Прошедший год (1858) в политике русской и европейской

Прошедший год (1858) в политике русской и европейской

(письмо в редакцию «Паруса»)

Non, non, non, je ne veux pas chanter*. Billet de lotterie. Opera.

Нет, нет, нет, я не хочу идти на уступки (с франц. — Прим. сост).

Нет, нет, нет, я не хочу, я не могу писать вам историческое обозрение за прошедший год. Мысли в разброде, рука не поворачивается, перо только что царапает бумагу, лихорадка знобит тело и душу. Всякий номер чужих газет поднимает мою желчь; всякий номер своих газет причиняет мне колику: можно ли рассуждать спокойно об европейских делах, когда мы дома, здесь, завалены важнейшими собственными и когда там нас нигде не спрашивают и почти знать не хотят? Русская внешняя политика везде молчит или махает рукою. Она поступает, положим, прекрасно; но о чем же мне писать? И что мне писать?

Не о Восточном ли вопросе желаете вы услышать мое мнение? Восточный вопрос — ха, ха, ха! Что это такое? Существование Турции в системе европейских государств законное, неприкосновенное, святое? Турция необходима для Европы! Так подписано, и даже орлиным пером, в Парижском договоре. То есть: варварство, по общему признанию великих государственных людей нашего времени, необходимо для цивилизации — какова цивилизация! Уму непременно нужно безумие — гениальный ум! Честь тебе и слава! Христианство не может жить без помощи Магомедовой! Господи! Отпусти им: не ведят бо, что творят и глаголют. Для равновесия Европы десять миллионов славян должны стонать, страдать и мучиться под игом самого дикого деспотизма, самого необузданного фанатизма и самого отчаянного невежества. И такие богохульства могут провозглашаться торжественно во всеуслышание в XIX веке, гордящемся своим прогрессом! Далеко ты ушел, пресловутый XIX век, на парах и винтах, по железным дорогам, с электрическими телеграфами! Горе вам, книжники, фарисеи, лицемеры! Не думаете ли вы обмануть историю? Нет, вы не обманете не только историю, но даже и мыслящих современников. Прошла пора, когда ваши фразы выслушивались с благоговейным вниманием и ваши парадоксы принимались за чистые деньги. Нет, ныне уже на чердаках, по углам и в подземельях есть много людей, которые, хоть стиснув зубы, произносят вам достойный приговор, заносимый немедленно в историю.

И не уйти вам от суда людского,

Как не уйти от Божьего суда!

В таком расположении духа, судите сами, в состоянии ль я писать вообще о Восточном вопросе? А в частности, как русский гражданин еще менее. Могу ли я, например, произнести хладнокровно имя Константинополя, где еще недавно всякое слово наше было законом, откуда в продолжение ста лет мы были в двух сутках пути, куда за тысячу лет даже ходили самые первые наши удалые князья? Описать ли мне посещение лорда Редклифа? А зачем пожаловало его высокородие, незваное-непрошеное, на берега Босфора? Раскланяться с любезным султаном. Какая рыцарская вежливость! Да разве почтенный лорд прежде уехал с ним не простясь? Покататься по заливу Золотого Рога? Да ведь он дочь свою оставил в Англии, а старику одному кататься — какая стать? Подать благие отеческие советы своему царственному, хоть чалмоносному, воспитаннику? Не поздоровится от них ни Турции, ни Европе, ни России. Что же значит соблазнительная распря лорда Редклифа с сэром Генрихом Бульвером, столько занимавшая европейских журналистов? Слепцы! Позабыли они алкивиадову собаку с обрубленным хвостом! Английские дипломаты, видите, действуют врознь!

Россия не должна иметь влияния в Константинополе — это опасно для Европы. Англия — о, это другое дело, и лорд Редклиф может сменять и определять министров, вязать и решать правоверных, устраивать займы, прокладывать дороги, хозяйничать — напропалую (кстати подвернулось словечко).

Остров Перим, при входе в Черное море, необходимо иметь на сто лет, то есть на веки веков, Англии, а Россия не ступи ногой на Змеиный остров, что в виду Одессы: поколеблется весь материк!

Англичане бомбардируют Джедду, не ожидая султанского решения, которое, впрочем, удовлетворяет все их требования. Это ведь не то, что занятие Молдавии и Валахии, нарушающее верховные права султана… нет, нет, нет! Кровь бросается в голову: я не хочу писать о Турции.

Non, non, non, je ne veux pas chanter.

