Похождения семинариста Хлопова (Старостин) — ДО

I.

Былъ прекрасный солнечный день въ половинѣ іюля. На берегу рѣки Вологды, близь обширнаго зданія вологодской духовной семинаріи, толпилась куча народа, большею частію молодежь, питомцы этого обширнаго зданія. На набережной валялись красные, бурые и пестрые сундуки, подушки, одѣяла, коробья и коробки. На иномъ сундукѣ лежала пара тоненькихъ колбасъ, на другомъ — огромный коровай хлѣба. На рѣкѣ стояли три некрытыхъ лодки, человѣкъ на тридцать каждая. Въ лодкахъ семинаристы укладывали свое имущество. Они сбирались на каникулы. Лица ихъ разгорѣлись, у всѣхъ такое счастіе на душѣ, — шутка ли, полтора мѣсяца они будутъ свободны! правда, это немного, если принять въ разсчетъ два пути по 500—700 верстъ, изъ которыхъ верстъ 100 или 200 надо отмахать пѣшкомъ.

Скоро лодки были нагружены выше бортовъ. Углы одѣялъ, рукава ветхихъ пальтишекъ спускались въ рѣку. Иной двадцатилѣтній шалунъ вытягивалъ изъ воды смоченный рукавъ и дружески смазывалъ имъ лицо своего сосѣда. Сосѣдъ въ свою очередь схватывалъ рукавъ, макалъ имъ въ воду и хлопалъ шалуна. Другіе торопились развязать свои узлы и скорѣе распорядиться съ накупленными съѣстными припасами. Крикъ, гамъ, смѣхъ. Наконецъ все было сложено, улажено; сначала съ одной лодки, потомъ съ другой раздалась команда, въ подражаніе заправскимъ лодочникамъ: отчалива-а-ай!.. Съ берега послышались крики: ура! махнули два-три платка.

Всѣ лодки дружно отвалилді отъ берега и голосовъ 50—70 грянули пѣсню: «Вѣкъ юный, прелестный, друзья!» Это было дѣйствительно хорошо. Голоса свѣжіе, звучные, сотнями лѣтъ подготовляемые для церковныхъ надобностей, пѣніе стройное, модуляція нѣжная, — на такую гастроль, при отсутствіи другихъ увеселеній въ городѣ, каждый годъ привыкла сбираться большая толпа горожанъ.

Ур-ра! ур-р-ра! теперь уже болѣе дружно крикнула толпа, увлеченная пѣсней. Семинаристы на минуту смолкли, довольные не столько одобреніемъ публики, сколько сами собой. Затѣмъ два-три голоса, а за ними и весь хоръ, медленно, глухо, какъ бы издалека, затянули новую пѣсню:

Льются слезы, духъ мятется,

Томно сердце, томно бьется,

Гдѣ любезная моя?

Нѣтъ ея…

И это нѣтъ ея, три раза повторяемое послѣ каждаго куплета, такъ заунывно, такъ протяжно заканчивалось этимъ огромнымъ хоромъ, что казалось, будто всѣ семинаристы поѣхали искать своихъ любезныхъ и всѣ отчаявались найти ихъ.

Масса народа по обоимъ берегамъ двигалась за лодками, перебѣгая одинъ другого. Окна домовъ, стоявшихъ на набережной, открывались по мѣрѣ того, какъ лодки плыли впередъ и пѣсня слышалась яснѣе. Лодки же плыли тихо, потому что рѣка Вологда лѣтомъ бываетъ мелководна и лодки нерѣдко садятся на мель; многіе горожане и горожанки, изъ года въ годъ провожающіе семинаристовъ, знаютъ это обстоятельство и для забавы загадываютъ другъ другу дорогой: сядутъ или не сядутъ?.. Если лодка садится, семинаристы должны вылѣзать въ воду, чтобы сняться съ мели; иные продѣлываютъ это въ одеждѣ, другіе раздѣваются; то и другое одинаково потѣшаетъ публику. Впрочемъ, на этотъ разъ ничего подобнаго не случилось и лодки благополучно дошли до загороднаго села Турундаева, гдѣ обыкновенно бываетъ остановка.

Увы, выйдя изъ-подъ присмотра начальства разнаго рода — городского и семинарскаго — и не войдя еще въ сферу вліянія родителей, семинаристы здѣсь позволяютъ себѣ разныя глупости, слухъ о которыхъ часто доходитъ и до города. Въ старые годы бывали тутъ безобразія и дорога между пристанью и небольшимъ домикомъ, осѣненнымъ елкою, бывала усѣяна тѣлами юныхъ поклонниковъ Вакха; бывали разныя стычки съ обывателями съ пролитіемъ и безъ пролитія крови; иной разъ стащатъ ковригу хлѣба, полдесятокъ ячныхъ пироговъ, — и то сказать — у другого денегъ ни гроша не остается, а надо плыть три дня. Къ сожалѣнію, и на этотъ разъ стоянка въ Турундньвѣ не прошла безъ приключенія. Спустя часа два, когда остававшіеся въ лодкахъ начинали уже роптать на товарищей слишкомъ долго невозвращавшихся, гдѣ-то за дворами послышался крикъ голосовъ не столь пріятныхъ и звучныхъ, какими пѣлись пѣсни, и въ этомъ крикѣ слышалась кому то угроза. Вслѣдъ за тѣмъ изъ-за амбаровъ выбѣжалъ одинъ изъ плывшихъ съ риторами и, ввалившись въ свою лодку, коснѣющимъ языкомъ выговорилъ: — ребята, голубчики, дѣйствуй! — товарищи тотчасъ поняли его и кинулись отвязывать веревку. Въ это же время толпа мужиковъ, выдвинувшись изъ-за одного амбара, съ угрозами стала наступать на собиравшихся семинаристовъ, но послѣдніе поспѣшили, по примѣру своего товарища, ретироваться въ лодки и оттолкнуть ихъ отъ берега. Исторія осталась невыясненной и только впослѣдствіи дѣлались болѣе или менѣе вѣроятные комментаріи къ ней.

