Школьные воспоминания крестьянина (Корхов) — ДО

I.

Жили мы въ Бѣлоруссіи, въ мѣстечкѣ Черемухинѣ, принадлежавшемъ графу N, которому мы и сами принадлежали. У меня были отецъ, мать и сестры; жили мы не бѣдно, и я былъ ребенкомъ совершенно счастливъ. Когда мнѣ минуло шесть лѣтъ, я былъ порядочно-смышленный мальчикъ. Я очень искусно выдѣлывалъ изъ сырого песку печи, — поставивъ одну босую ногу наземь, я осторожно обкладывалъ ступню ноги сырымъ пескомъ и затѣмъ осторожно вынималъ ногу прочь — изъ песку выходила отличная печь; игры въ мячъ, кегли, юлу и т. п. были мнѣ еще недоступны, но за то я умѣлъ бросать камни и черепки такъ высоко, что они перелетали черезъ крышу нашего дома. Въ этомъ я упражнялся внутри двора, перебрасывая камешки черезъ крышу дома на улицу, при чемъ неоднократно подвергался гоненіямъ отъ сосѣда нашего, старика Сидора Леоновича, которому, однажды, вовсе непредвидѣнно, попалъ камнемъ въ високъ. Этотъ случай надолго омрачилъ мои ясные дни. Часто, выдѣлывая на улицѣ подъ окномъ печи, булки и крендели, я долженъ былъ «смотрѣть въ оба», чтобы Сидоръ Леоновичъ не подобрался ко мнѣ съ хворостиной или съ пучкомъ крапивы по извѣстному дѣлу.

Мать нерѣдко грозила мнѣ за мои шалости, что скажетъ отцу, и что меня, голубчика, отдадутъ въ школу, а тамъ.... будутъ драть.

Въ школу я и самъ уже хотѣлъ. Свобода уже тяготила меня — мнѣ нечего было дѣлать. Товарищей у меня не оставалось. Двоюродные братья уже годъ тому назадъ поступили въ школу, и теперь они мнѣ уже не товарищи; они лѣтъ на десять опередили меня. Передъ учителемъ и вообще старшими людьми они снимаютъ шапки, а я даже рѣдко и носилъ шапку. Но какъ ни нравилась мнѣ свобода, я сталъ завидовать Ванькѣ и Трушкѣ. Если вамъ случалось сходиться по старой памяти играть въ лошадки и другія невинныя игры, и въ это время мимо насъ проходилъ кассиръ Ѳедотъ Сидоровичъ или лекарь Егоръ Васильевичъ, школьники оставляли игру и снимали шапки, тогда какъ я только пучилъ глаза. Но если намъ случалось играть въ «цурки» — игра эта весьма вредна для сосѣднихъ оконъ и даже для прохожихъ, и потому строжайше запрещена школьникамъ — и если въ это время проходилъ кто-нибудь (не говоря уже объ учителѣ и отцѣ Петрѣ) изъ старшихъ, школьники закидывали полы сертука на голову, чтобъ ихъ не узнавали и удирали въ стороны; на мѣстѣ преступленія оставался одинъ я — безстрашный и удивленный.

Мнѣ становилось досадно. Я даже подозрѣвалъ, что школьники выдѣлываютъ свои штуки нарочно — «знай, молъ, насъ! намъ это запрещено, а мы ничего… только во время удирай въ коноплю или въ горохъ!» А я ни отъ кого не удиралъ и ничего со мною не дѣлалось: я былъ маленькій, а они — большіе.

Кромѣ того, школьники въ короткое время обогащались такими познаніями, которыя меня изумляли. Они знали наизусть всю азбуку и могли считать до сотни и даже до тысячи, тогда какъ я зналъ азбуку проговорить только до буквы «есть», чему выучился случайно отъ дѣда Дударя, который, бывало, положитъ собакѣ на носъ корку хлѣба и читаетъ «азъ, буки, вѣди…» и т. д. и при буквѣ «есть» предоставлялъ собакѣ право проглотить кусокъ. Счетъ я зналъ только до «четырехъ», а что послѣ «четырехъ» — это было мнѣ неизвѣстно.

Со школьниками я сходился рѣдко — по средамъ и субботамъ, когда въ школѣ не было классовъ послѣ обѣда. Остальное время я не зналъ за что взяться. Со скуки я выучился свистать, и сталъ-было упражняться въ этомъ по цѣлымъ часамъ, но мать такъ пригрозила, что я долженъ былъ оставить эту забаву. Мать говорила, что свистать въ домѣ — большой грѣхъ, и добавила, что «кто свищетъ, тотъ батькино добро просвищетъ!»

Отъ бездѣлья я по утрамъ терся въ кухнѣ, и такъ успѣлъ этимъ надоѣсть всѣмъ домашнимъ, что меня поспѣшили сбыть съ рукъ.

II.

Въ одно прекрасное сентябрьское утро, въ концѣ сороковыхъ годовъ, меня вымыли, вычесали, одѣли въ казинетовый сертучокъ и синіе бумажные штаны, чтобы молодцомъ отвести въ школу. Въ рѣшительную минуту — я задумался, и пилъ чай со сливками нѣсколько пасмурный. Мать меня поглаживала по головѣ, но это меня не веселило. «Да, теперь поглаживаете! знаю я васъ!» думалъ я.

