О реформах в гражданском судопроизводстве

О реформах в гражданском судопроизводстве

I

К числу важнейших вопросов, возникших и поставленных к разрешению в наше время, принадлежит вопрос об устройстве лучшей системы судопроизводства.

В какую сторону ни обратится законодатель, желающий утвердить на прочных основаниях государственный порядок и исправить злоупотребления, копившиеся веками, он повсюду встречается с этим вопросом; забыв о нем, отложив его разрешение на неопределенное время, публичная власть лишила бы сама себя орудия для достижения главнейшей цели своего существования и не могла бы надеяться на прочный успех в деле общественного устройства.

Так и должно быть. Жизнь отдельного человека получает смысл и значение не от внешних условий благосостояния, не от материальной силы, не от разнообразия событий и явлений, но от идеи, которая одушевляет жизнь.

Без идеи вся жизнь представляется несвязным сцеплением случайных явлений, странствованием по свету без плода и без цели. Без идеала, верно хранимого в душе, ни один человек не может собрать внутренние свои силы и направить их от минутных интересов к великой жизненной цели; без идеала потеряется он в день забот, скорбей и лишений, посреди непрестанных падений не найдет в себе силы встать. Есть в человеке идеал — и вся жизнь озаряется для него ярким светом, обозначается ясная цель, вызываются из души скрытые в ней силы, и одна родит другую в минуту испытания. Возникают ли сомнения — идея рассеет их; после падения она же дает силу встать; всякому труду она дает смысл и основу, всякому стремленью дает направление, всякому горю указывает конец. Можно сказать, что важнейшее дело в жизни человека есть хранение идеала, ибо идеал есть единственно верная опора, которую он в жизни имеет.

То же самое, что об отдельном человеке, должно сказать и о народе, а в известном отношении — и о государстве. В бесконечном разнообразии отношений между гражданами, в ежеминутном столкновении и сближении частных желаний и потребностей не необходима ли твердая норма, не необходимо ли правило, которое всему указывало бы место и меру? Назначение государства состоит в том, чтобы осуществлять эту норму, этот идеал, перед коим всякое возникающее зло должно освещаться и исправляться и все расстроенное приводиться в порядок. Этот идеал для государства есть право. В нем состоит драгоценнейшее достояние общества и главная основа внутреннего (а следовательно, и внешнего) его благосостояния. Чем яснее отпечатлевается, чем святее хранится этот идеал в сознании общественном, тем более правды в обществе, тем более безопасности для каждого гражданина. Верное хранение его есть священнейшая обязанность и вместе священнейшее право и лучшее оправдание государственной власти.

Для того, чтобы право было не одним только словом, для того, чтобы внешнее выражение его, закон, не был только обманчивой фразой, для этого необходим правый суд. Только посредством суда законная правда осуществляется, переходит в действие. Нет правого суда, нет и правды общественной. Сколько бы раз и где бы ни уклонялись от закона действия отдельных лиц, нарушитель закона должен знать твердо, обиженный должен твердо надеяться, что перед лицом суда всякое уклонение обнаружится: зло будет объявлено злом и правда — правдою. Как бы ни смешались понятия о правде в сознании отдельных лиц, перед зеркалом суда должно быть восстановлено единое, истинное, нормальное сознание законной правды: суд должен быть совестью общественною. Что же, если это зеркало потускнело или так дурно устроено, что не может с верностью отражать в себе образ общественных явлений? Если око, которое должно было служить светильником общественному телу, само покроется тьмою, чего может ожидать, чему подвергается общество, лишенное своего света?

В исторической жизни общества бывают критические минуты, когда с особенною ясностью раскрываются перед всеми издавна таившиеся общественные раны, когда вдруг обнаруживаются многочисленные нужды, требующие настоятельного удовлетворения, и смятенное общество не находит под рукою ни средств, ни деятелей к разрешению самых жизненных вопросов. Обращаясь к самому себе со всею силою рефлексии, общество внутри себя начинает отыскивать причины зла и средства к его исцелению; работая над собою, оно возбудит в себе тот спасительный процесс, посредством которого всякий живой организм залечивает собственные раны; но для того, чтобы этот жизненный процесс начался и действовал успешно, общество неминуемо должно обратиться к жизненному началу — к правде и в ней одной искать себе спасения. А правда должна быть правдою на деле, а не праздным словом.