Герой этой исторіи, плывшій въ лодкѣ съ риторами, и былъ герой настоящей повѣсти, господинъ Хлоповъ, какъ съ уваженіемъ называли его юные товарищи по плаванію. Господинъ Хлоповъ, видимо, сдѣлалъ въ селѣ излишнія возліянія, послѣ которыхъ у него оставалось силъ ровно столько, чтобы добѣжать до лодки и завалиться между сундуками. Тутъ онъ заснулъ богатырскимъ сномъ и проснулся спустя нѣсколько часовъ, когда лодка выплыла въ рѣку Сухону и другихъ лодокъ кругомъ не было видно.

Каждая рѣка имѣетъ свои красоты. Рѣка же Сухона красотами не уступитъ самой царицѣ Волгѣ, если, конечно, принять въ разсчетъ разницу въ длинѣ. Сухона тянется всего 500 верстъ, но на ней есть свои Жигули и Столпяки, есть и швейцарскіе виды, въ родѣ волжскаго посада Плёссъ или г. Романова; широкая, быстрая, она катитъ свои воды среди высокихъ горъ, покрытыхъ дремучими лѣсами; лишь изрѣдка увидишь на холмѣ бѣлую церковь съ сквозной колокольней, изрѣдка мелькнетъ лошадь на пастьбѣ или баба съ ведрами на коромыслѣ. Впрочемъ, семинаристамъ не приходилось много любоваться видами природы. Хотя лодки и плыли по теченію рѣки, но для ускоренія хода семинаристы поперемѣнно работали въ гребкахъ; смѣны чередовались чрезъ полчаса; жара была до 30° R.; потъ градомъ лилъ съ гребцовъ; вообще работа была нелегкая и Хлоповъ отлично зналъ вкусъ ея по опыту. Вотъ почему, проснувшись на рѣкѣ Сухонѣ и посмотрѣвъ кругомъ себя осовѣлыми глазами, онъ снова растянулся на своемъ угловатомъ ложѣ и заснулъ. Такъ онъ продѣлывалъ нѣсколько разъ и когда его спутники намекнули ему объ очереди, то онъ удовлетворился только рычаніемъ и, почерпнувъ въ свой картузъ воды, отпилъ изъ него сколько требовалось, а остальное вылилъ на сосѣда. Больше риторы уже не безпокоили его, какъ изъ уваженія къ его теперешнему положенію, такъ еще болѣе въ виду слуховъ о его женитьбѣ и поступленіи на мѣсто, ибо важность этихъ дѣйствій и юнцамъ была понятна. Впрочемъ, не мѣшаетъ съ героемъ нѣсколько покороче познакомиться.

Сосипатръ Петровичъ Хлоповъ уже съ годъ какъ кончилъ курсъ семинаріи и за это время успѣлъ обрости изрядной бородкой и кудрявыми бакенбардами. Кончилъ онъ не хуже людей — первымъ во второмъ разрядѣ. Будь онъ на одинъ нумеръ повыше, былъ бы студентомъ семинаріи… Это обстоятельство наводило его подчасъ на длинныя размышленія о судьбѣ людской, о суетѣ мірской и т. п. Въ самомъ дѣлѣ, если бы онъ кончилъ въ первомъ разрядѣ, давно былъ бы попомъ, да еще на хорошемъ мѣстѣ. A теперь цѣлый годъ — и какой бѣдственный годъ! просилъ онъ архіерея, клянчилъ въ консисторіи и только вотъ теперь получилъ нѣкоторую надежду на полученіе мѣста. Надежда эта была въ видѣ пакета съ надписью: «по казенной надобности». Въ пакетѣ находился документъ такого содержанія:

«М. г., я получилъ указъ Его Преосвященства, въ которомъ Вы, вмѣстѣ съ окончившимъ курсъ семинаріи Степаномъ Богослововымъ, назначены кандидатомъ на должность священника при церкви Козьмы и Даміана, что близь г. Устюга. Мѣсто сіе оставлено, вслѣдствіе ходатайства священника Николая Бѣлавина, за дочерью его Вѣрой Бѣлавиной. Какъ сами усматриваете изъ прилагаемой при семъ копіи съ указа Его Преосвященства, мѣсто останется за тѣмъ изъ кандидатовъ, который сойдется въ условіяхъ съ вышеозначенными лицами. Г. Богослововъ прибудетъ сюда въ іюлѣ мѣсяцѣ, какъ мнѣ то извѣстно, а посему и Вы должны поспѣшить въ своихъ дѣйствіяхъ. Подписано: Благочинный такой то».

Такимъ образомъ Хлопову предстояла еще конкуренція, а такъ какъ онъ былъ не слишкомъ самонадѣянъ, то и не очень обрадовался этому письму. Но дѣло было лѣтомъ, скоро семинаристы должны разъѣзжаться на каникулы и Хлоповъ не прочь былъ побывать на родинѣ и повидаться со старой матерью, бывшей просфорнею въ бѣдномъ приходѣ верстъ за сто отъ г. Устюга. На дорогу надо было немного денегъ, такъ какъ семинаристы путешествовали тѣмъ способомъ, съ которымъ и до сего времени не можетъ конкурировать пароходное сообщеніе, несмотря на его дешевизну. Въ самомъ дѣлѣ, переѣздъ на пароходѣ между Вологдой и Устюгомъ стоитъ 3 p., между тѣмъ какъ семинаристы совершаютъ его за 60 коп. съ тою же быстротой, а въ мелководье даже и быстрѣе, такъ какъ перекаты значительно задерживаютъ пароходы.