По крайней мере, христиане после Парижского трактата благоденствуют в Турции, наслаждаясь всеми правами и благами. Все европейские государства, вместо одной России, приняли на себя обязанность хранить их под своим высоким покровительством. Какие широкие права предоставляют им — не сенед, требованный Россией, не гати-шериф, но гати-гаюман. О, великодушный султан! О, добросердечные турки!

Неугодно ли вам прочесть из новых газет следующую страничку:

«Спокойствие в Боснии восстановлено, но какою ценой? Ценой разорения и опустошения! Мятеж подавлен. Вооруженные турки одержали верх над бедными поселянами, которые могли противопоставить им только мужество отчаяния. Христиане дорого заставили их заплатить за победу. Но наконец они должны были бежать на австрийскую землю. Число переселившихся, не считая стариков, женщин и детей, простирается слишком до 20 000 человек. Но так как переселение произошло довольно поспешно, то многие из этих несчастных не могли взять с собою и своих семейств. Множество женщин и детей осталось внутри страны. Турки, рассерженные тем, что упустили свою добычу, отомстили за то этим бедным. Почти все погибли в истязаниях, описать которые нет сил. Подробности этих зверств так ужасны, что напоминают самые кровавые эпизоды возмущения индусских сипаев».

Что? Каково? Благоденствуют? Благоденствуют и Бога молят за своих покровителей: чтоб ни дна вам, ни покрышки! От турок бегут несчастные к австрийцам! Понимаете ли вы всю трагедию этого движения, настоящего salto mortale? Из огня да в полымя! Нет — похуже! Вот так благоденствуют христиане под покровительством пяти держав — и даже не семи!

Но Молдавия и Валахия получили бесподобную конституцию: поговорим о соединенных княжествах.

Нет, милостивые государи, говорить о соединенных княжествах — у меня также слова завязнут во рту: Молдавия и Валахия облиты русскою кровью; нет урочища, нет угла, который бы не соединялся в воображении с воспоминаниями о трудах, подвигах, жертвах наших соотечественников; мы вырвали Молдавию и Валахию из когтей Турции и доставили им все средства благосостояния, и вы хотите, чтоб я стал повторять равнодушно перед вами красноречивые аргументации графа Валевского в отеле французского министерства внутренних дел, на берегах Сены, как устроить вновь это юное государство под державою европейского принца (не Кобурга ли или Наполеонида?), или слушать лаконические возражения лорда Коулея и макиавеллические вставки барона Гюбнера? Помилуйте, за какую бесчувственную улитку вы меня принимаете?

А конституция Молдавии и Валахии?

Вот она:

«Исполнительная власть в каждом из обоих княжеств сосредоточивается в руках господаря. Господарь — глава государства, но глава в смысле ограниченном и условном. Хотя он обладает полной инициативой в деле администрации и даже принимает участие в законодательной власти, тем не менее он происходит из недр законодательного собрания, которое удерживает за собою контроль над соблюдением законов и может предать суду министров, назначаемых господарями.

Законодательное собрание составляется посредством народных выборов. Выборы имеют две степени: сначала выбираются избиратели, а потом этими последними выбираются депутаты в законодательное собрание. Избирателем может быть всякий, пользующийся в княжествах правами гражданства, с незапятнанною честию и не подлежащий какой-нибудь иностранной юрисдикции.

Таким образом составленное законодательное собрание выбирает господаря из числа граждан.

Господарь выбирается собранием пожизненно. Что же касается до собрания, то оно возобновляется через семь лет.

Господарь назначает министров и управляет с их содействием. Министры ответственны как перед ним, так и перед законодательным собранием. Собрание может предать министров суду, и для этого требуется три четверти голосов его наличного состава. Прерогатива господаря состоит в том, что он утверждает и обнародывает законы, имеет право помилования и смягчения наказаний, но каждый акт его должен быть контрасигнирован министром, который несет за него ответственность. Будучи главою администрации, господарь, как сказано выше, принимает участие в отправлениях законодательной власти, то есть он может через своих министров представлять в собрание проекты законов, а главное — бюджеты, в которые должны входить фонды всех специальных касс, находящихся в распоряжении правительства. Но законодательное собрание не стесняется этою инициативой и может принимать или отвергать представленный правительством проект. Никакой налог не может быть взимаем без согласия собрания. Подобно всем прочим законам, регламентам и распоряжениям правительства, законы финансовые должны предаваться гласности посредством обнародования в официальной газете.