Отецъ уже ушелъ въ лавку (онъ торговалъ), а матери было предоставлено отвести меня въ школу и сдать учителю.

— Ну, пей же хучей (скорѣе)! торопила она меня. Пей, голубчикъ, да и пойдемъ съ Богомъ!

— Подождите! — отвѣчалъ я грубо, медленно потягивая чай. Не обвариться же мнѣ для васъ… Успѣете съ козами на торгъ! Небось — обрадовались!....

Огрызаться я уже выучился. Но мать въ эту важную минуту не обратила вниманія на мои грубости. У нея въ это утро было пропасть хлопотъ: надо было испечь хорошій пирогъ для учителя и приготовить еще кое-какихъ подарковъ, и потому она поминутно выходила то въ кухню, то на погребъ, то въ анбаръ. Меня окружили соболѣзнующія сестры. Старшая была возмущена моею дерзостью, но я и ей отвѣтилъ также грубо, и меня оставили въ покоѣ; въ этихъ чрезвычайныхъ обстоятельствахъ мать даже обвинила Елену, которая и «большая» и «старшая» и что ей стыдно приставать къ «малому хлопцу».

Какъ я ни терся, какъ ни маячилъ, но къ одиннадцати часамъ, мы съ матерью, послѣ долгаго моленья, двинулись въ путь; у меня въ салфеткѣ покоился еще горячій пирогъ, а у матери моей въ узелкѣ была семга, икра и еще что-то съѣдобное. Школа была на нашей улицѣ, домовъ черезъ пять отъ нашего, и мы пришли туда черезъ нѣсколько минуть.

Домъ, гдѣ помѣщалась школа, раздѣлялся сѣнями на двѣ половины: на правой сторонѣ была одна комната и помѣщалась школа; на лѣво — квартира учителя. Мы взошли въ квартиру учителя; насъ встрѣтила учительша, высокая и худая женщина; она послала въ школу за учителемъ и велѣла поставить самоваръ. Чрезъ нѣсколько минутъ вошелъ учитель — Василій Ѳедоровичъ Сапожниковъ. Мать велѣла мнѣ подойти къ «дяденькѣ» и поцѣловать ручку. Затѣмъ мать осталась въ квартирѣ учителя, а меня «дяденька» повелъ черезъ сѣни въ школу.

Какъ только онъ отворилъ дверь, какъ оттуда раздался такой гулъ, что я глаза выпучилъ. Это ученики читали вслухъ развѣшенныя по стѣнамъ таблицы.

Меня, какъ новичка, посадили «на песокъ». Это былъ такой столъ, который посыпали пескомъ, а по песку проводили лопаткою линейки, и затѣмъ заставляли насъ писать по песку азбуку и нумерацію. Сдавъ меня на руки товарищамъ, учитель удалился въ квартиру, а я сталъ оглядывать школу и товарищей. Сосѣдями у меня были — съ правой стороны Яшка Блинохватовъ, а съ лѣвой Филимонъ Каплуновъ. Яшка былъ изъ сосѣдней деревни; онъ былъ сирота и его вотчинная контора взяла въ «застольную», откуда онъ ходилъ въ школу. Онъ былъ раскольникъ, но старый дворецкій Петръ Семеновичъ — человѣкъ весьма набожный — завѣдывавшій «застольною», уговорилъ Яшу принять «благочестіе» и ходить въ нашу церковь, говѣть и молиться по православному. Яшка былъ веселый, но хилый мальчикъ, ему было тринадцать лѣтъ, но онъ былъ едва на вершокъ выше меня, и я въ скоромъ времени даже поборалъ его. Замѣчательно еще, что во всей школѣ одинъ Яшка говорилъ часто по-русски; мы всѣ говорили по-бѣлорусски. Случалось такъ: во время урока грамматики учитель укажетъ на какой-нибудь предметъ и велитъ его назвать, напримѣръ:

— Ѳедоръ Вольскій! — выкликнетъ учитель взрослаго ученика — какъ называется строеніе, куда кладутъ дрова, ставятъ бочки, телѣги и т. п.?

— Пуня! отвѣчаетъ ученикъ.

Учитель пожуритъ ученика и для примѣра выкликнетъ Блинохватова.

— Яковъ Блинохватовъ! какъ это называется?

— Сарай-съ!

Тоже самое повторялось и съ другими предметами: лукъ, ученики называли цибулею, кирпичъ — цеглою, смородину — порѣчкою, крыжовникъ — агрестомъ и т. д. Одинъ Яковъ называлъ предметы настоящимъ русскимъ именемъ. Это я узналъ конечно впослѣдствіи.

Другой мой сосѣдъ былъ толстый краснощекій мальчикъ; онъ только и зналъ, что, наклонившись плотнѣе, жевалъ хлѣбъ и сопѣлъ на десять шаговъ.

Оглядываясь по школѣ, я увидѣлъ нѣсколько учениковъ съ разноцвѣтными печатными ярлыками на спинахъ; Яшка мнѣ объяснилъ, что это были старшіе (первые) ученики каждаго класса, а классовъ было пять. Эти ярлыки очень прельщая меня: мнѣ казалось, что ничего нѣтъ красивѣе этихъ ярлыковъ. Были ярлыки еще и другого рода — бѣлые, писанные на простой бумагѣ; съ этими ярлыками ученики обязаны были ходить домой и радовать своихъ родителей надписями: «оселъ», «лѣнивецъ», «непослушный» и т. п. и такихъ ярлыковъ было не мало.