Итак, понятно, отчего наряду с голосами, вопиющими о правде и требующими правды и света, громче и громче слышатся другие, которые говорят о том, что правды не может быть и не будет без правого суда; что невозможно ожидать исполнения законов и водворения законности, если нарушитель их на деле всегда имеет средство уклониться от ответственности; невозможно невинному быть уверенным в оправдании, а преступнику — бояться наказания, если обвинение и оправдание становятся делом произвола, формы и обрядности; невозможно гражданину быть уверенным в своей собственности и положиться на слово и действие своих сограждан, если таков механизм гражданского правосудия, что защищать и отыскивать добросовестно свое право во многих случаях тягостнее, нежели от него отказаться.

II

«Ничто так ко управлению государства нужно есть, как крепкое хранение прав гражданских». Этими словами Петра выражается основное правило государственного устройства. Твердое хранение прав гражданских для правительства есть необходимейшее условие успешной деятельности на пользу общественную, для народа — условие материального и нравственного благосостояния. Твердое хранение прав гражданских устанавливает между гражданами, так же как между народом и правительством, прочную связь, основанную на взаимном доверии граждан друг к другу, правительства — к народу и народа — к правительству. Не может быть общего уважения к законам без твердого их хранения: всуе законы писать, если не исполнять их. Право собственности, разумея это слово в обширном смысле, есть центр, к которому тяготеют и около которого развиваются все явления общественной жизни граждан. Для развития всякой жизни нужно движение; для человека движение невозможно без свободы, свобода же, как скоро она должна быть предоставлена многим, требует порядка. Этими свойствами обладает гражданское общество в таком только случае, когда каждый гражданин может спокойно и свободно располагать в пределах закона своими материальными и духовными силами и развивать их посредством труда; а труд может быть плодоносен лишь тогда, когда трудящемуся обеспечено спокойное пользование плодами его трудов, когда всякое насилие и посягательство на собственность, с чьей бы стороны ни последовало, является делом необыкновенным, исключением из общего порядка и немедленно уничтожается применением закона, применением правильным, последовательно единообразным и одинаково доступным для каждого, имеющего право.

Как бы ни была полна и совершенна система гражданских законов в государстве, законы остаются без действия и законность не прививается к народному сознанию, если существующий порядок судопроизводства не представляет гражданам верного средства доказать и защитить свое право и получить безотлагательное его разрешение, не обеспечивает им скорого и точного исполнения по решению. Напротив, несмотря на недостаточность и несовершенство законов гражданских, действие их оказывается благотворным и влияние — прочным, если оно обеспечено правильным, единообразным и скорым действием правосудия.

В настоящее время, когда всеми более или менее ясно сознаются недостатки существующей у нас системы судопроизводства, добросовестный мыслитель, добросовестный гражданин, горячо желающий водворения единого истинного блага, то есть правды, в своем отечестве, не может, не должен уклониться от современного вопроса об улучшении суда и расправы. Настоятельность разрешения этого вопроса не подлежит никакому сомнению. Или желаем мы правды и сознаем, что без нее не можем достигнуть прочного блага, или, помышляя только о личном и минутном интересе, остаемся равнодушны к идеалу благоустроенного общества. Если желаем правды, то не можем не искать средств, без которых осуществление ее невозможно. Если мы равнодушны, то что за дело нам до идеи, до опыта веков и поколений, до судьбы сограждан и будущего потомства? «Будем есть и пить: завтра, может быть, умрем». Авось уже после нас хлынет потоп разрушать покинутое нами здание!

Слава Богу, мы еще не дошли и, даст Бог, не дойдем никогда до состояния, в котором такой языческий взгляд на жизнь может встретить сочувствие в большинстве людей, заведующих общественными делами. Слава Богу, мы хотим еще верить, что каждое сословие у нас хранит в себе зерно общественного единения и любви к отечеству, и лица, которым принадлежит зачало правительственной деятельности, и каждое из сословий готовы отозваться на призыв к общему делу правды, лишь бы в этом призыве не слышался голос раздражения и страсти. Итак, без раздражения и страсти постараемся и добрую мысль, и доброе желание разделить друг с другом посредством доброго слова: от добрых слов родится ясное и твердое убеждение, а убеждение само собою приведет к доброму и прочному делу.