Но этими преимуществами не ограничивается новое устройство княжеств; есть еще другие весьма важные учреждения, которыми обеспечивается правильность и действительность этого устройства.

Молдоване и валахи будут все равны перед законом, перед налогом и равно могут занимать государственные должности в обоих княжествах. Личная свобода их будет обеспечена. Никто не может быть задержан, арестован или преследуем иначе, как по закону. Никто не может быть вынужден к отчуждению собственности, как лишь законным образом, ради общественной пользы и на основании вознаграждения. Молдоване и валахи всех христианских вероисповеданий будут равно пользоваться политическими правами. Пользование этими правами может быть распространено и на другие религии законодательными распоряжениями. Все привилегии, исключения или монополии, коими еще пользуются некоторые классы, будут прекращены, и немедленно должно быть приступлено к пересмотру законов, которыми определяются отношения между поземельными собственниками и земледельцами в видах улучшения крестьянского быта. Муниципальные учреждения, как городские, так и сельские, получат все развития, какие только будут согласны с основами конвенции».

Не правда ли, что у любой страны, немецкой, итальянской, славянской, потекут слюнки, читая такую либеральную конституцию. Чего желать более, справедливо замечает «Русский вестник»! Исполать волохам! Вот, кого захочет наградить Бог, — в окошко пошлет!

А всего любопытнее то, что граф Валевский пишет в своем циркуляре: «Конвенция 19 августа выражает принципы 1789 года, на которых основываются гражданские и народные права Франции». О-о, под какою конвенцией пришлось подписаться Фуаду-Эффенди и графу Киселеву, барону Гюбнеру и графу Гацфельду! Кто же прославляет правила 1789 года? Министр Наполеона III. Как связать, соединить, согласить все эти понятия — пусть разбирается кто может, а я не могу и не понимаю ничего.

Еще для меня не понятно вот что: часто рассуждают политики о том, какой народ созрел и какой не созрел (это их техническое выражение) для тех или других гражданских прав; неужели же Молдавия и Валахия созрели для такой просторной конституции? Уж не органический ли устав доставил им ту оранжерейную теплоту, которая произвела столь блистательное развитие, принесла такие роскошные плоды? Почему ж бы не распространить употребление животворного калорифера, благо испытано столь успешно его счастливое действие. Что до меня, я провел однажды дней шесть в обществе высшего волошского сословия, плывя по Дунаю, пошатался в деревнях волошских около Галаца, осматривая остатки Траянова вала, приглядывался к сельским волошским физиономиям — не верится мне этой зрелости! Мое впечатление, правда, мимоходное. Чем же прикажите проверить его? Пожалуйте мне описание княжеств, рассуждение о их жителях по сословиям, о характере и нравах, о поземельном владении. Столько консулов и проконсулов русских перебывало в Молдавии и Валахии, генеральных и не генеральных, сколько секретарей и переводчиков; наконец, сколько раз полки наши там жили подолгу: были случаи познакомиться! И нет ни одного описания княжеств, кроме Кантемирова, писанного при Петре Первом. Молдавию и Валахию мы знаем хуже Абиссинии и Нигриции. О невежество! Нет, нет, нет, я не хочу говорить о княжествах.

Non, non, non, je ne veux pas chanter.

«Но Черногория, Черногория верно возвеселит ваше славянское сердце», — говорите вы и надеетесь, что я распространюсь перед вами с восторгом о славной граховской победе, которая все-таки доказала… Победа, точно, славная, но мне очень не по нутру путешествие князя Даниила и его уполномоченных в Париж, ходатайство их перед западными державами о покровительстве, явление французских кораблей в заливе Гравозы, коими обезоружились турки, рассуждения Франции, Англии, Австрии о границах Черногории — Черногории, которую еще Петр Первый принял под свою опеку, которая с тех пор жила отчасти на нашем иждивении, которой владыки до нашего времени посвящались в Петербурге и которой все важные дела решались нами по старому, признанному ото всех обычаю.

Греция? Да, о Греции давно уже я не слыхал ничего. После жестокого поражения ее англичанами в удовлетворение дона Пачифико (которому в знаменитости в новой европейской истории должен был уступить сам мистер Приччард) толковано было много в газетах о французской партии и министерстве Калерджи, об английской партии и высокомерии г-на Вайза, о каких-то баваро-немецких проделках, а Россия нигде не упоминается. Что же я буду говорить о Греции?