Оглядѣвшись вокругъ себя, и поводивъ вырѣзаннымъ изъ метлы прутикомъ по песку, я пришелъ въ самое хорошее расположеніе духа, и вспомнивъ, что у меня въ карманѣ есть сдобная булка, я показалъ ее Яшкѣ и учтиво предложилъ ему раздѣлить ее пополамъ. Но это оказалось невозможнымъ, вопервыхъ потому, что въ классѣ можно было ѣсть только украдкою, а во-вторыхъ, когда мальчики увидятъ булку, то отъ нихъ не будетъ отбоя. Яшка посовѣтовалъ мнѣ лучше всего попроситься на дворъ, а такъ какъ я не знаю двора, то онъ проводитъ меня, и мы тамъ съѣдимъ булку.

— А у кого мнѣ попроситься? — спросилъ я.

— А вонъ.... видишь съ синенькимъ ярлыкомъ; это старшій пятаго класса, Андрей Исаковъ.

Андрея Исакова я зналъ отлично: онъ былъ родной братъ моего пріятеля Ваньки и двоюродный мнѣ, а потому я обратился къ нему попросту: "Андрей! — вскрикнулъ я на весь классъ, такъ что всѣ ученики, читавшіе таблицы, замолкли вдругъ и обернулись въ нашу сторону. Я смутно чувствовалъ, что сдѣлалъ какую то глупость, но не зналъ чѣмъ поправить дѣло. Андрей тоже услыхалъ меня и смотрѣлъ въ нашу сторону черезъ нѣсколько столовъ. Въ классѣ наступила тишина; всѣ смотрѣли на меня; ждать было нечего, а потому я откровенно изложилъ свою просьбу.... Но едва только я произнесъ послѣднее слово, какъ по всей школѣ раздался такой хохотъ, что я чуть не расплакался. Къ счастью подошелъ Андрей и нѣсколько ободрилъ меня, сказавъ ласково, что въ училищѣ нельзя кричать, и нужно проситься изъ класса молча, только поднять одну руку.

Черезъ минуту мы съ Яшкою были на дворѣ, и дружески раздѣлили булку. Я старался быть спокоенъ, но происшествіе, насмѣшившее школу, заставило меня задуматься. Я видѣлъ, что большая разница: быть въ школѣ, и быть дома. Тутъ нужно быть осмотрительнѣе.

Я съ перваго дня сталъ цѣлью насмѣшекъ для мальчиковъ. Дома я преодолѣвалъ всѣ неудачи и огорченія единственно своею твердостью, которая заключалась въ томъ, что я плакалъ по цѣлымъ днямъ и этимъ способомъ достигалъ всего, — маковниковъ, барабанщиковъ, орѣховъ, облитыхъ сахаромъ и прочихъ понадобившихся мнѣ предметовъ. Въ школѣ разумѣется объ этомъ нечего было и думать. Тутъ кто заплачетъ, тотъ самый дрянной мальчикъ.

Къ счастью, осенью въ школу стали поступать новые мальчики, съ которыми тоже случались исторіи похожія на мою, и потому я отошелъ на второй планъ и незамѣтнымъ образомъ пропалъ въ кучкѣ другихъ учениковъ. За то доставалось въ свою очередь новыми: надъ однимъ смѣялись, что его мать «рвала рѣдьку, а вытащила Ѳедьку»; надъ другимъ, что его батька «зиму и лѣто въ одной рубашкѣ ходитъ» и т. д.

Походивъ нѣсколько дней въ школу, я заболѣлъ глазами; дома не знали причины болѣзни, я тоже не могъ объяснить ее, и отдохнувъ дома дня два-три, я снова начиналъ ходить въ школу и глаза начинали болѣть снова. Такъ прошло около двухъ мѣсяцевъ; наконецъ учитель объяснилъ въ чемъ дѣло: глаза у меня болѣли отъ песку, на которомъ мы писали и обѣщалъ перевести меня на доску. На другой день, я пришелъ въ школу уже съ аспидной доскою, и меня посадили въ первый классъ. Я понималъ, что мое повышеніе было незаслуженное, но неособенно заботился объ этомъ.

Писанье на доскѣ было въ тысячу разъ занимательнѣе. Яшка Бурый, съ которымъ мнѣ привелось сидѣть, показалъ какъ надо дѣлать линейки на доскѣ и что писать. Затѣмъ онъ мнѣ показалъ первыя правила игры «въ крестики». Партій десять мы съиграли безъ интереса; потомъ, когда Яшка убѣдился, что я понялъ игру, мы стали играть на «интересъ» — кто проигрывалъ — того драть за хохолъ. Начали играть; сколько ни играли, я проигрывалъ каждую партію, и Яшка послѣ каждой партіи пригибалъ меня къ столу. Кредитъ у насъ не допускался, и мы разсчитывались за каждую партію сейчасъ же наличными.... волосами. Мнѣ страшно хотѣлось обыграть его хоть разъ, чтобы схватить за хохолъ и расквитаться, но я долженъ былъ спасовать.

Игра въ крестики обходилась мнѣ дорого, но по крайней мѣрѣ принесла ту пользу, что я въ одинъ классъ выучился написать клѣтку, крестики и ноль и для черченія этихъ знаковъ усвоилъ бѣглость руки, такъ какъ игра требовала быстроты — и происходила изподтишка и урывками.

