Тюремный мир (Реутский) — ДО

ТЮРЕМНЫЙ МІРЪ

Лѣтомъ 186.... года по одной изъ главныхъ сибирскихъ рѣкъ двигался небольшой пароходъ, тянувшій на буксирѣ громаднѣйшую баржу. Палуба была покрыта народомъ. Сѣрый цвѣтъ преобладавшій въ костюмѣ, звукъ цѣпей и звяканье желѣза изобличали характеръ пассажировъ: это была арестантская баржа, везшая на своей палубѣ и въ трюмахъ нѣсколько сотъ человѣкъ новыхъ обывателей для Сибири. По истинѣ, тутъ была смѣсь одеждъ и лицъ, племенъ, нарѣчій, состояній. Вотъ у самаго борта расположилась толпа молодежи. Сѣрыя свитки, куртки, пальто, чамарки, бешметы, бараньи шапки, кепи пестрѣли въ толпѣ. Завитые усы, шапки набекрень, подбоченившіяся руки придавали этой молодежи, повидимому, бодрый видъ. Но вглядѣвшись пристально, не трудно было замѣтить упорно устремленные на берегъ глаза, лихорадочно напряженный взглядъ, выдававшій цѣлое море неизвѣстности и мучительнаго ожиданія. Въ толпѣ молодежи, тамъ и сямъ, бродили черныя тѣни людей въ длиннополыхъ сюртукахъ и большихъ картузахъ. Изъ-подъ нависшихъ бровей, они украдкой бросали мрачные взоры на берегъ и снова опускали ихъ къ землѣ. Тутъ же, пригорюнившись, стояли сѣдые старики въ сѣрыхъ длинныхъ пальто и длинноухихъ шапкахъ: эти не смотрѣли на берегъ; взглядъ ихъ выражалъ тоскливую апатію. Это были ссыльные изъ привислинскаго и западно-русскаго края. Покрой платья и отсутствіе кандаловъ изобличали ихъ привилегированное званіе. Между рядами Поляковъ и стѣнами каютъ гремѣли кандалами гражданскіе арестанты разныхъ категорій, большею частію изъ сѣраго русскаго люда. Всѣ они были въ сѣрыхъ или желтыхъ зипунахъ, съ оранжевыми лоскутами на спинѣ, въ бродняхъ или чиркахъ и большею частію съ обнаженными головами. Спокойное выраженіе лица и беззаботная поза ясно говорили что эти люди покончили счеты съ обществомъ: они его оскорбили, оно ихъ осудило, и они квиты. Незачѣмъ болѣе раздумывать, нужно принять жизнь какъ она есть и извлечь изъ нея все то что еще осталось въ ней на ихъ долю.

У самыхъ каютъ и на бакѣ помѣщались отдѣльными группами почернѣлые отъ солнца Черкесы въ своемъ національномъ костюмѣ, смуглые Цыгане въ изорванныхъ халатахъ, Татары въ ваточныхъ кафтанахъ съ ермолками на бритыхъ головахъ и Киргизы въ бараньихъ шапкахъ. Черкесы курили коротенькія трубки, сохраняя полное спокойствіе; Цыгане, приснастившись кое-какъ, дулись въ карты; Татары вели нескончаемые разговоры; Киргизы тупо глядѣли на берегъ.

Между этими группами, расположась на палубѣ какъ дома, горготали на своемъ нѣмецко-еврейскомъ діалектѣ Евреи. Не обращая ни на что ни малѣйшаго вниманія, какъ будто вся баржа исключительно принадлежала имъ, Евреи и Еврейки заняли всю середину бака, расположивъ вокругъ себя разнообразнѣйшую хозяйственную рухлядь. Тутъ были сундуки, чемоданы, порыжѣлыя сумки, мѣшки, кульки, мѣшечки, утюги, коробки, кастрюли, чайники, кувшины. Тутъ же, для какой-то невѣдомой цѣли, валялся изломанный старый зонтикъ и до нельзя заношенныя калоши и т. п. дрянь, везомая за тысячи верстъ изъ какого-нибудь Бердичева или Шклова. Вокругъ Евреекъ, въ разнообразнѣйшихъ позахъ, расположились всѣхъ возрастовъ дѣти, угощаясь лукомъ, чеснокомъ и различными отварами. Еврейки, усѣвшись по-турецки, съ проворствомъ и ловкостію разливали чай и другія кушанья, угощая мужей и въ то же время не прекращая своего быстраго какъ потокъ краснорѣчія. Потъ лился градомъ по ихъ загорѣлымъ вискамъ, но это нисколько не мѣшало ни ихъ хозяйничанью, ни неудержимой болтовнѣ. Тутъ-то вполнѣ сказалась предпріимчивая, живучая натура Еврея: во всякой странѣ, во всякомъ положеніи онъ чувствуетъ себя какъ дома.