«Ну, так оставим, — прерываете вы меня, — в покое вопросы, которыми растравляются старые раны, которые заставляют трепетать сердце и гонять кровь к оконечностям, хотя, признайтесь, без основательной причины, собственно только от одного нетерпения. Побеседуем о тех европейских происшествиях, кои не имеют никакого отношения к России, к коим вы должны быть беспристрастны и о коих можно рассуждать хладнокровно, — например, об открытии Шербургской гавани».

Слуга покорный! Первый предмет избран вами очень неудачно: неужели, думаете вы, что можно говорить о Шербурге без каких-нибудь тягостных воспоминаний? Позвольте вас спросить, против кого укрепляется так Шербург? Против англичан? Но ведь Франция находится с Англией в тесном союзе. «Правда, но Шербург укрепляется на всякий случай». А, так может существовать «всякий случай» даже и между истыми друзьями? Разумеется, и Англия, обнимаясь, держит все-таки камень за пазухой, укрепляет не только Портсмут, но и все важные приморские пункты. Да и не одни англичане и французы принимают свои меры. Бельгийцы хлопочут об Антверпене, немецкий союз копошится в Раштадте, сардинцы распространяют Специю, австрийцы Полу и Каттаро.

А как рассуждают истые европейские граждане о подобных вооружениях? Послушайте гг. Робука и Линдсея, которые вместе с королевой Викторией пировали в гостях у императора французов. Они кричат во весь голос и вопиют изо всех сил, преувеличивают и даже выдумывают опасности, возводят напраслины, считая своей обязанностью пред Отечеством (слушайте, слушайте: пред Отечеством!) возбуждать внимание сограждан, вызывают напряженную деятельность правительства. Ну как же вы хотите, чтобы я после таких ясных, твердых, громких речей прошептал вам несколько темных и бессвязных слов, пробормотал несколько мизерабельных намеков в роде шарад, омонимов и логогрифов, да и то, оглянувшись направо, налево, вверх, вниз, сжавшись, скорчившись, представив несчастнейшую фигуру, как преступник, ведомый на казнь за уголовное преступление. Нет, такая унизительная роль надоела; нет, я лучше промолчу о Шербурге, Портсмуте, Антверпене, Раштадте, Специи, Поле, Каттаро — и Севастополе.

Non, non, non, je ne veux pas chanter.

«A нейтральный флаг, морское право, провозглашенное в парижских конференциях? Вот приобретение международных отношений, вот истинный, благородный прогресс в истории человечества». Послушайте, будем откровенны: вспомните о нейтралитете Дании и Швеции в продолжение последней войны, объявленном повсюду официально и не официально. Между тем английские и французские корабли останавливались преспокойно во всех гаванях шведских и датских, запасались нужными для себя вещами, исправляли повреждения, закупали хлеб, уголь и даже оружие, находили себе всегда безопасное убежище, собирались с силами для нападения. Спрашивается: равнялись ли отношения Швеции и Дании к России с отношениями их к Англии и Франции? Какой же это нейтралитет? А попробуй Швеция, Дания и даже Пруссия не пустить их к себе… хоть под пазуху? Что заговорили б они? Помним мы бомбардировку Копенгагена среди безоблачного мира? Не будут ли они поступать точно так же в каких-нибудь новых столкновениях? Без сомнения, будут поступать точно так же, да еще и с дополнениями, смотря по обстоятельствам. Итак, все это слова, слова, слова: зачем же нам повторять их с голоса или принимать на веру? Нет, нет, нет, не хочу я толковать о нейтральном флаге.

Non, non, non, je ne veux pas chanter.

«Что вы скажете, по крайней мере, об открытии Китая и Японии для европейской торговли?» Пожалуй, мы порадуемся этому событию как распространению европейского начала, как успехам цивилизации и подумаем про себя, что если Англия с двумя-тремя тысячами солдат могла навести ужас на небесную империю, то Россия, смежная с Китаем в длину всей Сибири, чего не может сделать, если захочет, с одной дивизией под предводительством Ермака или Хабарова… или чьим-нибудь?

Бесконечные толки о Голштинских делах, утомительные споры о Дунайском судоходстве — это канитель, которую тянут штатные дипломаты от нечего делать и без которой их не за что бы и хлебом кормить, не только довольствовать первоклассным жалованьем. Государства ж европейские — перестанем шутить — ведут свое дело, что называется себе на уме, ни мало не заботясь ни о каких теориях, ни о каких отвлеченных правах, ни о каких нравственных правилах, сообразуясь с своими традиционными планами и текущими обстоятельствами.