Впослѣдствіи Яковъ Бурый сталъ самымъ горькимъ человѣкомъ. По выходѣ изъ школы онъ былъ отданъ въ ученье столяру, и изъ него вышелъ хорошій подмастерье. Но его постигло несчастье. Во время крымской войны, у насъ въ церкви былъ объявленъ манифестъ, въ которомъ излагались надежды, что ней отъ мала до велика возьмутся за оружіе при первомъ призывѣ

Яшка, не откладывая дѣла до завтра, тотчасъ же отправился къ главноуправляющему съ просьбою отдать его въ солдаты. Яшку за это усердіе посадили на цѣпь, и затѣмъ обѣщали высѣчь на другой день. Ночью онъ убѣжалъ. Черезъ двѣ или три недѣли онъ былъ доставленъ въ контору по этапу съ обритою головою: онъ былъ въ губернскомъ городѣ, гдѣ его просьбы тоже не приняли, а посадили въ острогъ, обрили половину головы и въ такомъ видѣ препроводили домой. Дома его тоже не похвалили, а наказали. Яшка сталъ посмѣшищемъ для своихъ грубыхъ и тупыхъ сосѣдей и.... несчастный запилъ самымъ непробуднымъ запоемъ!

Наступила зима; я незамѣтнымъ образомъ сталъ настоящимъ ученикомъ: узнавалъ буквы въ разсыпную и читалъ двухъ и трехъ-сложные склады. Но въ то же время, слушая, какъ другіе ученики читали таблицы безъ складовъ, напримѣръ, «Петръ и Іоаннъ шли вмѣстѣ въ храмъ на молитву; въ притворѣ было множество слѣпыхъ, хромыхъ и одержимыхъ нечистымъ духомъ…» я почти не вѣрилъ, что я когда-нибудь буду въ состояніи читать. Понятія мои, какъ и моихъ сверстниковъ, были самыя первобытныя. Однажды, напримѣръ, случилось мнѣ увидать красивую шкатулку и я не могъ понять, откуда и какъ такія прекрасныя вещи происходятъ — многіе изъ насъ думали, что они ростутъ или ихъ находятъ.

Многое оставалось мнѣ непонятнымъ, но съ каждымъ днемъ я незамѣтнымъ образомъ пріобрѣталъ бездну свѣдѣній. Въ дисциплинарномъ отношеніи я усвоилъ себѣ всѣ пріемы — на улицѣ передъ всякимъ старшимъ жителемъ я снималъ шапку (замѣчательно то обстоятельство, что передъ женщинами мы не снимали шапокъ и намъ объ этомъ не приказывали), старшихъ учениковъ называлъ по имени и отчеству и по воскресеньямъ передъ обѣдней являлся въ школу, чтобъ идти къ обѣднѣ «парами», и въ церкви занималъ общее мѣсто съ учениками.

Теперь, позвольте познакомить васъ съ нашими учителями.

III.

Законоучитель нашъ былъ священникъ отъ собора, Петръ Висковатовъ. Собственно собора у насъ не было, но такъ для большей важности называли одну изъ трехъ церквей, въ которой прихожанами были Черемухинскіе жители. Отецъ Петръ былъ очень красивый, крѣпкій и рослый мужчина; на лицѣ его былъ самый здоровый румянецъ; сильно развитыя скулы подымались высоко къ сѣрымъ сверкающимъ глазамъ, окаймленными тонкими и рѣзкими бровями; тонкій съ небольшою горбинкой носъ и крѣпчайшіе въ цѣломъ свѣтѣ зубы, которые у него остались въ полномъ комплектѣ до глубокой старости — все это говорило въ пользу замѣчательно совершеннаго по сложенію человѣка. Лобъ у него былъ довольно низкій и узкій, а виски и скулы сильно развитые, и эта непропорціональность лба съ остальными болѣе развитыми частями лица объясняла многое съ душевной стороны нашего законоучителя. Онъ былъ хитрый, но недалекій, грубый и злой человѣкъ.

Классы отца Петра были по вторникамъ и четвергамъ послѣ обѣда. Онъ сѣкъ учениковъ рѣже другого учителя отца Василія (о которомъ скажу дальше), но мы боялись отца Петра больше всѣхъ, и всегда ставили одного мальчика караульщикомъ, чтобя тотъ предупреждалъ объ его приходѣ.

Какъ бы мы ни шумѣли, какъ ни возились, но какъ только караульный вскрикивалъ: «отецъ Петръ!», по всему классу какъ эхо зашуршало шепотомъ: «отецъ Петръ!.... отецъ Петръ!.... отецъ Петръ!....»

Отецъ Петръ входилъ въ классъ среди глубочайшей тишины и всеобщаго трепета. Даже тѣ ученики, которые отличались прилежаніемъ и постоянно знали свои уроки, даже и тѣ дрожали такъ дѣйствовалъ этотъ страхъ! Медленно подходилъ отецъ Петръ къ учительскому мѣсту и садился по большей часта не на стулъ, а на столъ. Это ученикамъ не нравилось: у всѣхъ насъ было понятіе, что на столъ садиться грѣхъ. Усѣвшись на столъ, отецъ Петръ вынималъ огромную круглую, величиною съ кружку, берестяную табакерку, цвѣтной платокъ и клалъ эти принадлежности подлѣ себя. Затѣмъ онъ громко кашлялъ, (каждый урокъ это повторялось одинаково) — и потомъ бралъ списокъ.