У бортовъ баржи, кое-гдѣ, опершись на ружья, стояли часовые, безучастно глядя на волнующуюся вокругъ ихъ толпу. Одни унтеръ-офицеры сновали по палубѣ, наблюдая возможный порядокъ.

Часамъ къ 11ти утра, вдали, на низменномъ берегу рѣки, показался большой городъ. Полукруглый, въ этомъ мѣстѣ, берегъ величественной рѣки усѣянъ былъ массой домовъ. Надъ ними возвышались, блестя на солнцѣ, куполы старинныхъ церквей. Надъ этимъ полукругомъ царила высокая гора, увѣнчанная огромными каменными зданіями и церквами. Справа окраину ея сковывали каменныя стѣны съ почернѣвшими башнями по угламъ. Слѣва тянулись къ рѣкѣ высокіе земляные валы, окруженные глубокимъ рвомъ. Валы и рвы зеленѣли свободно растущею травой. Преданіе гласитъ что работали ихъ плѣнные Шведы, заброшенные измѣнчивою фортуной съ полтавскихъ полей въ снѣга Сибири. И такъ прочна была работа, что прошло полтора вѣка, крѣпость давно упразднена въ городѣ, а валы и рвы все существуютъ: стройною линіей тянутся они къ рѣкѣ, какъ безмолвные памятники минувшаго величія.

А великъ и славенъ былъ этотъ городъ въ добрые старые годы. Недалеко отъ него могила русскаго Пизарро, увлеченнаго тяжелымъ панцыремъ ко дну великой рѣки. Было время когда по здѣшнимъ улицамъ катался въ золотой каретѣ, на лошадяхъ съ золотыми подковами, вельможный губернаторъ временъ Петра Великаго князь Г..... сложившій свою преступную голову на берегахъ Невы. Было время когда къ намѣстнику, проживавшему въ своемъ каменномъ дворцѣ на этой высокой горѣ, со всѣхъ концовъ Сибири стекались униженные искатели мѣстъ, челобитчики несли свои дары: соболь, дорогую куницу, чистое злато и серебро. Было время когда здѣшніе сановники разнаго рода жили не въ десятирублевыхъ квартирахъ, а въ собственныхъ благопріобрѣтенныхъ дворцахъ, а жены ихъ разъѣзжали въ собольихъ да горностаевыхъ шубахъ на рысакахъ съ серебряною сбруей. Все это было, да былью поросло, и теперь городъ доживаетъ свой дряхлый вѣкъ, и только одни шведскіе валы да каменныя стѣны съ почернѣлыми башнями свидѣтельствуютъ о минувшемъ.

Едва пароходъ подошелъ къ берегу, какъ отъ берега отдѣлилась лодка и, быстро разсѣкая волны, помчалась къ пароходу, остановившему ходъ; изъ нея вышелъ полицейскій чиновникъ и пошелъ съ капитаномъ въ каюту. Черезъ двѣ-три минуты капитанъ вышелъ на палубу, дали ходъ и повернули на самую средину рѣки. Загремѣлъ якорь, и пароходъ остановился.

— Не велѣно подходить къ берегу; не пришла команда, послышалось на баржѣ, и толпа загудѣла: гулъ голосовъ, звукъ цѣпей и ругатня раздались на палубѣ.

Одни Черкесы невозмутимо курили свои трубки, да Евреи, не обращая ни на что вниманія, какъ будто все это вовсе ихъ не касалось, продолжали свою трапезу и неумолчно болтали.

Прошло около получаса; шумъ и гвалтъ усиливался. Но вотъ послышался гулъ шаговъ, и изъ-за ближайшей церкви показались ряды войска. Около двухъ ротъ солдатъ, съ ружьями на плечахъ, мѣрнымъ шагомъ приближались къ пристани. Послышалась команда, солдаты стали цѣпью по берегу и въ два ряда по направленію отъ берега къ домамъ, образовавъ такимъ образомъ улицу саженъ во сто длины.