III

Прислушиваясь к голосам и суждениям, которые выражались до сих пор в обществе по поводу неофициальных и полуофициальных толков о судебной реформе, мы замечаем, что почти никто уже не оспаривает необходимости улучшения; но как и на каких началах перемена должна быть произведена — по этому предмету слышатся самые разнообразные мнения. Большинство, ограничиваясь поверхностною критикой учреждений и обычаев, останавливается на отдельных случаях злоупотреблений и несовершенств, на примерах, взятых наудачу, и нейдет далее по непривычке отвлекаться от частных явлений к общим началам. Это голоса людей, которые видят зло, но не в силах открыть средство к его исцелению или предлагают местные средства для излечения болезни, тогда как начало ее таится в самом организме, ею пораженном. Таковы большею частью политические дилетанты, рассуждающие обо всех вопросах без приготовления.

За ними следуют те близорукие практики, которые черпают свои сведения исключительно из личного опыта, и теорию свою извлекают из того же механизма, к которому прикована их служебная деятельность. Сроднившись продолжительным навыком с формами и обрядами, посреди коих проведены излучистые пути правосудия, не различая живого человека и его живых потребностей от формы, в которой воплощается для них всякое дело, они не способны приступить к анализу тех явлений, которые ежечасно совершаются перед их глазами и при их содействии, не в силах распутать сеть канцелярских обрядов и разобрать, какие узлы в ней необходимы и какие запутывают дело, не облегчая его. Всякое прикосновение к форме и букве приводит их в недоумение, и потому средства к улучшению, предлагаемые такими людьми, заключаются, по большей части, в перестановке и видоизменениях существующих обрядов и форм, без которых робкое их сознание не может представить себе судебного дела.

Не менее близоруки и те восторженные наблюдатели иноземных учреждений, которые воображают, что стоит только пересадить на нашу почву уставы и формы суда, успешно действующие в соседнем государстве, чтобы и у нас явились те же блистательные результаты. Эти люди забывают, что всякий закон должен соответствовать насущной потребности данного общества, что если духовною стороной своею закон основывается на началах, общих всему человечеству, то в материальной, практической части своей он необходимо вытекает из особенных условий того общества, для которого назначен; и что оставить в стороне эти условия значило бы вместо закона, подлежащего исполнению на деле, дать отвлеченное правило или мертвую форму. Законодатель не должен забывать ни об исторических явлениях народной жизни, ни об условиях времени и места, ни об обычае, который развивается в народе самостоятельно и которым закон пренебрегать не может. Нередко форма, оказавшаяся в одном государстве и у одного народа совершенною и вполне соответствующею своей цели, в другом краю оказывалась неприложимою к жизни; учреждение, которое в одном краю действует с успехом, в другом оказывается несогласным с народными понятиями и нравами. Обо всем этом легко может забыть восторженный наблюдатель иноземных учреждений, особенно <в том случае>, когда, не ознакомившись предварительно с ходом судебного механизма и его составными частями в собственном отечестве, где суд не имеет лицевой стороны, открытой для всякого, видит он за границею одну лицевую, блестящую сторону тамошнего судопроизводства и, увлекаясь зрелищем, не заботится заглянуть за кулисы, за которыми оно готовилось. История общественных учреждений у всех народов показывает, что у каждого из них формы суда и расправы состояли в тесной связи со всеми условиями политического и народного быта, с нравами и обычаями народными. Происхождение самых основных форм этого рода столь же трудно уследить в каждом народе, как и образование народной речи. Невозможно вообразить себе, чтобы какой бы то ни было народ добровольно отказался от родного языка и принял язык чуждого племени; так же трудно себе представить, чтобы он решился, расставшись со своими самобытными формами суда, принять и ввести у себя иноземный порядок. И действительно, как то, так и другое явление могло происходить только в случае, когда вследствие чужеземного завоевания народ терял независимость и самостоятельное бытие свое. В наше время, когда народы более и более сближаются между собою и, расставаясь с национальными предрассудками, заимствуют друг у друга лучшее сознание добра и истины, к которому разными путями всех вела историческая жизнь, в наше время неестественно было бы у порно отрицать законность влияния чужеземных учреждений; но пусть это влияние следует за сознательным изучением их, пусть оно будет относительное, а не безусловное, пусть совершается постепенно и свободно, а не внезапно и насильственно: только на этом основании будет оно плодотворным влиянием.