Три дня и три ночи плыли лодки, то перегоняя одна другую, то вытягиваясь въ линію вдоль рѣки. Колбасы, огурцы и другіе припасы давно уже вышли при томъ волчьемъ апетитѣ, какой развивается у молодежи на водѣ. Денегъ ни у кого уже не было. Но всѣ молчали и терпѣли. Дѣлались предложенія пристать къ какой нибудь деревнѣ, гдѣ въ это время оставались дома однѣ старухи, которыхъ легко было заставить подѣлиться кое чѣмъ изъ съѣстныхъ припасовъ. Но поставимъ точку здѣсь, даже не одну…

Итакъ, чрезъ трои сутки семинаристы достигли обѣтованной земли. Передъ ихъ глазами открылся Великій Устюгъ со своими 26 церквами и высокими колокольнями. Опять понеслась въ воздухѣ старинная пѣсня и чрезъ полчаса набережная около гостинаго двора была покрыта горожанами.

Стоялъ такой же солнечный день, какъ и при отплытіи изъ Вологды. Семинаристы опять герои минуты. Всѣ воодушевлены, радостны; многіе достали изъ сундуковъ платье, что было получше, и переодѣлись. Хлоповъ тоже хотѣлъ надѣть свой старенькій суконный сюртукъ, но оставилъ эту мысль, вѣдь впереди предстояли такія торжественныя минуты, какъ свадьба и посвященіе въ священство, — для этихъ случаевъ сюртукъ необходимъ, а заводить новый будетъ не на что. Вмѣстѣ съ юными товарищами вышелъ онъ на набережную и оглядѣлся.

— Сосипатръ Петровичъ! вы ли это? окликнулъ его какой то субъектъ въ подрясникѣ и войлочной шляпѣ.

— А, о. дьяконъ! мое почтеніе!

— Мое почтеніе!.. Жениться пріѣхали? Слышалъ, слышалъ… A вотъ кстати и ваша невѣста.

Дьяконъ указалъ на розовую шляпку, гулявшую рядомъ съ чернымъ чепцомъ. Хлоповъ оглянулся по указанію его и боязливо замѣтилъ: — потише, услышатъ!

— Ха, ха, ха! разнесся дьяконъ въ провинціальномъ тонѣ.

— Пожалуйста потише! Иванъ Ивановичъ!.. пойдемте скорѣе!

— Какое скорѣе! я васъ познакомлю… Софья Семеновна! Вѣра Николаевна! очень экстренный человѣкъ!.. имѣю честь!..

Хлоповъ къ своему ужасу замѣтилъ, что розовая шляпка и черный чепецъ смотрятъ на нихъ. Совершенно смущенный, онъ отвернулся отъ дьякона и быстро пошелъ вдоль гостинаго двора.

— Сосипатръ Петровичъ! постойте! кричалъ дьяконъ, поспѣшая за нимъ.

Но Сосипатръ Петровичъ удиралъ безъ оглядки, только изъ-подъ полы его пальто, накинутаго на плечи, неуклюже болтался кошель. Пробѣжавъ до слѣдующей улицы, онъ оглянулся и увидѣлъ, что дьяконъ тоже недалеко отсталъ отъ него. — Эдакъ все дѣло можно испортить! сердито проворчалъ онъ; дьякона однако подождалъ.

— Ну, что вы? куда? чай, ко мнѣ станете на квартиру? спрашивалъ тотъ, — у меня теперь стоитъ пустая комната, школьники разъѣхались по домамъ. A съ васъ я недорого взялъ бы, по старой памяти.

— Покорно благодарю! По правдѣ сказать, я на васъ и надѣялся, ибо въ карманѣ воздушная пустота.

— Гм., пустота… задумчиво проговорилъ дьяконъ. — A я думалъ, что вы богаты пекуніями! вѣдь жениться ѣхали… Ну, да ладно, женитесь расплатитесь!

— Безъ сомнѣнія! первымъ долгомъ…

— Поди, и содержаніе надо вамъ представлять?

— Да, да, и содержаніе.

— Ну, такъ положите пять рубликовъ въ мѣсяцъ!

— Пять рубликовъ? воскликнулъ Хлоповъ.

— Нынѣ не прежнія времена; все вздорожало!

— Да хоть одинъ рубликъ сбавьте!

— Не могу, повѣрьте Богу… Опять же и получка не вдругъ… Хлоповъ молчалъ и думалъ: «вотъ она старая память! Пять рублей… по устюгскимъ цѣнамъ это дорого; квартира-то весьма небогатая; и съ содержанія тоже не разжирѣешь… Да нечего дѣлать; не станешь голодомъ жить… Однако, можетъ быть, выгодно женюсь; тогда расплачусь безъ труда».

— Дѣлать нечего! сказалъ онъ, вздыхая. — Надо гдѣ-нибудь приклонить свою главу.

Затѣмъ дьяконъ повелъ его къ себѣ домой.

II.

