каждую женщину – под страхом бойни, на которую погонят ее сыновей, братьев и мужа. Оно поощряет одни отрасли промышленности и раззоряет другие. В угоду богачам, оно обязывает нас ездить и возить товары по таким-то линиям, а не по другим. И так – во всем, куда бы мы ни обратились.

На все, решительно все, что бы мы ни делали, у него есть свои законы. И его законы и приказы накопляются каждый день с такою быстротою, что самый ловкий адвокат не может в них разобраться. Каждый день создаются новые канцелярии, новые учреждения, как-нибудь подлаженные к старым, на живую нитку подправленным колесам государственной машины; и из всего этого создается такая неуклюжая, такая сложная, такая зловредная машина, что даже те, на ком лежит обязанность приводить ее в действие, возмущаются ее безобразием.

Государство создает целые армии чиновников – этих паукообразных обитателей затхлых канцелярий, которые весь мир знают лишь сквозь свои запыленные стекла да по грудам бессмысленных бумаг, написанных бессмысленным языком. Таким образом создается целая порода людей, знающих одного лишь бога – жалованье и наградные, – живущая одною лишь заботою: как-бы примазаться в какой-нибудь партии: черных или белых, синих или желтых, лишь бы эта партия давала им побольше жалованья за наименьшее количество труда.

Что получается из всего этого – известно всем и каждому. Существует ли хоть одна отрасль деятельности государства – будь-ли то в Персии, или в России, или в Соединенных Штатах, которая глубоко не возмущала бы каждого, кому приходится иметь с ней дело? Есть ли хоть одна отрасль, – школа, судебное устройство, военное дело и т. д. – в которой государство, после целых веков переделок, не оказалось бы вполне несостоятельным?

Громадные и вечно-ростущие суммы денег, которые взыскиваются государством с народа, всегда оказываются недостаточными. Все государства, без исключения, живут насчет будущих поколений. Все они входят в долги, все они идут к раззорению.

Долги Европейских, государств уже достигли колоссальной, невероятной цифры более сорока миллиардов, сорока тысяч миллионов рублей!. Если бы все доходы всех государств употреблять на уплату этого долга, его нельзя было бы выплатить в пятнадцать лет. Но вместо того, чтобы уменьшаться, эти долги ростут каждый год; каждый год они увеличиваются в громадных размерах, новыми долгами правительств, новыми долгами: областными, городскими и общинными. Так оно и быть должно: оно в силе вещей. Всякое государство, какова бы ни была его кличка, неизбежно стремится постоянно расширить свои действия и свои права; каждый чиновник, каждый парламент, каждая Дума роковым образом стремятся распространить свою власть, прихватить что-нибудь новое под свое начало. Каждая политическая партия, получающая власть, вынуждена создавать новые должности и новых чиновников, чтобы удовлетворить своих сторонников.

Поэтому, задолженность государств вечно ростет, даже в мирное время. Но, начнись война, и немедленно государственные долги ростут в невероятных размерах. Конца нет этим долгам, и не выйти государствам из заколдованного круга: он создан необходимостью, он вытекает из самой сущности государственной идеи.

Поэтому, все государства идут на полных парах к банкротству; и не далек тот день, когда Восставшие народы не захотят более платить каждый год около миллиарда, т. е. тысячи мильонов рублей, банкирам и всяким хищникам: они провозгласят банкротство государств и предложат банкирам копать землю и работать молотом, наравне со всеми, если им желательно жить на свете.

«Государство» и «война» – два неразлучных понятия. Всякое государство, роковым образом, стремится усилиться на счет своих соседей; иначе, оно станет относительно их в подчиненное положение. Оно должно стараться ослабить соседей, обеднить их, чтобы потом приказывать им, навязывать им свою политику, свои союзы, свои торговые трактаты, свои пошлины, и наживаться на их счет. Так как борьба за преобладание составляет сущность буржуазного хозяйственного строя, она неизбежно должна быть сущностью и политической жизни государств. Вот почему войны стали обычным явлением в Европе. Прусско-датская война 1864 года, прусско-австрийская 1866-го, прусско-французская 1871-го, русско-турецкая война 1877 года следуют друг за другом, с короткими перерывами, – не говоря о войнах в Египте, Афганистане, средней Африке и т. д., которыми английское государство стремится обеспечить свои владения в Индии и свои новые захваты. Много новых войн еще имеется в виду. Франция, Германия, Австрия, Италия, Англия, Россия, даже Дания и Швеция, готовы напустить друг на друга свои бесчисленные войска, и начать дело взаимного истребления. Причин войны накопилось в Европе на целые тридцать лет вперед.

Но всякая война ведет за собою безработицу, остановку производства, торговые кризисы, усиление налогов, увеличение государственных и областных долгов. Мало того. Каждая война становится нравственным поражением государства, потому что после каждой войны народ замечает, что государство оказалось никуда не годным, даже в том, что считается главною его обязанностью: если на него нападают, оно не умеет защитить свою землю; даже в случае победы, оно теряет в уважении своих граждан. Вспомним только брожение умов, начавшееся после войны 1871 года, одинаково во Франции и в Германии, не смотря на временное увлечение немцев военщиною; вспомним недовольство в России после войны 1877 года.