Представителями другой крайности являются, к счастью, ныне у же немногочисленные, закоренелые староверы, с каким-то тупым убеждением отстаивающие каждую букву, лишенную духа, каждую форму, давно отжившую свое значение или никогда его не имевшую. Ложно понимая историческую связь настоящего с прошедшим, не думая о том, что история есть движение вперед от мертвой обрядности к духу жизни, дорожа суеверно каждым камнем веками воздвигнутого здания, они готовы в каждой случайной пристройке к нему видеть неотделимую часть стройного целого и не хотят дотронуться до сгнившей балки из боязни повредить драгоценное здание. Такие люди хотя и видят зло, но молчат о нем, боятся света и не допускают никаких нововведений.

Но изо всех односторонних направлений, которые выражаются в обществе по вопросу о судопроизводстве, мы почитаем самым вредным направление педантов-доктринеров. Не заботясь об указаниях опыта и о требованиях действительной жизни, они обращают все свое внимание на систему и отвлеченную теорию судопроизводства, но и в теории, и в истории имеют в виду не дух учреждения и основные его начала, а составные части его и подробности деления. Теряясь в разнообразии форм, собираемых из законодательства всех веков и народов, они стараются сравнением и взвешиванием сухих форм заменить ясное понимание дела, которого недостает у них, и в одних этих формах ищут разрешения своей задачи. Прикрываясь мантией науки, они забывают, что наука берет свое содержание из жизни и сама должна быть жива, чтобы с успехом действовать на жизнь. Ставя свою сухую и мертвую доктрину выше уроков истории и жизни, они не хотят справляться ни с условиями среды, которую надеются переделать по своему произволу, ни с людьми, которые посреди этих условий жили и действовали. Собирая, рассчитывая, прикладывая, усложняя формы старые и новые, они хотят во что бы ни стало воздвигнуть новое здание, потому что стремятся все преобразовать на придуманный лад, но зданию их недостает единства и стройности, и духа жизни не слышно в их сложной системе. Тем не менее они готовы всегда испробовать ее на деле и, если не удастся, заменить новою. Везде, где такое направление брало верх и оказывало влияние свое на законодательства, законы являлись сухими сборниками правил и форм, отрешенных и от истории народа, и от условий действительной жизни. Понятно, что в отношении к законам о судопроизводстве влияние педантического доктринерства еще пагубнее, нежели в прочих частях законодательства.

Опыт чужеземных народов и законодательств должен служить нам уроком: при помощи его мы можем, мы должны избежать тех крайностей, в которые впадали другие, ошибок и неудач, которые следовали за крайностями. Пора убедиться, что как одна рутина, так и одна кабинетная деятельность недостаточна, если нет при ней ясного понимания действительной жизни, нет смысла, распознающего связь явлений между собою и с общими началами. Одно изучение кодексов, как бы ни было добросовестно, не даст нам светлого взгляда и ясного понимания, покуда мы не изучим самих явлений в той сфере, в которой призваны действовать; не забудем, что закон должен истекать из потребностей действительной жизни, если имеет целью водворить посреди нее порядок и правду; жизнь действительная никогда не может следовать правилу, которое чуждо ей, и противоречить ее условиям; к чему же послужит закон, если он станет в разлад с жизнью, и жизнь должна будет для поддержания себя пробавляться нарушениями неисполнимого закона?