Домъ дьякона называли чичковой палатой. Эта палата стояла какъ-разъ у самаго духовнаго училища. По одну сторону ея было озеро, по другую — большая монастырская стѣна, въ которой были прорѣзаны окна; за этой стѣной и помѣщалось училище. Вообще виды были нероскошные. Самая палата, представлявшая продолговатое, узкое зданіе, съ низенькой крышей, напоминала тотъ ящикъ, въ которомъ люди въ концѣ жизни находятъ упокоеніе. Однако въ этомъ ящикѣ постоянно жила и шумѣла куча школьниковъ, никогда не знавшая покоя; дьяконъ бралъ съ нихъ недорого, потому что держалъ гуртомъ; близость къ училищу — тоже немалое удобство.

Дьяконъ, наконецъ, довелъ Хлопова до своего дома. Оба они вошли въ большую комнату, ходъ въ которую былъ отдѣльный, прямо изъ сѣней. Хлоповъ когда-то выжилъ въ этой комнатѣ цѣлыхъ восемь лѣтъ; поэтому она была очень хорошо знакома ему. Первая особенность ея та, что она представляла не прямоугольникъ, какъ обыкновенно бываетъ, а какую-то трапецію. Это была темная, даже лѣтомъ сырая трапеція, съ низкимъ потолкомъ, съ маленькими окнами, въ которыхъ стекла до того заржавѣли, что ничего сквозь нихъ не было видно. Громадный топорный столъ, съ толстыми ножками безъ всякихъ токарныхъ украшеній, годенъ былъ только для рабочей артели; столъ этотъ и до сихъ поръ сохранялъ прежній здоровый видъ, несмотря на всѣ страданія, какія приходилось испытать за нимъ школьникамъ надъ зубреніемъ латинскихъ и греческихъ глаголовъ.

Осматривая эту комнату и обстановку ея, Хлоповъ живо вспомнилъ давно минувшія времена. Вспомнилъ, какъ отецъ привелъ его въ первый разъ въ этотъ домъ, какъ дьяконъ торговался съ ними о десяти фунтахъ солода и какъ, наконецъ, онъ согласился держать Патрю на квартирѣ и кормить овсянкой за 12 пудовъ муки, 2 пуда крупы, 30 фунт. солода и рубль деньгами въ годъ. Въ этотъ день, въ первый день пріѣзда Патри въ городъ, по улицамъ ходило много поповъ и дьячковъ, все съ ребятами и все такіе лохматые, длинноволосые, немытые и нечесаные, въ такихъ ветхихъ, дырявыхъ, заплатанныхъ и грязныхъ подрясникахъ, что Патря не могъ надивиться и постоянно обращался къ отцу съ вопросами: тятька, а это какой? тятька, а этотъ откуда? — не говори, Патря, отвѣчалъ отецъ, — здѣсь не деревня; вишь, благородные ходятъ. И день тогда былъ такой же прекрасный, какъ сегодня; лица поповъ и дьячковъ были такія пасмурныя! и эта комната была такая темная, мрачная!… Ахъ, тогда очень хотѣлось ему уѣхать домой, на вольный воздухъ, къ свободнымъ людямъ — безъ благородства! A еще отецъ говорилъ: учись, Патря, и ты будешь благороднымъ!

Быстро пронеслись эти мысли въ головѣ Хлопова: и печаль, и какая-то неясная, но тяжелая дума подернули лицо его. A туть дьяконъ съ чего-то сильно хлопнулъ себя по лбу и воскликнулъ: ахъ, что же это я, забылъ сказать, что у васъ есть уже соперникъ! пріѣхалъ Богослововъ, который, кажется, имѣетъ успѣхъ…

Это извѣстіе заставило Хлопова очнуться и подумать о настоящихъ обстоятельствахъ. Пріѣздъ Богословова отчасти смутилъ его, особенно, когда дьяконъ съ замѣтнымъ опасеніемъ проговорилъ: — да, да, имѣетъ кажется успѣхъ, пожалуй, вы еще не женитесь… а содержаніе нынѣ такъ вздорожало… говядина четыре — пять копѣекъ!

— Ну, да ладно, о. дьяконъ! поспѣшилъ успокоить его Хлоповъ, я тотчасъ узнаю, есть ли надежда, и если нѣтъ, то послѣзавтра же уѣду домой.

— Вотъ и отлично!.. Я вѣдь такъ… къ слову пришлось… A то, конечно… старое знакомство и христіанское чувство…

Дьяконъ смущенно бормоталъ разныя фразы и совсѣмъ не походилъ на того добродушнаго хохотуна, какимъ выказалъ себя на набережной. Не зная, что отвѣчать ему, Хлоповъ повторялъ одно слово: конечно! конечно!..

— Вотъ бы чайку теперь! подумалъ онъ, однако сказать не рѣшился. Дьяконъ съ своей стороны не заикнулся объ этомъ. Поздравивъ Хлопова съ новосельемъ, онъ вышелъ изъ комнаты и чрезъ пять минутъ бродилъ съ топоромъ въ рукѣ около своего домишка, тюкалъ какія-то палки, сбиралъ щепы.

Хлоповъ долго сидѣлъ одинъ въ своей комнатѣ, такъ что соскучился. Но потомъ придумалъ себѣ занятіе.

— О, дьяконъ, одолжите мнѣ ножницъ, сказалъ онъ въ окно своему хозяину. — Хочу немного пріостричься… знаете, невѣста и все такое…

— Маша! крикнулъ дьяконъ стоявшей въ воротахъ дѣвочкѣ, поди, дай ножницы Сосипатру Петровичу.

Чрезъ минуту Маша принесла Хлопову ножницы. Это была 12-лѣтняя дѣвочка, немного блѣдная для ея дѣтскаго возраста, съ потупленными глазами, въ короткомъ платьицѣ съ рукавами, едва досягавшими до локтей. Ноги ея, такія тоненькія, были голы до самыхъ колѣнъ.