Войны и вооружения добивают государства; они ускоряют их нравственную и экономическую несостоятельность. Еще две-три больших войны, и они нанесут последний удар этим уже разлагающимся механизмам.

Рядом с внешней войной идет внутренняя война.

Народы подчинились государственной власти под условием, что она будет защитою всем и, в особенности, защитою слабого против сильного. Но вместо того, государство стало теперь оплотом богатых против бедных, орудием имущих – против всех неимущих.

К чему, в самом деле, служит этот громадный механизм, называемый государством? Мешает-ли оно помещику закабалять крестьянина или фабриканту – закабалять рабочего? Обеспечивает-ли оно всем и каждому возможность работать и кормиться своим трудом? Защищает-ли оно нас от мироеда и ростовщика? Дает-ли оно пищу голодному? Кормит-ли оно крестьянку, которой ребенок умирает с голода, теребя иссохшую, иссякшую грудь своей матери?

Нет, тысячу раз нет! – Государство – это покровитель крепостного права, покровитель мироедства, заступник хищничества, защитник собственности, основанном на захвате чужой земли и чужого труда! Тому, у кого ничего нет кроме рук да готовности работать, тому нечего ждать от государства. Для него оно – просто сила, ставшая поперёк его освобождению.

Всё – для богатого бездельника! всё – против трудящегося бездомного работника! Образование, чтобы с детства испортить ребенка, вселяя ему всевозможные предрассудки и набивая ему голову понятиями о первенстве, о повиновении сильному, о порабощении слабого; Церковь, дающая свое благословение всем подлейшим проявлениям насилия; Закон, мешающий развитию взаимной поддержки и равенства; богатство, чтобы угнетать народ и, при случае, подкупать даже тех, кто хотел бы потрудиться для его освобождения; тюрьма и пули – тем кого деньгами не подкупишь. Вот сущность государства!

Долго-ли оно так будет? Может ли это продолжаться?

Очевидно, нет. Целая половина человечества – та, которая всё производит трудом своих рук, не может веки-вечные поддерживать такой строй, который для того только и выработан, чтобы держать эту половину человечества в повиновении. Везде простой народ начинает бунтоваться против такого насилия: под Российским самодержавием, под Английской конституцией, под буржуазной республикой Франции и Соединенных Штатов. Вся история нашего времени есть ни что иное, как история борьбы простого народа против привилегированных классов, поддерживаемых Государством. Эта борьба ведется повсюду, какова-бы ни была форма правления, и она составляет главную заботу всех правительств. Ею обусловливаются все их деяния. Не принципы, не соображения о народном благе руководят теперь правительствами, когда они издают тот или другой закон, принимают ту или другую меру. Ими руководит одно соображение: сохранить силу привилегированных классов, удержать их могущество, несмотря на напор снизу.

Одна эта борьба уже способна была бы разрушить самое сильное политическое устройство. Но когда эта борьба идет среди государств, уже расшатанных, уже идущих к падению в силу самих исторических условий их развития; когда эти государства, к тому же, сами несутся к разорению и взаимно разоряют друг друга; когда, наконец, всемогущее государство начинает претить даже самим привилегированным классам, которых оно охраняет – когда столько различных причин совместно ведут к одному и тому же последствию, тогда в исходе не может быть сомнения. Главная сила – в народе, а народ, достигая сознания, неизбежно одолевает то что давит его. Окончательное разложение государственного строя составляет лишь вопрос времени, и мыслитель уже может видеть приближение такой великой революции, которая разрушит современные государства, в корень подточит самую сущность государственного строя и даст возникнуть новым формам, новому строю, более согласному с современными стремлениями к свободе личности и равенству всех человеческих существ.

Необходимость революции

Есть времена в жизни человечества, когда глубокое потрясение, громаднейший переворот, способный расшевелить общество до самой глубины его основ, становится неизбежно-необходимым, во всех отношениях. В такие времена, каждый честный человек начинает сознавать, что долее тянуть ту же жизнь невозможно. Нужно, чтобы какие нибудь величественные события внезапно прервали нить истории, выбросили человечество из колеи, в которой оно завязло, и толкнули его на новые пути, – в область неизвестного, в поиски за новыми идеалами. Нужна революция – глубокая, беспощадная, – которая не только переделала бы хозяйственный строй, основанный на хищничестве и обмане, не только разрушила бы политические учреждения, построенные на владычестве тех немногих, кто успеет захватить власть путем лжи, хитрости и насилия, – но также расшевелила бы всю умственную и нравственную жизнь общества, вселила бы, в среду мелких и жалких страстей, животворное дуновение высоких идеалов, честных порывов и великих самопожертвований. В такие времена, когда чванная посредственность заглушает всякий голос, не преклоняющийся перед ее жрецами, когда пошлая нравственность «блаженной середины» становится законом, и низость торжествует повсеместно, революция становится просто необходимостью. Честные люди всех сословий начинают сами желать бури, чтобы она, своим раскаленным дуновением выжгла язвы, раз'едающие общество, смела накопившуюся плесень и гнилость, унесла в своем страстном порыве все эти обломки прошлого, давящие общество, лишающие его света и воздуха. Они желают бури, чтобы дать наконец одряхлевшему миру новое дуновение жизни, молодости и честного искания истины.