Итак, чтобы составить себе ясное понятие о том, что требуется для судопроизводства, на каких началах оно должно быть устроено и какая система лучше всего соответствует предположенной цели, — одним словом, чтобы убедиться в том, что должно быть, необходимо прежде всего узнать то, что есть, чтобы под ногами иметь не воображаемый мир, а твердую почву. Необходимо не только знать, из каких форм, обрядов и правил состоит существующее судопроизводство, но и знать, в какой степени и каким образом то или другое правило закона прилагается к действительной жизни. Надобно изучить судопроизводство на деле: собственный опыт, прежде всего, должен показать, какие правила и формы должны почитаться существенными и какие могут или должны быть устранены, в чем состоят общие и частные недостатки нашей системы и что может быть оставлено в ней неприкосновенным; что соответствует местным и временным нашим условиям и что по разногласию с ними оказалось неисполнимым; что успело привиться к народной жизни и что ей противоречит. Может быть, близкое знакомство с действием существующих обрядов и правил, внимательное изучение явлений той среды, к которой они прилагаются, покажет, что виною беспорядка <является> не та или другая форма процессуального обряда, которую мы готовы осудить безусловно, а законы и условия среды, к которой она прилагается, что новая форма оказалась бы еще менее действительною при тех же самых условиях и законах, что, устранив препятствия, не зависящие от процессуального обряда, мы могли бы удержать с пользою прежний обычай и дать ему впервые истинное значение? Непосредственное и тщательное изучение существующего порядка тем нужнее для законодателя, что только при помощи такого изучения может он освободиться от узких взглядов и привычек вековой рутины и подняться на ту высоту, с которой взгляд, просвещенный наукою и опытом, в состоянии свободно и беспристрастно обозревать все явления целой сферы, отличая без труда существенное и необходимое от случайного и бесполезного.

Итак, необходимо, прежде всего, привести в известность свое собственное состояние, собрать запас сведений о том, что существует и совершается у себя, дома. Эта потребность всего ощутительнее в государстве обширном, где одинаковая система применяется к разнообразным местным, племенным и исторические условиям; естественно, что и разумение этой системы и применение ее отличается тем же разнообразием. Иное правило, оказавшееся неприложимым к жизни, везде осталось без исполнения; иное, привившись к одной местности, вовсе не принялось в другой, а в третьей подверглось в исполнении совершенному изменению; в четвертой жизнь, оставив без внимания и без исполнения законное правило, официальную форму, сама собою, помимо нее, выработала для себя самобытный обряд путем обычая. В одном месте не нашлось людей для того, чтобы осуществить на деле мысль и намерение законодателя; в другом нашлись такие люди и с первого раза умели водворить около себя сознание нового начала и применение нового правила.

Внимательное изучение всех подобных явлений покажет наглядным образом, какие части существующей системы судопроизводства сродны общественной и народной жизни, какие вовсе чужды ей, какие могут быть полезны и какие составляют мертвую букву, излишнюю тягость в обряде и т[ому] п[одобное]. Должно признаться, что мы до сих пор не имеем вовсе точных сведений об этом важном предмете; изучение наших законов и обрядов суда доступно каждому, но никому не известен образ исполнения этих законов и обрядов в обширном нашем отечестве. В последнее время немало отправлялось людей в чужие стороны для изучения тамошних порядков суда; сознавая всю пользу такого изучения, мы осмеливаемся думать, что не менее полезно и еще нужнее было бы снарядить опытных и образованных людей для добросовестного изучения собственных наших порядков во все — как крупные, так и мелкие — центры суда и управления в России. Мы думаем, что сведения, которые могла бы собрать повсюду подобная экспедиция, послужили бы законодателю важнейшим пособием в его деятельности, открыли бы ему много таких явлений, которых и подозревать нельзя было, осветили бы новым светом основную его задачу, указали бы новые и неожиданные средства к ее выполнению.

За изучением отечественного судопроизводства следует изучение тех систем иностранного судопроизводства, которые почитаются образцовыми. Оно не должно ограничиваться ни мертвою буквой кодексов, ни одною лицевою стороной гражданского процесса. Многие путешественники вывозили из больших городов Франции безусловное восхищение от тамошнего судопроизводства; но у весьма немногих впечатление это основывалось на непосредственном знакомстве с судебным делом и всеми его пружинами. Блестящие речи известных адвокатов, достоинство магистратуры, тонкое искусство арретистов4 — вот чем по большей части пленяются путешественники, изучающие судопроизводство в публичных заседаниях; но одно это не дает еще сознательного и полного понятия о целой системе. Необходимо изучить нижние пути, по которым дело восходит до открытого прения, ознакомиться с кабинетным и канцелярским механизмом, которого действие предшествует суду и без которого невозможно приготовление дела к решению. Тогда только можно дать себе полный отчет в том, легко или трудно в том или другом краю достается частным людям правосудие, чего стоит, какими средствами достигается судебная защита и какое значение имеет каждый обряд в общей системе судопроизводства.