У насъ былъ порядокъ такой, что передъ классомъ старшій ученикъ выслушивалъ уроки своего класса и дѣлалъ въ спискѣ отмѣтки трехъ разрядовъ: «знаетъ», «нетвердо» и «незнаетъ». Отецъ Петръ разсматривалъ этотъ списокъ, и когда ему попадались отмѣтки «не твердо» и «не знаетъ», тогда онъ отводилъ глаза отъ списка и — уже разгорѣвшимися — металъ ими въ жертву, при чемъ раздавался легкій какъ подземный гулъ «гмъ!». Онъ любилъ поиграть съ своими жертвами. Посмотрѣвъ списокъ, который у насъ на счетъ баловъ былъ всегда одинаковъ, потому что «ослы» и «старички» нисколько не исправлялись — отецъ Петръ не вызывалъ учениковъ къ себѣ, а самъ подходилъ въ своимъ жертвамъ. Подойдетъ къ ученику и начнетъ съ нимъ играть:

— Ну, Леонъ Ефимцевъ! ну, старичокъ любезный! я хитёръ, а ты хитрѣе меня: я сегодня сердитъ, а ты какъ нарочно урокъ выучилъ (мальчикъ не знаетъ урока). Не каналья ли ты? перехитрилъ меня, а то я задалъ бы тебѣ пару. (Въ классѣ мертвая тишина; у Леона Ефимцева въ глазахъ круги). Ну, не ожидалъ я отъ тебя этого. Можетъ быть, ты исправляться началъ? А? Что же ты молчишь? А? Молчишь что? Что, у тебя языка нѣтъ? А? Гдѣ твой языкъ?… Языкъ твой гдѣ? Что жъ ты молчишь? Долго ли ты меня мучить будешь?…

Слѣдуютъ эпитеты, мало употребительные въ печати. Отецъ Петръ начинаетъ бить мальчика по щекамъ и таскать за волосы; сосѣдніе мальчики раздвигаются. Въ первомъ классѣ происходитъ смятеніе — одинъ мальчикъ съ испуга упалъ въ обморокъ. Отецъ Петръ на нѣсколько минутъ оставляетъ жертву и велитъ заболѣвшаго мальчика вынести въ сѣни и покрыть лицо платкомъ; онъ объясняетъ это «родимчикомъ». Затѣмъ отецъ Петръ возвращается къ своимъ занятіямъ, и кричитъ: «розогъ!»

Леона Ефимцева и другихъ, надъ которыми предварительно дѣлается все то, что было совершенно надъ Ефимцевымъ, начинаютъ сѣчь. Отецъ Петръ стоитъ у головы, нюхаетъ табакъ и разговариваетъ съ мальчикомъ.

— Что, больно, а? больно?

— Батюшечка!… голубчикъ! си-зенькій-ій! родненькій-ій! си-си-зенькій!…

— А? Учиться не будешь?… Хорошо же когда такъ! Прибавь ему! Да ты что (эпитетъ), шутишь что-ли? Хорошенько, прибавь, а то самого запорю! и т. д.

Кончивъ сѣченье, отецъ Петръ садился на свое мѣсто; задавалъ къ будущему четвергу урокъ и грозилъ, что перепоретъ всѣхъ.... тутъ опять бранилъ уже всѣхъ насъ. Вотъ случай, показывающій, до какой отупѣлости и одуренія доводилъ учениковъ этотъ человѣкъ. Однажды присталъ онъ къ ученику третьяго класса, Гавріилу Попову, съ вопросомъ: «что такое архангелъ?» На этотъ вопросъ у насъ во всей школѣ никто не далъ бы отвѣта, потому, что наши наставники обыкновенно не трудились объяснять намъ названія предметовъ, лицъ и т. п.; и только заставляли вызубривать уроки отселѣ и доселѣ. Понятно, что у Попова голова закружилась отъ этого вопроса; нужно было отвѣчать что-нибудь. Отецъ Петръ звѣрскимъ голосомъ повторилъ вопросъ, и бѣдный мальчикъ съ перепугу отвѣчалъ, что архангелъ значитъ «механикъ». Вся школа слышала этотъ смѣшной отвѣтъ, но ни одна душа не смѣла хихикнуть: разсмѣялся одинъ отецъ Петръ.... Боже мой, какой это былъ смѣхъ!.... Наставникъ съ яростью бросился на Попова и.... они слились въ общую массу: отецъ Петръ подымалъ и таскалъ его за волосы и билъ по щекамъ, безъ всякаго милосердія. Затѣмъ «на мировую», — такъ выражался отецъ Петръ, — слѣдовала жесточайшая порка.

Отца Петра боялись не только въ школѣ, но и въ церкви. Прихожане, какъ и всѣ жители, за исключеніемъ чиновниковъ, были люди крѣпостные, безотвѣтные, и онъ часто честилъ ихъ скотами, не понимающими «куда они зашли». Помню, однажды въ Ѳомино воскресенье, когда у насъ раздаютъ послѣ обѣдни «артосъ», народъ сильно толпился около священника, и массою выдвинулъ впередъ нашего землемѣра, малорослаго и смиреннаго человѣчка; отецъ Петръ закричалъ на него какъ тигръ:

— Ты куда ползешь, сверчокъ! — И сложилъ руки на манеръ того, какъ дѣти «колупаютъ масло», но землемѣръ успѣлъ проскользнуть дальше.