Англия, задержанная индийским восстанием, употребляет все свои усилия, чтоб его укротить и вместе подвинуться еще далее в Азию, открыть себе новые рынки, а дома застраховать вернее и вернее свою внешнюю безопасность.

Франция, наоборот, озабочена больше всего мыслью о внутренней безопасности, выжидая случаев занять общее внимание каким-нибудь оригинальным фарсом, которого предусмотреть никто не возьмется. В Риме гарнизон ее зажился подольше, нежели наш корпус в Молдавии и Валахии, и хозяйничает там очень спокойно, не производя ни малейшего смущения в европейских кабинетах и не нарушая ни мало незабвенного равновесия.

Сардиния, благодаря талантам своего министра, ниспосланного ей Богом, в союзе со светом, а не со тьмою, приготовляется, может быть, играть блистательную роль в Италии, которую рано или поздно (вероятно, рано) принуждена будет выпустить из ежовых рукавиц своих Австрия.

Пруссия поступает под управление принца, который сначала, в 1848 году, подвергался общей ненависти и принужден был по требованию народа удалиться в Кобленц, но ныне пользуется, как видно, обращением народного чувства и либеральным, говорят, министерством своим обещает новое управление. Вот страна, в которой может произойти многое важное с великим влиянием на соседние государства. Конечно, дай Бог людям всякого благополучия, немцам и итальянцам, англичанам и французам, венгерцам и славянам, через кого бы это благополучие ни распространялось; но все как-то грустно, прискорбно, по невольному чувству эгоизма, когда видишь, что из рук выпадает случай сделать великое добро, сослужить важную службу Европе и занять великолепную страницу в истории, но… что будет, то будет. Истории, видно, из ее колеи ничем не выворотишь, и она идет себе, как знает, а как — мы не знаем.

Гораздо понятнее и гораздо приятнее внешней политики замечать некоторые частные явления в жизни государств, знаменующие для мыслящего наблюдателя их идею или их силу, их такт или характер. Таковы: дело о пароходе «Калияри» или, лучше, форма его производства, речи Брайта, назначение Гладстона чрезвычайным комиссаром на Ионические острова, рассуждение лорда Брума и лорда Росселя о распространении образования между ремесленниками, процесс графа Монтеланбера, голос Юнга о предоставлении островов Греции, кроме Корфу. Большая часть сих происшествий замечена в наших газетах и журналах, и некоторые характеризованы превосходно, особенно в «Русском вестнике», так что я не считаю нужным о них распространяться.

Вот, кажется, и все об европейских государствах.

Перечитываю свои заметки и что же нахожу или, лучше, чего не нахожу? Австрию я позабыл, свою любезную, дорогую, ненаглядную Австрию, которой посвятил и столько мысли, чувства, труда, которая испортила мне столько крови и доселе в недобрый час, «порою между волка и собаки», мерещится мне противным привидением. Позабыл — так зато потешу вас в заключение своих полушутливых, полускорбных строк, так потешу, что вы расхохочетесь: от великого до смешного один шаг! Австрию немецкие политики отправляют в крестовый поход на Восток. Призвание Австрии, говорит только что отпечатанная диссертация «Das europaeische Gleichgewicht der Zukunft», — внести германский элемент на Восток, соединить его с Европой. Она является наследницей крестовых походов…

«Вся деятельность Австрии на юге, на Дунае, к Черному морю. Но Австрия не должна противодействовать в Германии стремлениям к единству. За все, от чего она откажется в Германии, ей вознаградится десятерицею на Востоке. Пруссия со своей стороны не должна противиться австрийским стремлениям на юге. Для Германии очень выгодно, если Австрия будет владеть Дунайскими княжествами, да и для них самих это лучшая участь. Какое богатое поле открылось бы тогда для немецкой промышленности и немецкой торговли и какой превосходный случай для распространения немецкого духа и немецкой культуры! И какая замечательная будущность для Австрии, как увеличится ее могущество, сила, слава! И будто трудно достигнуть этой цели? Пусть Австрия великодушно и добровольно уступит Пруссии первое место в Германии и подкрепит ее на севере; Пруссия же пусть помогает Австрии на Востоке, подкрепляет ее изо всех сил!.. Дунайские княжества ожидают только немецкой деятельности, чтоб сделаться богатыми и цветущими… "