— Что, Машутка, еще не забыла меня? спросилъ ее Хлоповъ.

— Не забыла… конфузливо отвѣтила дѣвочка.

— То-то… Три года вѣдь прошло, какъ я былъ у васъ. Тогда всѣ вы были такіе скучные послѣ смерти мамаши. Какъ же вы безъ нея справляетесь съ хозяйствомъ?

— Такъ, справляемся… Папа ходитъ на базаръ, закупаетъ что надо готовить, а мы съ сестрой въ ту пору печку топимъ. Сестра ростомъ выше меня только годовъ ей меньше.

Когда Маша вышла изъ комнаты, Хлоповъ вынялъ изъ своего дорожнаго кошеля деревянную коробочку, изъ которой въ свою очередь досталъ маленькій осколокъ зеркала, поставилъ его на окно и началъ стричь волосы на подбородкѣ и щекахъ. Во время дороги растительность на этихъ мѣстахъ выказала немалый успѣхъ. Къ несчастію, ножницы были слишкомъ тупы и только скользили по волосамъ; Хлоповъ всячески приноравливался къ нимъ, ворочалъ свою голову кверху и книзу, направо и налѣво, но все невпрокъ. Тогда онъ бросилъ ножницы и досталъ изъ коробочки перочинный ножъ. Забравъ пальцами одной руки волосы, другой рукой онъ срѣзывалъ или, вѣрнѣе сказать, отпиливалъ ихъ; дѣло пошло удачнѣе и послѣ нѣкоторыхъ усилій щеки и подбородокъ его приняли видъ какъ бы выжженной полянки, на которой лишь изрѣдка растутх молодыя деревца! Еще разъ посмотрѣлся онъ въ зеркало, провелъ ладонью по лицу и уложилъ въ коробочкѣ все постарому.

Объ этой коробочкѣ стоитъ сказать нѣсколько лишнихъ словъ. Во-первыхъ, она — собственное произведеніе Хлопова. Когда-то, еще въ философскомъ классѣ, ему пришла идея построить ее. Начать было легко: выстрогалъ ножомъ дощечки, вырѣзалъ на нихъ шипы, сложилъ и дѣлу конецъ. Но ему хотѣлось сдѣлать что-нибудь особенное, похитрѣй. И вотъ онъ сталъ выдумывать, какъ бы построить въ коробкѣ потайное отдѣленіе, котораго бы никто не могъ найти. Думалъ онъ объ этомъ нѣсколько дней, думалъ дорогой, во время лекцій, за обѣдомъ, наконецъ придумалъ сдѣлать потайное отдѣленіе подъ дномъ коробки, такъ, чтобы открывалось оно снизу. Придумано — сдѣлано. Осталось придѣлать деревянныя задвижки вверху и внизу. И перейдетъ эта коробка въ наслѣдство внучатамъ и будутъ вспоминать они, что вотъ, дескать, дѣдушка сдѣлалъ ее собственными руками, когда былъ семинаристомъ.

Хлоповъ скучненько легъ спать въ этотъ вечеръ; скучненько и всталъ на слѣдующее утро. Принесли самоваръ. За сосновымъ столомъ усѣлась вся семья, т. е. дьяконъ, двѣ дочери и семилѣтній сынишка. Дьяконъ хлопоталъ около самовара, бѣгалъ въ кухню и стукалъ тамъ заслонкой, бѣгалъ въ погребъ со сливочникомъ, читалъ нотаціи дѣвочкамъ и велъ занимательный разговоръ съ постояльцемъ. Онъ былъ веселъ; не столько веселъ, сколько хлопотливъ и подвиженъ. Усаживаясь за столъ, онъ съ апетитомъ выпивалъ чашку и въ то же время соболѣзновалъ о своей жизни, съ маленькими ребятами, безъ глаза хозяйки, о дороговизнѣ содержанія и т. п.; словомъ, онъ совершенно походилъ на добрую, заботливую хозяйку, которая любитъ подчасъ всплакнуть, посплетничать. Обстоятельства и изъ мужчины сдѣлаютъ бабу.

Хлоповъ попросилъ дьякона указать адресъ дома, въ которомъ жилъ о. Николай Бѣлавинъ. Дьяконъ началъ объяснять ему, чертя по столу пальцемъ, напоминалъ какіе-то купеческіе дома, совѣтовалъ повернуть то на правую руку, то на лѣвую, и въ концѣ концовъ заявилъ, что онъ самъ доведетъ его до дома и кстати зайдетъ на базаръ.

Чрезъ полчаса они отправились въ путь. Хлоповъ, тщательно вымытый и одѣтый, держался, точно дерево, боясь какъ-нибудь смять свою манишку. Въ рукахъ у дьякона былъ буракъ подъ молоко. Время было около полудня.

— Мы зайдемъ сначала на базаръ; а то, пожалуй, прозѣваемъ! сказалъ онъ и повелъ Хлопова на большую площадь, къ преображенской церкви, гдѣ обыкновенно бываетъ базаръ. Тамъ стояло еще много деревенскихъ бабъ съ бураками молока, съ лукошками ягодъ, грибовъ и т. д. Дьяконъ подходилъ къ бабѣ, пробовалъ молоко, т. е. отпивалъ его изъ бурака, чмокалъ языкомъ, торговался и переходилъ къ другой бабѣ. Попадались ему знакомые попы и дьячки, какія-то «почтеннѣйшія матушки» и «добрѣйшія Агафьи Дмитріевны»; разговоры, спросы о цѣнахъ, зазыванія на чашечку чайку. Хлопову надоѣла вся эта канитель и онъ сталъ торопить дьякона. Дьяконъ быстрѣе бѣгалъ отъ бабы до бабы, уже не торговался съ ними подолгу, а прямо говорилъ: — перекрестись, голубушка! вонъ за гривну отдаютъ такой буракъ… и вралъ, совершенно вралъ, потому что за гривну отдавали совсѣмъ не такой буракъ.