При раздачѣ вербы, въ вербное воскресенье, онъ нерѣдко поучалъ народъ страху божію и благоговѣнію не только словами, но и самыми ваіями.

Особенно любилъ онъ поломаться во время свадебъ: въ церковь было-пріѣдутъ молодые, соберутся приглашенные гости и любопытный народъ; дядя Кирила — церковный староста — зажжетъ свѣчи, пѣвчіе запоютъ концертъ.... потомъ другой… въ церкви холодно.... пропоютъ и третій, а отца Петра еще нѣтъ.. Шафера и родственники молодыхъ шмыгаютъ, то въ церковь, то изъ церкви въ домъ къ священнику… Публика постукиваетъ нога объ ногу, а его все нѣтъ, а между тѣмъ онъ хорошо знаетъ, что его ждутъ уже часа два: домъ его подлѣ самой церкви. Случается, что дядя Кирила — человѣкъ весьма у насъ почтенный и считающійся первымъ торговцемъ — отправится къ отцу Петру самъ.

— Отецъ Петръ!.... Что же это у насъ будетъ?… Что же вы надъ народомъ перекоряетесь… Васъ двѣсти человѣкъ на холоду дожидаются. Сами назначаете вѣнчанье въ пять часовъ, а теперь уже восьмой. Развѣ это порядокъ?… Вѣдь вы деньги за это берете, да еще надругаетесь?… У меня въ храмѣ два часа паникадило и большія свѣчи горятъ — храму убытокъ, а вы тутъ чаи распиваете. Вотъ какое у васъ усердіе къ храму....

Таковъ былъ у насъ законоучитель и пастырь.

Другой священникъ, отецъ Викентій Коноплевъ, преподавалъ у насъ грамматику и ариѳметику. Это былъ характеръ совсѣмъ другого рода. Отецъ Викентій былъ блондинъ, высокаго роста и съ тонкимъ горбатымъ носомъ, карими глазами и длинными передними зубами, человѣкъ слабаго здоровья — золотушный, нервный, порывистый и слабохарактерный.

Классы отца Викентія отличались совершеннѣйшею распущенностью — мы его не боялись, и въ его присутствіи шумѣли такъ, будто его не было. Бывали у насъ такіе случаи, что отецъ Викентій, не находя способа какъ насъ унять, начиналъ сѣчь девятого или восьмого. При этомъ отецъ Викентій старался впрочемъ разсчитывать такъ, чтобы девятымъ не приходилось быть дѣтямъ зажиточныхъ и вліятельныхъ жителей. Бѣда и здѣсь падала на однихъ бѣдняковъ. Но ученики ухитрялись противъ него вдвое. Отецъ Викентій сѣкъ всегда безъ личнаго присмотра. — «Стащи его за заднюю парту, — скомандуетъ онъ самымъ гнѣвнымъ голосомъ — и дай ему сто лозановъ!» Это было любимое его число, котораго не доводилъ онъ на практикѣ даже до одной четвертой. Ученики, во время экзекуцій, просто садились за задней «партой» и громчайшимъ голосомъ, чего терпѣть не могъ отецъ Викентій, умоляли его о пощадѣ, и онъ тотчасъ же прекращалъ мнимыя истязанія.

Отца Викентія мы не боялись ни капельки, но любили его: сѣкъ онъ насъ, какъ говорится, спустя рукава, и — что всего важнѣе, — никогда не бранилъ такими солдатскими словами, на которыя былъ тароватъ его сотоварищъ. Маленькія вины, впрочемъ, обходились намъ нѣсколько дороже сѣченья, потому, что за малую вину отецъ Викентій расправлялся своеручно — дралъ за хохолъ или за ухо, или подкрадывался сзади къ разговаривающимъ и стукалъ ихъ голова объ голову, но по щекамъ онъ не билъ никого.

Онъ былъ несравненно умнѣе и ученѣе отца Петра: онъ очень часто говорилъ проповѣди своего сочиненія, а отецъ Петръ никогда не читалъ проповѣдей даже напечатанныхъ. Одинъ былъ недостатокъ у отца Викентія, недостатокъ весьма важный для священника — онъ не имѣлъ правильнаго слуха, и весьма часто сбивалъ пѣвчихъ своимъ фальшивымъ тономъ. Съ отцемъ Петромъ они никогда не ладили: тотъ не могъ не понимать превосходства отца Викентія, и постоянно вредилъ ему; но наивный отецъ Вихентій или не замѣчалъ этого, или думалъ усмирить врага кротостью и смиреніемъ — старыми монетами, давно вышедшими изъ обращенія.

Эти дурныя отношенія вдругъ дошли до ужасныхъ размѣровъ. Вышло невѣроятное событіе — отецъ Викентій былъ произведенъ въ благочинные!… Отецъ Петръ долженъ былъ получать жалованье отъ отца Викентія и находиться въ зависимости отъ него.... Отецъ Петръ никакъ не могъ сжиться съ этою мыслію, и вскорѣ, по его пронырству, отецъ Викентій былъ отставленъ отъ школы. Его удалили подъ тѣмъ предлогомъ, что онъ слабый учитель и его ученики не боятся. И это была правда. Но правда и то, что у насъ по его «предметамъ» ученье шло гораздо лучше, чѣмъ у отца Петра.