Каково! Не из тучи только, видно, гром гремит! В Австрии пять миллионов немцев и двадцать миллионов чуждых им по языку, вере, истории славян, которые терпеть ее не могут и ждут не дождутся случая от нее избавиться; Австрия не может ночи проспать спокойно дома, не заперев накрепко всех дверей, не закрыв наглухо всех окошек, не расставив везде часовых, не окружив себя разнохарактерной стражею, — и эта Австрия чувствует, слышите, неодолимое призвание прибрать к своим рукам еще десять миллионов славян, гораздо более ей чуждых, на Востоке, чтоб сжать их после в своих отеческих объятиях: пусть выводят цыплят для венских обедов и ужинов. А Россия, которая считает у себя шестьдесят миллионов славян, единоплеменных с австрийскими и турецкими, старайся только об образовании себя и не думай обращать даже и взоры на восток. Не правда ли, как все это было бы ненавистно, если б не было так смешно?

Такую роль представляют России доброжелательные и приверженные к ней немцы: что же делает сама Россия на поприще европейской политики? Она безмолвствует, повторяем, и как будто нет нигде ее представителей: на европейском толкучем рынке не раздается только русского голоса. Это, по моему смиренному мнению, прекрасно: для чего нам вступаться в копеечные дрязги, что нам спорить о грошевых интересах, к чему домогаться алтынных выгод? В какое сравнение идут нынешние внешние европейские вопросы с нашими домашними громадными вопросами? Лучше без шуму думать свою крепкую думу; лучше пока, предоставляя европейские дела естественному их течению, выжидать спокойно, где что случится, и приготовляться в тишине к будущим действиям, когда они понадобятся, на пользу себе и другим, во имя прогресса, во благо Европе и человечеству.

Вот эти спасительные приготовления, вот эти благородные занятия желал бы я обозреть для общего нашего назидания и утешения в pendant к обозрению западных действий, но, к сожалению, у меня нет достаточных материалов, а без материалов, верных и положительных, ничего написать нельзя. «Как нет материалов, — удивляетесь вы, — мало ли у нас пишется и печатается всякой всячины?» Правда — но многого и недостает. «Какие же материалы вам нужны?» А вот какие. Извольте прослушать внимательно и вникнуть хорошенько в смысл следующих моих слов.

Прежде, однако ж, я сообщу вам оглавление материалов, которые имею, для обозрения домашней русской деятельности под покровительством благодушного Государя. Есть на что порадоваться другу добра и людей…

Повсеместные комитеты в губерниях для рассуждения об улучшении быта крестьян.

Частные отпущения крестьян на волю.

Приобретение Амурской области и ее устройство.

Действия на Кавказе.

Обозрение Оренбургского края.

Занятия Главного общества железных дорог.

Открытые пространства мостовых дорог (chauseés).

Уничтожение винных откупов в десяти губерниях.

Женские училища.

Сто русских путешественников за границей с учеными и промышленными целями.

Политические обозрения «Русского вестника».

Картина Иванова.

Освящение Исаакиевского собора.

Путешествие Государя Императора.

Довольно ли для одного года!

Материалы по этим предметам у меня есть, а вот каких у меня нет.

Чем заняты те пять-шесть человек, которых открыла нам прошедшая война в полном блеске, которые получили одобрительные патенты даже от европейской публики и печати, имеющей для нас значение и вес par excellence, которых способности, следовательно, несомненны? Всякое дело мастера боится, говорит пословица, а пять-шесть человек, каждый по своей части, могут сделать многое. Таких людей деятельность — это общая польза, общий рост, общий прогресс.

Кто же эти пять-шесть человек, которым посчастливилось (редкое у нас счастье) выйти из ряду вон?

Назову вам троих: Тотлебена, Путятина, Хрулева. Четвертый, Иннокентий, увы! скончался в поре самого могучего мужества и покинул свой плуг на несчастной, осиротелой ниве.

Пятого, шестого не назову: пусть охотники до славы воображают себя на открытых вакансиях и в благодарность сделаются мне друзьями в оплот многочисленным моим врагам, раздраженным на меня за мою простую, прямую и слишком искреннюю, может быть, сознаюсь, и грубую речь, которой ценить у нас с непривычки не умеют! Но возвратимся к оглавлению потребных материалов.

Каково здоровье Тотлебена? Чем он занимается? Какие пункты Черного, Азовского, Каспийского, Балтийского, Белого, Аральского, Восточного морей он считает удобными для укрепления и какие средства для того нужными?