Когда всѣ эти приготовленія окончились, подняли якорь, и пароходъ причалилъ къ пристани, поставивъ между собой и берегомъ баржу. Но арестантовъ все еще не спускали на берегъ. Гвалтъ и раздраженіе достигли крайнихъ размѣровъ. Кой-гдѣ стали появляться сверкающіе взгляды и угрожающіе жесты. Но сверкающій взглядъ скрещивался съ ружьемъ часоваго и потухалъ безслѣдно, грозный жестъ не повторялся. Только цѣпи невозбранно гремѣли, зубы скрипѣли, кулаки невидимо сжимались, и языкамъ дана была полная воля: все кричало, галдѣло, стучало — шумъ и гамъ былъ невыразимый. Конвойные унтеръ-офицеры потеряли всякую возможность водворить какой-либо порядокъ, а прибѣгать къ силѣ не было повода. Но вдругъ послышалось магическое слово: «Полицеймейстеръ!» «Полицеймейстеръ!» и могучаго росту штабъ-офицеръ вступилъ на палубу. Толпа отпрянула.

— Что за шумъ? По каютамъ! скомандовалъ полицеймейстеръ.

Бортъ очистился, и арестанты, не торопясь, повалили въ каюты. Одни Евреи преспокойно продолжали сидѣть на палубѣ какъ дома, со всѣми своими чадами и домочадцами; только горготанье ихъ стало тише, и между ними послышались произносимыя вполголоса русскія фразы: «намъ цто, мы не какіе-нибудь, мы политицескіе.»

Вслѣдъ за полицеймейстеромъ показались чиновники, сопутствуемое вахтерами съ чернильницами въ рукахъ и съ портфелями подъ мышкой. На палубѣ разставили столы и стулья, образовалось распредѣлительное присутствіе, и началась перекличка арестантовъ.

— Анатолій Савинскій, слышался голосъ чиновника.

— Анатолій Савинскій, громко произносилъ вахмистръ.

— Анатолій Савинскій, кричалъ арестантскій староста, заглядывая въ каюту.

На этотъ тройной зовъ показался загорѣлый молодой арестантъ въ сѣромъ бешметѣ и кепи, съ небольшимъ мѣшкомъ за плечами и чемоданчикомъ въ рукахъ. Чиновникъ провѣрилъ примѣты, быстро окинулъ взглядомъ платье арестанта, сдѣлалъ отмѣтку въ спискѣ и сказалъ: «вамъ на берегъ». Арестантъ сошелъ на пристань и остановился на площади между солдатами.

«Ксаверій Змигродскій!» послышался опять тройной окликъ: подошелъ молодой человѣкъ лѣтъ двадцати, низенькаго росту, съ карими глазами и румяными щеками, съ маленькими закрученными усиками, въ чамаркѣ и пальто изъ желтаго фабричнаго сукна. Черезъ плечо у него висѣла потертая сумочка, а въ правой рукѣ небольшой узелокъ. Юноша смотрѣлъ задорно и видимо храбрился. Произошла та же церемонія, и юноша ушелъ на берегъ. Такимъ образомъ продолжалась перекличка нѣсколько часовъ. Человѣкъ двѣсти арестантовъ привислинскаго и западно-русскаго края было спущено на берегъ и почти столько же оставлено на баржѣ, такъ какъ имъ слѣдовало плыть на этомъ же пароходѣ далѣе. Приступили къ перекличкѣ гражданскихъ арестантовъ. Тутъ возгласы резолюціи и самый процессъ спуска на берегъ сдѣлались разнообразнѣе.

— Семенъ Ивановъ! кричали вахтера и старосты. Появлялся рослый мужикъ въ сѣромъ армякѣ, съ войлочною шляпой на головѣ и огромнымъ мѣшкомъ за спиной: «Въ Енисейскую губернію», произносилъ чиновникъ, и арестантъ отходилъ на бакъ баржи. Другой получалъ резолюцію на берегъ и, довольный, съ нѣсколькими пудами клади, гремя кандалами, чуть не бѣгомъ спускался съ баржи на площадку между солдатами. Тутъ выкликались наши русскіе Иваны, Семены и Антоны не помнящіе и отходили печально на бакъ, чтобы плыть еще далѣе. Тутъ заявлялись, преимущественно со стороны арестантокъ, желанія, вмѣсто Енисейской, идти въ Иркутскую губернію, чтобы не отстать отъ получившихъ туда назначеніе арестантовъ, съ которыми они, въ теченіе длиннаго пути, сошлись слишкомъ близко. Вотъ показалась истомленная арестантка, обремененная разнообразными пожитками и окруженная кучей дѣтей, цѣплявшихся за ея платье; она торопливо сходитъ съ баржи. Потъ катится съ нея градомъ; въ одной рукѣ она тащитъ свои пожитки, а другою придерживаетъ двухлѣтняго ребенка, пугливо оглядываясь назадъ, боясь потерять остальныхъ дѣтей. Тащилась съ собой всякая рухлядь, ни что не оставлялось и ни что не забывалось: крохи эти будутъ служить основой новаго хозяйства, въ новой невѣдомой странѣ.