— Что же, о. дьяконъ, пойдемте! уже въ десятый разъ повторялъ Хлоповъ.

— Сейчасъ, сейчасъ! Только сходимъ къ той бабѣ, у которой спервоначалу были…

— Ну, что, голубушка, берешь гривенникъ за десятокъ яицъ и за этотъ буракъ? говорилъ онъ бабѣ.

— Нѣть, нѣтъ, батюшко, четыре гривны.

— Завела одно — четыре гривны! Возьми одиннадцать… ну, Богъ съ тобой, копѣйку передамъ.

Неизвѣстно, чѣмъ бы кончился торгъ, если бы не Хлоповъ, который рѣшительно отказался дольше ждать. Дьяконъ махнулъ рукой и, отдавъ бабѣ деньги, самъ перелилъ молоко въ свой буракъ, при чемъ очень долго держалъ буракъ бабы вверхъ дномъ, а яйца завязалъ въ носовой платокъ. Такимъ образомъ, съ буракомъ въ одной рукѣ, съ узломъ въ другой онъ повелъ Хлопова къ о. Бѣлавину и всю дорогу твердилъг что яйца сегодня дешевы, а къ молоку и приступу нѣтъ, что лучше бы купить у карявой бабы маленькій бурачекъ за четыре копѣйки и что самое лучшее держать свою корову. Хлоповъ не слушалъ этихъ разсужденій. Его сильно безпокоилъ предстоявшій визитъ. Въ головѣ все путалось и на сердцѣ было такъ тяжело, что въ иную минуту онъ готовъ былъ махнуть рукой на все — и на невѣсту! — вотъ вѣдь давѣ пошелъ изъ дома — ничего, а теперь, какъ нарочно, трусость взяла!.. Ну, скажи на милость, чего трусить? ободрялъ онъ себя, — конечно, все это надо половчѣй… войти въ домъ и объясниться, такъ и такъ молъ… ну, какъ это водится! бывали, слава Богу, въ разныхъ домахъ…

Наконець дьяконъ остановился и указалъ домь о. Бѣлавина. Пожелавъ своему спутнику счастливаго совершенія дѣла, онъ отправился домой столь поспѣшно, какъ только позволяли занятыя руки и длинное платье.

III.

О. Бѣлавинъ жилъ на широкой улицѣ, почти на самомъ краю города. Домъ его съ виду казался очень недурнымъ, былъ выкрашенъ какой-то бурой краской и имѣлъ пять оконъ налицо. По одну сторону дома, вдоль улицы, тянулся невысокій заборъ, поверхъ котораго виднѣлись длинныя гряды съ огородными овощами и два три смородинныхъ куста.

Хлоповъ сначала два раза прошелъ мимо дома, посмотрѣлъ огородъ, заглянулъ въ окна и, скрѣпя сердце, постучалъ въ крыльце. Дверь скоро отворилась и Хлоповъ увидѣлъ передъ собой существо, подобное серафиму (не забудьте, что онъ былъ духовнаго званія), съ бѣлоснѣжнымъ ликомъ, съ голубыми глазами, съ кудрявыми волосами и наконецъ съ ангельскимъ голосомъ. По крайней мѣрѣ, такимъ показалось оно Хлопову. На самомъ дѣлѣ это была двадцатилѣтняя дѣвушка, съ блѣднымъ лицомъ, съ русыми волосами, зачесанными въкосой проборъ и растрепанными на лбу. Растрепанность ея показалась Хлопову кудреватостію, блѣдность — бѣлизною.

— Вамъ что угодно? спросила дѣвушка, дѣйствительно пріятнымъ голосомъ.

— A здѣсь живетъ о. Николай Бѣлавинъ?

— Вамъ на что его?

— Мнѣ надо бы увидѣть его… Дѣло очень важное!

— A какое у васъ дѣло? приступала къ нему дѣвушка.

— Я… я пріѣхалъ жениться къ нему! рѣшительно проговорилъ Хлоповъ и въ упоръ посмотрѣлъ на дѣвушку.

Послѣдняя замѣтно смутилась. Она лишь сейчасъ признала Хлопова за вчерашняго товарища леонтьевскаго дьякона и поняла, въ чемъ дѣло.

— Пожалуйте въ комнату, сказала она. — Папаша легъ отдохнуть; онъ сейчасъ явится.