Если Франция и Англия укрепляют беспрестанно свои берега, не давая себе отдыха ни на минуту, если Австрия и Сардиния воздвигают новые твердыни, неужели способности человека, понимающего это важное дело лучше всех, остаются без упражнения? Почему вы знаете, например, что завтра-послезавтра не явится в Турции какой-нибудь Магомед II, Солиман, Амурат? Что же — Австрия и Англия помешают им действовать против нас и потребуют от них уважения к Парижскому трактату? Не думаю. Если Венский и Священный подверглись такой комической судьбе, едва ли можно надеяться больше на прочность Парижского. Все, как говорится, до поры до времени. Эпохи Магомедов и Солиманов прошли, думаете вы? Нет; плохо, видно, вы знаете историю, не вникаете в смысл настоящих происшествий, не понимаете, что такое энтузиазм, как он зарождается или производится и какие чудеса производит. Ответ вам не за горами, или, вернее сказать, за горами, но ясный и верный: Шамиль, Шамиль, которому каждые восемь лет приносится в жертву 250-тысячное войско. Что вы скажете об убийствах в Джедде или прежней вспышке Тегеранской, лишившей нас Грибоедова? Везде нужно только средоточие, предводительство. Да и не одни азиатцы, разве европейцы не могут пожаловать к нам в гости еще раз на берега того или другого моря? Почему это посещение невозможно, если сами союзные Франция и Англия боятся взаимных визитов и укрепляются друг перед другом с такими жертвами, с таким напряжением? Вот почему для меня интереснее всяких телеграфических депеш известие о занятиях Тотлебена: что он читает, чего хочет и какие имеет намерения? Имя его встречалось по газетам где-то на Рейне, потом на юге, в какой-то встрече, но уже очень давно, и с тех пор пропал он из виду.

Путятину предлежит поприще не хуже. Это отставной воспитанник Лазарева, товарищ Нахимова и Корнилова. Кому думать лучше о восстановлении разбитого русского флота? Кто найдет вернее средства утешить тоскующую тень Петра Великого? Года два тому назад я встретил его в партикулярном сюртучке в русской церкви в Париже. Потом явился он негоциатором в переговорах с Китаем на водах Восточного океана. Все это прекрасно, но русские моря без него сиротствуют, и чесменские, синопские герои взывают о мести.

«Голубчики, ко мне! Навались!» Где он, наш лихой, смышленый, обожаемый подчиненными оборонитель Севастополя, что, схватив Севскую роту, отбросил исступленные толпы французские и отбил приступ 6 августа? Какую школу он проходит? Где муштрует солдатиков? Какие сердечно-электрические батареи про черный день подготовляет?

Сочиняют ли князь Меньшиков, князь Горчаков, Муравьев описания действий войск, под их начальством состоявших? Объясняют ли они причины своих успехов и неудач? Какие результаты для будущего времени извлекли они из своих тяжелых опытов? Есть русская пословица: всякое слово сказанное — серебро, а всякое умолчанное — золото. В настоящем случае она должна перевестись наоборот: всякое слово, ими сказанное, — золото, всякое умолчанное — неоплатный долг пред Отечеством, пред наукою, пред совестью. В медицине история болезней, в эстетике история художественных произведений, в юриспруденции история законов и обычаев лучше всяких теорий и систем объясняют дело и составляют драгоценный завет от прошедшего для будущего.

Кроме главнокомандующих, начальники отдельных корпусов, начальники штабов желательно, чтоб представили свои частные отчеты, свои взгляды, свои мнения, свою критику.

Вот чем образуется корпус офицеров и генералов, которые… которые нам нужны. Кампания Крымская и Молдаво-Валахская — это для них новая гимназия, университет, академия. Экзамен задан был нам начистую, не такой, к какому на тройках свозились в Петербург изо всех губернских корпусов кадеты, чтоб из выдолбленных учебников отвечать на заданные вопросы. Пожалуй, полезно содержать дух молодых людей в волнении и заставлять ожидать чего-то; но какое сравнение показать им берега Качи, Альмы, Черной речки и растолковать историю кампании устами действующих лиц: «Вот если б занять эту высоту, Боскэ не успел бы обойти нашей армии и Альмское сражение было бы выиграно; вот если б здесь французы не оборотились на юг, Севастополь был бы взят ими через три дня. Подоспей сюда Павлов вовремя, под Инкерманом победа была бы наша. Ударь Горчаков в такую-то минуту, дело оборотилось бы иначе на Федюхиных горах. Реад с Врангелем погибли вот от какого несчастного недоразумения. Малахов курган можно б было защитить вот с этой стороны. Волынский, Селенгинский, Камчатский редуты вот почему были важны. Вот когда мы отличились; вот где мы сплоховали». Да, всякое слово запало бы в душу: иная минута стоила б целого курса. Так приготовлялись бы будущие деятели. Да взглянув только на развалины Севастополя, безо всяких комментариев, наберешься жару на десять сражений с… с… ну с кем случится: друзей у нас ведь много везде есть и будет.