По окончаніи переклички, къ группѣ арестантовъ высаженныхъ на берегъ подъѣхало десятка четыре одноконныхъ подводъ, нанятыхъ тюремнымъ комитетомъ. Арестанты сложили на нихъ всю свою громоздкую, тяжелую кладь; тутъ же, крехтя и охая, усѣлись больные и старики; тамъ и сямъ арестантки размѣстили на телѣгахъ дѣтей. Отъ солдатъ отдѣлился конвойный отрядъ, и партія, по пыльной улицѣ, двинулась въ городской острогъ ожидать окончательнаго распредѣленія и отправки на новыя мѣста жительства. Вотъ они обогнули церковь, пересѣкли наискось площадь, прошли мимо рядовъ и, повернувъ направо за уголъ, углубились въ городъ. Пыль и звяканье кандаловъ издалека предупреждали прохожихъ о появленіи этихъ новыхъ пришельцевъ въ ихъ непривѣтную сторону. Прохожій останавливался, привычнымъ взглядомъ окидывалъ несчастныхъ пришельцевъ, и шелъ далѣе. Не въ первый и не въ послѣдній разъ видитъ онъ это шумное шествіе: пройдутъ года, состарится прохожій, точно также увидитъ ту же печальную картину, остановится, броситъ на нее равнодушный взглядъ и пройдетъ далѣе.

Между тѣмъ на баржѣ, по окончаніи переклички, оставшіеся арестанты снова наполнили палубу; шумъ, говоръ, смѣхъ послышались снова. Забыто все: и дальнія страны предстоящія невольнымъ путешественникамъ, и тоска многодневнаго водянаго пути, и грозная неизвѣстность будущаго. Появились торгаши и торговки съ булками, молокомъ, кислыми щами, калачами, квасомъ, свѣжею рыбой и т. п. Начался самый оживленный торгъ, въ которомъ самое горячее и шумное участіе приняли Евреи.

Прошелъ одинъ день. Было девять часовъ утра. Та же цѣпь по берегу, та же улица изъ солдатъ отъ пристани къ домамъ. Съ баржи слышался ожесточенный споръ, крики, ругательства на польскомъ языкѣ. У самой почти баржи стояло нѣсколько телѣгъ нагруженныхъ печенымъ хлѣбомъ; одна навалена была свѣжимъ мясомъ; на другой кульки, кадушка съ коровьимъ масломъ и полубочье квашеной капусты, издававшей весьма недурной наркотическій запахъ. Около телѣгъ стояли чиновникъ въ форменномъ сюртукѣ и фуражкѣ и четыре человѣка въ унтеръ-офицерскихъ сюртукахъ. На лицахъ блюстителей провизіи было написано довольно наивное отчаяніе. Къ нимъ подошелъ другой чиновникъ, повидимому не имѣющій никакого отношенія къ арестантскимъ дѣламъ.

— Что это вы тутъ дожидаетесь? спросилъ онъ блюстителя провизіи.

— Провизію изъ острога привезли арестантамъ, отвѣчалъ тотъ.

— Такъ чего же вы ждете?

— Да что вы станете дѣлать съ этимъ народомъ? Вотъ такъ съ семи часовъ маемся: не берутъ да и только. Не хотимъ, говорятъ, провизіи, давайте намъ кормовыя деньги. Уперлись, да и шабашъ; что хочешь, то и дѣлай, да еще и ругаются.

— Такъ отчего вы не увезете провизію назадъ? Пусть сидятъ голодные, коль не хотятъ брать.

— Помилуйте, да тутъ такой гвалтъ подымутъ что все начальство сбѣжится, скажутъ: «голодомъ морятъ».

— Но вѣдь начальство же разберетъ, въ чемъ дѣло?