Хлоповъ вошелъ въ домъ. Въ глазахъ его немного рябило. Однако онъ замѣтилъ, что домовая обстановка была не очень шикозна. Прихожая комнатка была совсѣмъ темная, съ кучей разнаго платья и тряпокъ въ углу; въ ней было всего навсе два деревянныхъ гвоздя, на которыхъ висѣли поповскіе рясы и подрясники. Прихожая вводила въ залу, въ большую комнату въ шесть оконъ. Широкія, ничѣмъ неоклеенныя стѣны придавали комнатѣ какой-то плотничій видъ; въ ней было довольно пусто; только у двухъ стѣнъ стояли солдатской шеренгой стулья и столы, у прочихъ не было ничего: надъ однимъ столомъ висѣло зеркало въ такомъ наклонномъ положеніи, что смотрѣться въ него можно было только присѣвши. Слѣдующая комната служила вѣроятно гостиной; на одной сторонѣ ея, почти во всю стѣну, стоялъ широчайшій диванъ, покрытый какимъ-то печатнымъ ситцемъ; надъ диваномъ вился по гвоздикамъ плющъ; немного повыше висѣли три портрета какихъ-то архимандритовъ или архіереевъ, безъ рамъ и безъ стеколъ, настолько полинявшіе отъ времени, что всѣ трое очень походили другъ на друга по своимъ бородамъ и чернымъ клобукамъ. Другихъ стѣнъ Хлоповъ еще не видѣлъ, потому и мы оставимъ ихъ въ покоѣ. Войдя въ залу, онъ поклонился на правую сторону, предполагая, что тамъ сидитъ человѣкъ; но это былъ не человѣкъ, а подрясникъ, который лежалъ на столѣ и спустился подоломъ на стулъ. Увидѣвъ свою ошибку, Хлоповъ внутренно разсмѣялся и повеселѣе взглянулъ кругомъ себя. Серафима уже не было въ залѣ. Хлоповъ постоялъ, подумалъ и сѣлъ на стулъ у дверей. — Видишь, все это какъ просто! а я ужъ и ослабѣлъ… укорялъ онъ себя, — худое, братецъ, впечатлѣніе оставишь, вотъ чтосъ!.. Однако, на дѣвушку онъ не произвелъ худого впечатлѣнія. Напротивъ, его смущенное, раскраснѣвшееся лицо очень понравилось ей; особенно понравились ей сѣрые глаза, быстро бѣгавшіе по сторонамъ и только мелькомъ, съ какимъ-то испугомъ раза два брошенные на нее. По правдѣ сказать, ея первый женихъ, Богослововъ, уже съ недѣлю каждодневно посѣщавшій ихъ, не очень нравился ей. Такой тощій, долговязый, со впалыми щеками и хвастунъ! чуть кто заговорить, онъ сейчасъ протягиваетъ руку впередъ и кричитъ: нѣтъ, нѣтъ, вы постойте, я вамъ скажу… и пойдетъ, и пойдетъ. Опять же и говоритъ всегда такими вычурными фразами, такими экивоками, и все это хвастаетъ!.. О, она отлично знаетъ, что хвастаеть! Признаться, она и сама любила похвастать, а какъ непріятно видѣть свои недостатки въ другихъ людяхъ.

Въ залу вошелъ о. Николай. Хлоповъ всталъ и, не говоря ни слова, подалъ ему бумагу. Это была копія съ указа преосвященнаго. О. Николай прочиталъ ее и спросилъ Хлопова, какъ зовутъ его. Хлоповъ отвѣтилъ.

— Гм, признаться сказать, вы опоздали. По этому дѣлу сюда пріѣхалъ Степанъ Сидоровичъ Богослововъ и вотъ уже больше недѣли знакомъ съ нами.

Хлоповъ молчалъ.

— Жалко, жалко… опоздали.

Хлоповъ совершенно растерялся и никакъ не могъ сообразить, что теперь слѣдуетъ ему дѣлать. Казалось, что слѣдовало взять фуражку и удалиться; но съ другой стороны, какъ же это такъ быстро? Вѣдь онъ тоже надѣялся… вѣдь и онъ тоже женихъ… Совершеннымъ дуракомъ стоялъ нашъ пріятель предъ о. Николаемъ; но и о. Николай не зналъ, что сказать, смотрѣлъ на гостя и молчалъ. Обоимъ было плохо. Къ счастію, въ это время къ дому подъѣхала извощичья линейка. Изъ сосѣдней комнаты раздался пріятный голосокъ: папаша, Степанъ Сидоровичъ пріѣхалъ! Хлоповъ машинально посмотрѣлъ въ окно. Противъ дома медленно слѣзалъ съ линейки долговязый молодой человѣкъ; стряхнувъ пальцами со своего пальто соринку, онъ бросилъ взоръ на окна и вдоль улицы, досталъ изъ кармана портмонэ и раскрылъ его. Все это дѣлалось имъ очень солидно, какъ и слѣдуетъ человѣку, который ѣздитъ на извощикахъ и у котораго въ карманѣ портмонэ, а не какой-нибудь замшевый кошелекъ

Чрезъ нѣсколько минутъ въ залу вошелъ Богослововъ.

— Ну, ужъ эти проклятыя линейки! говорилъ онъ, фамильярно подавая руку о. Николаю и мелькомъ взглянувъ на Хлопова. — У насъ въ городѣ всегда дрожки; хоть и онѣ порядкомъ трясуть, но все же не такъ, какъ эти гробницы. A гдѣ наша persona grata, сирѣчь Вѣра Николаевна?

При этомъ Богослововъ заглянулъ въ гостиную и, увидѣвъ тамъ Вѣру Николаевну, съ сладчайшей улыбкой подошелъ къ ней, взялъ ея руку и приложилъ къ своему сердцу.

— Ахъ! воскликнула дѣвушка и, отдернувъ руку, потупила глаза.

— Повѣрьте — отъ всей души! Вы ангелъ-хранитель моего тернистаго пути, ибо жизнь — что зимняя дорога, которую необходимо обстанавливать вѣхами, чтобы не заблудился усталый путникъ. Васъ нѣкоторымъ образомъ можно сравнить съ вѣхой.

— Перестаньте жантильничать! жеманно сказала Вѣра Николаевна.

Затѣмъ оба они вошли въ залу. Хлоповъ встрепенулся и, проговоривъ: прощайте! — обернулся къ двери. Губы его передернуло.

— Зачѣмъ же такъ быстро? Посидите, поговорите, сказалъ о. Николай и обратился къ Богословову: рекомендую, вашъ соперникъ, Сосипатръ Петровичъ Хлоповъ. Понимаете?.. Ты, Вѣра, поговори съ гостями, а я прикажу поставить самоваръ.