Только при помощи такого изучения просвещенный мыслитель в состоянии будет дать себе ясный и полный отчет в том, что есть существенного, разумного и практически полезного в системах судопроизводства и в разнообразных принадлежностях каждой системы. Не составив себе твердого и отчетливого убеждения по этому предмету, он или потеряется в разнообразии форм и подробностей законодательств и судебных обычаев, или, выбрав одну какую-либо систему, увлечется односторонностью, полагающею все значение в форме, независимо от того, что составляет сущность и основание формы, ее, так сказать, материальную подкладку. Как бы ни было подробно изучение формы, оно ни к чему не послужит, если плодом его будет только умножение в уме наблюдателя массы бездушных сведений, если оно не расширит его взгляда, не возбудит в нем самостоятельной деятельности. Ум, обогащенный наблюдениями и опытом, тогда только в состоянии создать что-либо прочное и практически полезное, когда успел самостоятельно переработать в себе добытые сведения и ясно видит перед собою как цель, так и ведущие к ней средства; тогда не будет ему затруднения в выборе форм и учреждений, не будет нужды рабски копировать их и переносить с места на место. Сосредоточив себя в той сфере, в которой призван действовать, знакомый со всеми условиями той почвы, на которой строит свое здание, он должен быть не робким работником, а мастером, извлекающим и план свой, и составные части его из глубины духа, а не из готовых учреждений и кодексов. Вот единственный надежный путь в деле важных учреждений и преобразований государственных, следовательно, и в деле нового устройства суда и расправы.

IV

При тех затруднениях, издержках и хлопотах, с которыми сопряжено ходатайство по делу, немудрено, что на всяком шагу у нас встречаются противники суда и судопроизводства; немудрено, что, рассуждая нехладнокровно, они не всегда умеют отличить несовершенство правила от ошибки или злого умысла в исполнении, необходимое и существенное — от излишнего и случайного. История показывает, что это смешение понятий встречалось не только между простыми людьми в массе публики, но и между философами и политиками. Некоторые и теперь готовы почитать вообще всякое судебное производство злом и стараются к искоренению этого зла направить всю деятельность законодательства. Умножение исков и тяжб служит, по мнению их, несомненным признаком испорченности нравов в обществе; ябеда является последствием тех же форм и обрядов, которые установлены для того, чтобы ей противодействовать. Для прекращения зла иные предлагают обрезать до последней крайности, либо вовсе уничтожить судебные формы, чтобы быстрым разрешением дел уничтожать зло в самом его начале; другие предлагают заменить суд и всю его обрядную обстановку патриархальным разбирательством судей и правителей; третьи думают заменить судебное разбирательство третейским или ввести повсеместно суды примирительные.