Употребите все меры; отыщите все средства собрать мне ответы на мои вопросы — я знаю только книгу Берга, которой не отдано должной справедливости, да сочинения гг. Богдановича и Аничкова, которые, впрочем, не принимали личного участия в действиях.

Далее — нужда учить калачи есть. Медицинская наша часть, блеснувшая в продолжение последней войны именем Пирогова, обнаружила не менее военной свои недостатки: студенты, не кончившие курса из пятого и даже четвертого класса, браты были с учебных лавок на перевязочные пункты, в походные госпитали. Что это за врачи? Какие же меры приняты для устройства наших медицинских факультетов и для успешного учения молодых людей? Открыты ли новые клинические курсы по больницам в Москве и Петербурге?

Да одни ли образованные медики, офицеры, генералы нам нужны? Нам нужны образованные люди на всех местах, что доказывала нам ясно и больно прошедшая несчастная война: как же после войны стала учиться наша талантливая молодежь и какие меры приняли везде университетские начальства, чтоб усилить учение, сообщить ему степенность и твердость, в гимназиях, университетах, академиях, которые сделались теперь для нас важнее крепостей и арсеналов в практическом даже отношении, не только теоретическом?

Но довольно. Вот видите теперь, какие материалы мне нужны и какие сведения для меня важны. Когда получу их от вас, обещаю вам написать полное политическое обозрение, а на сей раз имейте мя отреченна:

Non, non, non, je ne veux pas chanter.

Примите и проч. 1858 г. 3 декабря.

Взгляд на Европу

au vol d’oiseau

В начале прошлого (1859) года напечатано было в газете «Парус» мое политическое обозрение о 1858 годе. Оно не было понято в истинном своем смысле и подало повод к разным кривым толкам. Недаром давно еще сказал князь Вяземский, что большое счастье для писателя найти понятливых читателей. У нас с непривычки примешивается еще одно странное свойство, невыгодное для писателя, — обижаться ни с того ни с сего, чуть проскользнет где-нибудь словцо, которое мы можем притянуть за волосы на свой счет. Когда я вызывал Гоголя вместо Миргородов и прочих уездных городов перенестись в Петербург, и вместо Сквозников и Ляпкиных-Тяпкиных вывести на сцену кого-нибудь повыше из петербургских грандов, и не обращать внимания на неблагоприятные толки, то он отвечал мне:

«Я не сержусь на толки, как ты пишешь, не сержусь, что сердятся и отворачиваются те, которые отыскивают в моих оригиналах свои собственные черты и бранят меня. Не сержусь, что бранят меня неприятели литературные, продажные таланты, но грустно мне это всеобщее невежество; грустно, когда видишь, что глупейшее мнение ими же опозоренного и оплеванного писателя действует на них же самих и их же водит за нос. Грустно, когда видишь, в каком еще жалком состоянии находится у нас писатель. Все против него, и нет никакой сколько-нибудь равносильной стороны за него. „Он зажигатель, он бунтовщик!“ И кто же это говорит? Это говорят люди опытные, люди, которые должны бы иметь на сколько-нибудь ума, чтобы понять дело в настоящем виде, люди, которые считаются образованными и которых свет, по крайней мере, русский свет, называет образованными… Столица щекотливо оскорбляется тем, что выведены нравы шести чиновников провинциальных, что же бы сказала столица, если бы выведены были хотя слегка ее собственные нравы? Я огорчен не нынешним ожесточением против моей пьесы: меня заботит моя печальная будущность. Провинция уже слабо рисуется в моей памяти, черты ее уже бледны. Но жизнь петербургская ярка перед моими глазами, краски ее живы и резки в моей памяти. Малейшая черта ее — и как тогда заговорят мои соотечественники? И то, что бы приняли люди просвещенные с громким смехом и участием, то самое возмущает желчь невежества… рассмотрим положение бедного автора, любящего между тем сильно свое Отечество и своих же соотечественников. И скажи ему, что есть небольшой круг, понимающий его, глядящий на него другими глазами, утешит ли это его?» (Москвитянин. 1855. Окт. № 19 и 20).