Нѣкоторое время мѣсто отца Викентія оставалось не занятымъ, и его предметы — ариѳметику и грамматику — намъ преподавалъ нашъ безсмѣнный учитель — Василій Ѳедоровичъ Сапожниковъ, крѣпостной, или еще точнѣе «дворовый» человѣкъ графа N, которому принадлежало все мѣстечко Черемухино, вмѣстѣ съ двадцатью пятью селами и деревнями. Черемухино было столицею этого маленькаго государства.

IV.

Мнѣ очень хотѣлось бы разсказать всю жизнь нашего учителя, но къ сожалѣнію моему, для меня осталось многое неизвѣстнымъ.

Извѣстно мнѣ только, что въ 1837 году, въ Черемухинѣ была учреждена помѣщикомъ школа, и въ этомъ году пріѣхалъ изъ Москвы Василій Ѳедоровичъ. Такъ какъ мы въ школѣ называли учителя нашего дяденькою, то я и въ разсказѣ буду его называть этимъ именемъ. Дяденька былъ въ Москвѣ «въ учены»; долго ли онъ тамъ пробылъ, я не знаю, но онъ былъ «въ учены» не въ учебномъ, а въ какомъ-то ремесленномъ заведеніи. Въ Черемухино онъ пріѣхалъ еще очень молодымъ человѣкомъ, и вскорѣ — черезъ годъ или два — женился на черемухинсюй дѣвушкѣ, которая ему была вовсе не пара. Впрочемъ, ему и нельзя было подобрать ровни во всемъ нашемъ мѣстечкѣ. Женское населеніе мѣстечка отличалось отъ деревенскихъ женщинъ только мѣщанскими, а иногда и дворянскими нарядами, и едвали въ то время десять изъ ста дѣвушекъ знали грамотѣ. Ему надо было жениться на комъ-нибудь — для хозяйства, — онъ и женился.

Въ то время, когда я поступилъ въ школу, нашему учителю было двадцать восемь или двадцать девять лѣтъ. Онъ былъ высокій брюнетъ, носилъ усы и у самыхъ висковъ бакенбарды, которые никогда не подстригалъ и оставлялъ въ природномъ безпорядкѣ; волосы онъ стригъ коротко и причесывался съ «кокомъ». Одѣвался онъ всегда чисто; у него было три сертука: одинъ суконный темнозеленый, обшитый снуркомъ, онъ надѣвалъ въ самые высокоторжественные дни, другой — тоже суконный — темносиній, съ бархатнымъ воротникомъ, надѣвался по воскресеньямъ и небольшимъ праздникамъ; въ будни лѣтомъ онъ ходилъ въ тиковомъ съ желтыми мелкими полосками, а зимою — въ ватномъ коричневомъ бекешѣ. Это платье я помню на немъ втеченіи десяти лѣтъ, и оно было такъ же чисто, какимъ я видѣлъ его въ первый разъ. Онъ отличался вообще чистотою и опрятностью.

Дяденька обучалъ насъ всему. Когда какой-нибудь священникъ болѣлъ или отлучался куда-нибудь, дяденька замѣнялъ его. На его обязанности лежало обученіе чтенію, письму и первымъ правиламъ исчисленія. Кромѣ того, онъ самъ сталъ обучать мальчиковъ пѣнію и составилъ прекрасный — сравнительно со средствами, — хоръ. Пѣніе было его любимымъ предметомъ.

Но чего стоила ему эта страсть, эта любовь! Жалованье онъ, какъ крѣпостной человѣкъ, получалъ маленькое: 300 рублей въ годъ, на ассигнаціи, что составляло около 80 рублей на нынѣшнія деньги. Кромѣ этого, ему шелъ паекъ по два пуда ржаной муки на взрослаго и по пуду и полпуда на дѣтей, глядя по возрасту; къ этому прибавлялось нѣсколько гарнцевъ гречневыхъ крупъ и нѣсколько фунтовъ соли. Таково было домашнее благосостояніе даровитѣйшаго человѣка хамской породы. У дяденьки къ тому же было трое дѣтей. При такомъ положеніи нельзя было и мечтать — выписать ноты изъ Москвы или Петербурга. А между тѣмъ у насъ были свои ноты, добытыя собственными его способами. Это бывало такъ: услышитъ онъ, что архіерей будетъ объѣзжать епархію, сейчасъ раздастъ ученикамъ бѣлую бумагу и велитъ линевать ее для нотъ. Гостепріимство для архіереевъ въ господскомъ домѣ было всегда хорошее, и случалось, что архіерей дѣлалъ у насъ днёвку. Въ это время нашъ учитель знакомился съ архіерейскимъ регентомъ и выпрашивалъ у него ноты для переписки, и переписывалъ ихъ самъ для всѣхъ четырехъ голосовъ. Случалось, добрые регенты дарили ему цѣлыя тетради нотъ, а одинъ былъ такой, что даже выслалъ намъ изъ губернскаго города нѣсколько тетрадей по почтѣ.