— Оно конечно, начальство имъ потачки не дастъ, а все скажутъ что не умѣлъ, дескать, обойтись безъ скандала, до бунта народъ довелъ. Добро бы еще провизія была плохая, а то сами смотрите, отборная провизія. Нѣтъ, ужь дождусь полицеймейстера, авось угомонитъ ихъ, они его боятся.

Посторонній чиновникъ посмотрѣлъ провизію: хлѣбъ былъ рѣшетный, но изъ хорошей муки и отлично испеченный, мясо свѣжее, жирное, какъ видно ночной бойки, капуста была великолѣпная.

Съ парохода между тѣмъ кричали: «не нужно намъ тухлаго мяса, не хотимъ провизіи, давайте кормовыя, не нужно провизіи, сами купимъ». Въ одномъ мѣстѣ молодой загорѣлый арестантъ, въ чамаркѣ, размахивалъ руками и кричалъ товарищамъ: «помилуйте, господа, заслали чортъ знаетъ куда и кормятъ тухлой говядиной! не хотимъ ихней провизіи, мы не собаки, намъ подавай деньги, что нужно сами купимъ». Энергическая рѣчь оратора прервана была словами: «полицеймейстеръ! полицеймейстеръ!» Дѣйствительно, полицеймейстеръ уже былъ тутъ и говорилъ съ экономомъ. Говоръ уже смолкъ, но все-таки шумъ продолжался, пока полицеймейстеръ не показался на палубѣ, въ сопровожденіи нѣсколькихъ унтеровъ.

— Эй, послать ко мнѣ старостъ! закричалъ онъ голосомъ покрывшимъ весь баржевой содомъ. — Отчего вы не берете провизіи? спросилъ онъ подошедшихъ къ нему нѣсколькихъ человѣкъ арестантовъ, оказавшихся старостами.

— Пане пулковнику....

— Говорите по-русски, я по-польски не учился, прервалъ его полицеймейстеръ.

— Мы, господинъ майоръ, ничего не имѣемъ противъ провизіи, но мы желаемъ получать кормовыя деньги на руки вмѣсто пищи: она намъ надоѣла за послѣдніе три дня отъ города Т*; мы не привыкли къ однообразной пищѣ.

— А! такъ вамъ казенная пища въ три дня ужь надоѣла! Знайте же что денегъ вамъ на руки выдавать нельзя. Извольте сію минуту принять провизію, слышите ли: сію минуту, и чтобъ это было въ послѣдній разъ! слышите ли?

— Слушаемъ-съ, ваше высокоблагородіе, отвѣчалъ староста гражданскихъ арестантовъ и направился къ телѣгамъ съ провизіей.

За нимъ, нехотя, поплелись и остальные старосты. Шумъ прекратился; повара, изъ арестантовъ же, послѣдовали за старостами. Тѣмъ бунтъ и покончился.

II.

Прихотливая судьба бросила меня въ это время въ Сибирь на службу въ описываемый городъ. Я состоялъ при губернаторѣ въ родѣ чиновника для порученій.