Вопрос о необходимости судебных форм, сильно занимавший ученых и философов в XVI, XVII и XVIII столетиях, ныне принадлежит уже к числу решенных. Существенная задача всякого процесса конечно весьма проста: суд должен сказать сторонам свое решение. Но не должно забывать, что есть необходимые условия, вытекающие из самой сущности процесса, без которых эта задача не может быть разрешена удовлетворительно. Невозможно сказать решение, не выслушав сторон; невозможно выслушать их без явки их на суд; невозможно судить, не взвесив обвинений и оправданий; невозможно добраться до истины, не прибегая к предположениям. На суде происходит борьба, спор между сторонами; для борьбы необходимы правила и порядок боя, спор невозможен без последовательного движения (processus) от общих начал к частным выводам и приложениям. Спор происходит о праве; предмет его должен быть определен, чтобы стороны не уклонялись от него и чтобы известно было, чего каждая требует и против чего защищается, что подлежит судейскому рассмотрению и что должно быть оставлено без внимания. Право утверждается на фактах; необходимо определить материальные их признаки, то есть систему доказательств. Чем ближе знакомишься со всеми подробностями процесса и его условиями, тем полнее убеждаешься в необходимости твердых правил для руководства судьям и тяжущимся. Невозможно представить себе процесс без форм и обрядов; эти обряды могут быть ничтожны разве только в краю тесном или бедном, где не развиты еще гражданские отношения и понятия о праве собственности, где торговля и промышленность стоят еще на низкой степени; но и здесь необходимо предположить полное соответствие частной воли каждого гражданина с законом. Не было бы нужды в обрядах и формах суда, если бы, например, стороны всегда являлись в суд по первому требованию, если бы каждая из них искренно желала обнаружения истины и не увлекалась личным интересом, если бы допрашиваемые лица всегда говорили одну только правду, если бы судьи, постоянно способные и достойные, не могли ни ошибаться, ни разногласить, ни увлекаться за пределы своей власти и т[ому] п[одобное]. Очевидно, что при подобных условиях не нужно было бы вовсе и суда, но если он нужен, то нужны и формальности. Они составляют благодетельное обеспечение тяжущихся от судебного произвола и от личного влияния, служат судебному производству остовом, на котором оно укрепляется и удерживается в порядке. Если отнять формы, то все судебные действия должны будут смешаться и вместо стройного порядка образуется судебная путаница, в которой только недобросовестность и произвол могут свободно действовать. Естественно, однако, что не всякий вид суда требует одинаковых форм и в одном и том же количестве; одна и та же форма на разных степенях суда может иметь неодинаковое значение. Так, например, при устройстве местного суда, имеющем целью доставить тяжущимся скорый и, по возможности, простой способ разбирательства на месте только что возникшего несогласия или пререкания о праве, там, где стороны находятся по большей части налицо и могут быть выслушаны немедленно, где вопросы, подлежащие разрешению, несложны и могут быть при первом обозрении обняты как судьею, так и сторонами, где по малому протяжению подсудного круга под рукою у судьи находятся достаточные средства к уяснению фактической стороны дела, там требуются самые простые и несложные формы суда. Обряды эти, по необходимости, усложняются в той степени суда, в которой спор между сторонами принимает вид формального состязания, всякая ошибка или упущение одной стороны составляет приобретение для другой, участие судьи в споре совершенно устраняется или допускается в малой мере, и обилие и запутанность фактов требуют применения более сложной и искусственной системы доказательства.

С другой стороны, чрезмерное изобилие форм и предосторожностей в судебном производстве также ведет к путанице и злоупотреблениям: формы, вместо того чтобы служить к ограждению частных лиц, препятствуют свободной защите права и нередко влекут за собою разорение просителя, если размножение их связано с фискальными целями. Крайность этого рода может быть еще вреднее противоположной крайности для достижения целей правосудия. Если чрезмерная распущенность суда ведет к неопределенности и запутанности его, то и чрезмерное обилие форм ведет к стеснению естественной свободы, делающему защиту права в высшей степени затруднительною для частного лица. Законодательство, развиваясь в этом направлении, не способствует, а препятствует достижению правды, ибо при господстве канцелярских обрядностей правда материальная мало-помалу совершенно поглощается поддельною, формальною правдой; судья, обремененный заботою об обряде, становится равнодушен к сущности своего дела, а тяжущиеся привыкают состязаться на суде не прямым оружием правды, а хитрыми приказными уловками, развращающими понятие о праве и в них самих, и в судье, который обязан их распутывать. Ошибается законодатель, когда, руководимый недоверием к судье и равнодушием к великому значению судебной власти, думает он расположением формальностей, сроков и заповедей поставить границу судейскому произволу: под покровом этих форм, особенно, когда применение их совершается безгласно, произвол судейский и канцелярский усиливается еще более, находя на всяком шагу готовые поводы и предлоги. Нетрудно законодателю придумать новую форму, установить новое запрещение, но только ленивая мысль, только робкая и легкая совесть довольствуется поверхностным взглядом на вопрос, поверхностным разрешением затруднения. Несравненно труднее заглянуть в глубину явления, распознать и уяснить себе скрытые причины его и последствия, зато только после такого труда и возможно дойти до очевидного убеждения в едином истинном средстве к исцелению зла и к установлению порядка. Как в сфере нравственной, так и в сфере положительного закона излишняя заповедь, ненужное запрещение производят пагубное действие, стесняя без нужды свободу лица, они побуждают ее искать в нарушении закона средства для удовлетворения естественной необходимости, они развивают и в гражданине, и в обществе лицемерие перед законом и неуважение к нему, — а что может быть пагубнее такой привычки для блага общественного? Законодатель, вполне понимающий свое призвание, всегда имеет в виду высшие цели гражданского общества и для достижения их рассчитывает не только на действие страстей, на влечение падшей и развращенной природы, но в особенности на высшие силы, сокрытые в душе человека, на энергию воли, на свободное действие личности. Преследуя неизбежное зло, он не ставит перед собою невыполнимой задачи — предупредить всякое зло в обществе, но заботится о том, чтобы добрые и благородные побуждения в каждом гражданине и во всех могли развиваться беспрепятственно для борьбы со злом и не встречали на пути своем вредных стеснений для законной свободы.