Хоръ нашъ развивался вмѣстѣ съ развитіемъ средствъ. Мы, — я тоже попѣвалъ дискантомъ въ свое время, — пріобрѣли полное гражданство, и служба въ соборѣ раздѣлялась на два клироса. На одномъ пѣли любители, преимущественно старики, а на другомъ заливались мы. Тенора и басы были изъ писарей и другихъ служащихъ въ вотчинной конторѣ, которые тоже были когда-то учениками въ школѣ. Въ нашей церкви не полагалось дьякона, за то у насъ дьячковскую вакансію всегда занималъ дьяконъ, который служилъ заутрени и обѣдни въ надлежащемъ облаченіи, что, въ соединеніи съ хоромъ, придавало службѣ болѣе торжественный видъ.

Впослѣдствіи, — уже много лѣтъ спустя, — когда нашъ помѣщикъ умеръ, и дворянскою опекою былъ назначенъ въ Черемухино главноуправляющій, одинъ изъ окрестныхъ помѣщиковъ, панъ Турчановскій, когда въ черемухинскомъ господскомъ домѣ пошли пиры да балы, въ это время, по ходатайству дяденьки, намъ было выписано изъ Петербурга рублей на 60-ть печатныхъ нотъ, и въ томъ числѣ четыре тетради концертовъ Бортнянскаго.... Радость дяденьки была чрезвычайная. Первый концертъ мы разучили въ одну недѣлю и этотъ концертъ былъ — «Боже, пѣснь нову воспою Тебѣ!» Вѣроятно дяденька выбралъ его для перваго концерта за слова, которыя соотвѣтствовали его настроенію.

Но я еще не сказалъ самого главнаго о нашемъ обученія пѣнію. У нашего учителя не было ни какого инструмента и онъ училъ насъ съ голоса: если мы не осиливали какой пассажъ, онъ проходилъ его съ нами самъ, т.-е. пѣлъ сколько могъ альтомъ и дискантомъ. Можете себѣ представить: какое тутъ нужно было терпѣнье!

Съ воцареніемъ въ Черемухинѣ пана Турчановскаго, съ его балами и вечерами, нашъ хоръ также разширилъ свою программу: мы выучились пѣть пѣсни, и часто пѣли ихъ для гостей. Дяденька досталъ гдѣ-то свѣтскія ноты, изъ которыхъ я помню только одну «канту».

Возыграйте, стройны лиры,

Возбуждаетъ Фебъ отъ сна,

Вѣйте тихіе зефиры,

Возвращается весна....

Музыка этой «канты» соотвѣтствовала тексту и учитель нашъ, у него былъ вкусъ, — вскорѣ бросилъ ее. Онъ умѣлъ отлично составлять программу вечера для вельможныхъ пановъ. Никогда мы не пѣли съ ряду двухъ пѣсенъ веселыхъ или заунывныхъ. «Курочка — златопёрочка», которая по двору ходитъ, чубъ надуваетъ, пана утѣшаетъ, особенно нравилась пану Турчановскому, и мы всегда ею начинали вечеръ, и по требованію пановъ повторяли ее нѣсколько разъ. Еще нравился пану концертъ: «Сей день егоже сотвори Господь, возрадуемся и возвеселимся въ онъ», и мы пѣвали иногда этотъ концертъ. Помню одинъ особенно удачный вечеръ. Пѣли мы «Возлѣ рѣчки». Пѣли очень хорошо. Хоръ всегда располагался въ билліардной комнатѣ передъ гостинной; пѣвчіе стояли вокругъ билліарда. Когда мы запѣли эту пѣсню, всѣ паны, пани, паненки и паничи оставили гостиную и окружили насъ; въ дверяхъ гостинной неподвижно, какъ статуя стоялъ самъ панъ Турчановскій, закинувъ назадъ голову: онъ видимо былъ доволенъ и пѣснею и ея впечатлѣніемъ на гостей. И когда мы кончали эту заунывную пѣсню на словахъ:

Черезъ быстру понесешься,

Захлынё.... ошься!

нѣсколько минутъ была глубокая тишина: намъ даже не хлопали, и какъ будто ожидали еще продолженія. Это длилось не болѣе минуты. Учитель нашъ видимо былъ доволенъ. Сдавивъ зубами камертонъ, онъ задалъ намъ новый тонъ и шепнулъ: «Здравствуй», и когда еще паны не успѣли придти въ себя, мы вдругъ грянули —

Здравствуй, милая хорошая моя,

Чернобровая, похожа на меня....

Паны наши и паненки такъ и разцвѣли отъ удалой пѣсни. Старые толстые паны даже и головы пооткидывали назадъ, и притопывали бархатными сапогами, а одинъ молодой помѣщикъ забылъ весь свѣтъ и подергивалъ плечами то правымъ, то лѣвымъ въ тактъ пѣсни. Пѣсня эта кончается крутымъ обрывомъ, и когда мы ее кончили, паны намъ захлопали, а нѣкоторые старики подходили къ дяденькѣ и брали его благосклонно за плечи приговаривая:

— «Ото добрый, почтивый чловѣкъ?… Якъ пана Бога кохамъ, спѣваешь, брате, якъ нигды не слышалэмъ!…

Кромѣ народныхъ пѣсенъ, дяденька выучилъ насъ съ голоса пѣть какую-то особенную, вовсе не похожую на обыкновенныя пѣсни. Вотъ всѣ ея слова:

Друзья, друзья! вотъ скоро солнце встанетъ,