Собственно говоря, о. Николай пошелъ за тѣмъ, чтобы послать за женой, которая въ это время была въ гостяхъ у coсѣдней купчихи. Самъ онъ остался ждать ее въ кухнѣ, потому что находилъ нужнымъ неотлагательно посовѣтоваться съ ней. Появленіе новаго жениха теперь стало представляться ему довольно важнымъ обстоятельствомъ. Положимъ, они съ женой находили Богословова хорошей партіей для дочери, главнымъ образомъ потому, что у него была хорошая родня въ губерніи; но Богослововъ попрошайка и видимо разсчитываетъ на приданое, а будь приданое, тогда бы они выдали дочь и безъ помощи шурина, служившаго въ Консисторіи, у котораго была охапка своихъ дочерей. Теперь же, въ виду соперника, Богослововъ можетъ быть станетъ поскромнѣе. Да наконецъ, чѣмъ и этотъ не женихъ? и почему не предоставить дочери сдѣлать выборъ изъ двухъ?..

Въ то время, какъ о. Николай размышлялъ объ этомъ въ. кухнѣ, въ залѣ произошла небольшая исторія, которая быстро повернула фортуну въ сторону Хлопова. Лишь только Богослововъ услышалъ отъ о. Николая слово «соперникъ», какъ понялъ, въ чемъ дѣло, и въ первую минуту смутился. Встрѣча двухъ жениховъ у невѣсты, какъ бы то ни было, щекотливое положеніе. Однако, глядя на печальную фигуру Хлопова, на его бѣдный костюмъ и соображая, что самъ онъ, Богослововъ, уже пріобрѣлъ значительный вѣсъ въ семействѣ и неофиціально считается женихомъ, сообразивъ все это, онъ успокоился. Желая выказать предъ невѣстой свое остроуміе и ствснить соперника, онъ комически-серьезнымъ тономъ заявилъ: «за, вы мой соперникъ! Въ такомъ случаѣ не угодно ли взять пистолетъ и выдти на дуэль!» И не будучи въ состояніи сдерживаться отъ собственнаго остроумія, онъ разразился раскатистымъ хохотомъ. Хлоповъ совершенно смутился и стоялъ какъ нашалившій школьникъ предъ инспекторомъ. Глядя на него, Богослововъ еще сильнѣе захохоталъ. На него напала та минута, когда человѣкъ чувствуетъ, что ненужно, неприлично смѣяться, и все таки смѣется и никакъ не можетъ удержаться отъ смѣха. Вѣра Николаевна сначала съ любопытствомъ смотрѣла то на Хлопова, то на Богословова; но глаза ея шире и шире раскрывались, по мѣрѣ того, какъ закатывался Богослововъ; въ нихъ показалось смущеніе, блеснули слезы. Ей стало жаль Хлопова.

— Вы сегодня очень неавантажны! дрожащимъ голосомъ, но уже совсѣмъ не жеманно сказала она Богословову. Глаза ея замигали быстрѣе. Она поспѣшно вышла изъ залы.

Богослововъ увидѣлъ, что онъ сдѣлалъ большую неловкость, и, растрепывая волосы, быстро зашагалъ по комнатѣ. Въ это время Хлоповъ хотѣлъ-было улизнуть, но, къ несчастію, въ залу вошли хозяинъ и хозяйка. Хозяйка была довольно почтенная дама, съ «вальяжными» пріемами, съ благообразной наружностію; только на лицѣ былъ излишекъ жира. Она была одѣта довольно хорошо для попадьи. Черные волосы были причесаны постаринному: на косичкахъ вавилоны. Поздоровавшись съ гостями, она пригласила ихъ сѣсть и, сѣвши сама, обратилась къ нимъ съ общимъ вопросомъ: — а вы, господа, какъ смѣли обижать мою Вѣру? Вонъ она плачеть о чемъ то, а Николай Степановичъ говоритъ, что она съ вами осталась.

Богослововъ откинулъ пятерней свои волосы и что-то промычалъ.

Въ залу вошла Вѣра Николаевна. Мать спросила ее, о чемъ она плакала.

— Ахъ, мамаша, когда же я плакала? краснѣя, отвѣтила дочь.

— Прошу покорно, отпирается!

— Ей-Богу, не плакала! Вамъ вѣрно показалось…

Мать строго взглянула на нее и велѣла сбирать чайный приборь.

Въ это время о. Николай вполголоса бесѣдовалъ съ Хлоповымъ. Послѣдній мало-по-малу пришелъ въ разумъ, началъ бодрѣе посматривать кругомъ себя и толковѣе отвѣчать на вопросы хозяина. Одно плохо — рукава у сюртука были слишкомъ коротки, такъ что приходилось постоянно одергивать ихъ, да и руки сегодня были черезчуръ красны.

Вскорѣ вся компанія перешла въ гостиную, къ самовару. По незнанію приличій, или потому, что это было ближе, только Хлоповъ сѣлъ на диванъ, рядомъ съ Вѣрой Николаевной, которая распоряжалась чаемъ. На губахъ у нея промелькнуло что то въ родѣ улыбки; Богослововъ замѣтилъ это и сталъ ожесточенно теребить свою жиденькую бороду.

Пошелъ общій разговоръ о томъ, о семъ, а то минутку и молчали. Богослововъ помаленьку вошелъ въ колею и началъ разсказывать о своей жизни и особенно о жизни какого то богатаго дяди, протопопа. Подъ шумокъ Вѣра Николаевна тоже вступила въ разговоръ съ своимъ сосѣдомъ.