Дело законодательства — установить формы в надлежащем соответствии между собою и с теми целями, к которым они должны быть направлены; опыт послужит лучшим указанием того, какая форма необходима и какая без опасения может быть отвергнута. Везде, где законодатель, пренебрегая формами, оставлял их без внимания или предоставлял устройство их судебному обычаю, обнаруживались вредные последствия такого направления: в судебном производстве по необходимости слагались формальности сложные и обременительные или оно должно было возвращаться к старым формам, давно потерявшим свое значение и отвергнутым здравою критикой. Так случилось, например, в 1793 году во Франции, когда люди, стоявшие во главе правительства, замыслили разом уничтожить все формы, издавна принятые на суде. Целью этих людей было сделать правосудие доступным для каждого без труда, достигнуть того, чтобы каждый, не нуждаясь в знании судебных обычаев, мог защитить свое право. Что же вышло? Люди самые безнравственные и невежественные получили возможность являться на суд с ябедническими вымыслами, и скоро все суды обременены были множеством пустых исков; честным людям сделалось почти невозможно защищать правое дело; без правил нельзя было обойтись, а все правила и формы перемешались; самая пустая придирка могла дать делу ложное направление, и самая благодетельная формальность не могла уже служить ограждением от ябед. Все фискальные стеснения были отменены, но правосудие обходилось каждому несравненно дороже прежнего. Таким образом, излишнее пренебрежение законодателя к форме, как и излишнее к ней расположение производит действие одинаково вредное.

Опасно, увлекаясь подозрительностью к формам, полагаться на усмотрение судьи в определении большей части обрядностей: тогда при неограниченном развитии судейского произвола сам суд мало-помалу может получить характер полицейского установления; но не менее опасна и другая крайность — излишнее стеснение свободы, принадлежащей судье, запутанною сетью обрядностей. Законодателю предстоит назначить обязательным формам такое место в процессе и расположить их в таком порядке, чтобы в указываемых ими границах оставалось свободное поле для самостоятельной судейской деятельности, а форма исполняла бы только существенное свое назначение, охранение порядка в развитии процесса. Законодатель не должен упускать из виду, что форма существует не ради самой себя, но ради процесса, а процесс не сам себе служит целью, но установлен единственно для отыскания и признания права. В этом отношении необходимо иметь в виду различие между процессуальным правом и процессуальным производством в тесном смысле. Обрядности, с которыми связано право процессуальное, не должно смешивать с обрядностями, по коим обыкновенно совершается то или другое судебное действие. Только первые должны служить предметом обязательного закона; последние же могут быть указаны простою инструкцией или предоставлены свободному усмотрению судьи. Когда и эти последние формальности наравне с первыми и без различия от них подчиняются общему, строгому правилу, тогда становится трудно распознать, какое действие должно почитаться на суде существенным и какое не имеет существенного значения. В таком случае все обрядности сливаются в одно беспорядочное целое и форма получает не принадлежащее ей господство на суде к ущербу материального права.