Протянулось лѣто, зима; наступила весна слѣдующаго года. Было утро. Въ нашей канцеляріи шумъ и болтовня неумолкаемая. Чиновники, собравшись въ небольшія группы, вели нескончаемыя бесѣды. Слышатся толки о дровахъ, стуколкѣ, наградахъ, недавнемъ спектаклѣ любителей и т. п. Самая оживленная группа окружаетъ секретный столъ, вмѣщающій въ себѣ и канцелярію тюремнаго комитета. Здѣсь собралось все чиноначаліе канцеляріи. Въ центрѣ группы, на углу стола, возсѣдаетъ почтенныхъ лѣтъ господинъ съ гладко причесанными волосами и веселыми бѣгающими глазами. Держа въ одной рукѣ табакерку, а другой похлопывая по ея крышкѣ, онъ нюхаетъ табакъ. Втянувъ въ себя медленно щепотку этой сладости, онъ, съ какою-то особенною гримаской, не то удовольствія, не то отвращенія, щелкаетъ пальцами, и вставъ со стола, протягиваетъ табакерку другимъ. Позади его, солидной наружности и роста лысый столоначальникъ, въ вицъ-мундирѣ, сибаритски поглаживаетъ свои усы и бороду, заложивъ свободную руку за спину. Возлѣ него, размахивая руками и дополняя свою рѣчь энергическою мимикой физіономіи, ораторствуетъ молодой чиновникъ особыхъ порученій. Противъ господина нюхающаго табакъ сидитъ, внимательно вслушиваясь въ бесѣду, чиновникъ лѣтъ подъ тридцать пять, съ высокимъ, отлично развитымъ лбомъ и большими, умными глазами. Въ концѣ стола, отвалившись на спинку стула, небрежно играетъ лорнеткой безукоризненно одѣтый молодой человѣкъ съ нѣсколько апатичнымъ лицомъ. Вдругъ, на самомъ патетическомъ мѣстѣ рѣчи молодаго чиновника, господинъ нюхающій табакъ встаетъ со стула и съ наисеріознѣйшею миной объявляетъ всей компаніи: «все это, господа, я полагаю, слѣдуетъ передать на зависящее распоряженіе Мокія Ивановича», и отвѣшиваетъ низкій поклонъ лысому столоначальнику. Взрывъ всеобщаго смѣха отвѣчаетъ на удачную шутку, такъ какъ всей канцеляріи извѣстно что лысый столоначальникъ всякую вступившую бумагу старается спустить на зависящее распоряженіе какого-нибудь присутственнаго мѣста. Не успѣлъ еще умолкнуть всеобщій смѣхъ, какъ въ широкихъ дверяхъ канцеляріи показался вахмистръ съ большимъ ключомъ въ. рукахъ и торопливо направился отпирать кабинетъ его превосходительства. «Что, ѣдетъ?» посыпались на него вопросы. «Ѣдутъ-съ», почтительно отвѣчалъ вахмистръ и отворилъ настежь двери кабинета. Всѣ пошли по мѣстамъ, и группы разстроились. Господинъ нюхающій табакъ спокойно высморкался въ большой фуляровый платокъ и усѣлся за свой, покрытый краснымъ сукномъ, столъ, симметрически разложивъ на немъ толстыя кипы бумагъ приготовленныхъ къ докладу. Чиновникъ особыхъ порученій усѣлся за другой столъ и глубокомысленно погрузился въ чтеніе лежавшей предъ нимъ переписки. Столоначальникъ съ лысиной мѣрнымъ шагомъ направился къ своей конторкѣ и, вытащивъ за уголокъ какое-то прошеніе, не торопясь сталъ объяснять писцу въ какое присутственное мѣсто слѣдуетъ передать это прошеніе на зависящее распоряженіе. Молодой безукоризненно одѣтый чиновникъ, вооруживъ свой носъ лорнеткой, внимательнѣйшимъ образомъ углубился въ лежавшее предъ нимъ толстѣйшее дѣло, какъ бы желая сразу проникнуть всѣ сокровеннѣйшія его тайны.

Прошло нѣсколько минутъ, сдвинулись cтулья, всѣ встали съ мѣстъ, и его превосходительство, вѣжливо отвѣчая на поклоны канцеляріи, быстро пронесся въ свой кабинетъ. Водворилась тишина, нарушаемая только скрипомъ перьевъ и шелестомъ бумаги. Прошло съ часъ. Я оканчивалъ чуть не десятую черновую, какъ надъ самымъ моимъ ухомъ послышалось:

— Его превосходительство васъ просятъ, и вахмистръ удалился на свое мѣсто.

Вхожу, торопливо застегивая сюртукъ.

— Побывайте у совѣтника Ахтырки; онъ вамъ передастъ кое-что чрезвычайно важное.

— Слушаю, ваше превосходительство.

— Если можно, постарайтесь побывать у него сегодня же; подумайте о томъ что онъ вамъ скажетъ и завтра явитесь ко мнѣ.

— Слушаю.

— Не забудьте что это чрезвычайно важно.

Выхожу изъ кабинета ошеломленный таинственнымъ приказаніемъ, въ полнѣйшемъ недоумѣніи о томъ что можетъ сказать мнѣ Ахтырка. Ахтырку я никогда до того времени не видалъ, но зналъ что это маститый совѣтникъ одного изъ губернскихъ присутственныхъ мѣстъ и директоръ тюремнаго комитета, завѣдующій острогомъ. Народная молва гласила что это баринъ рѣдко что-нибудь дѣлавшій, но шедшій весьма удачно по тернистому служебному пути. Та же молва прибавляла что этотъ господинъ, имѣя многочисленное семейство и получая всего тысячу рублей жалованья, умѣлъ жить вполнѣ по-совѣтничьи, прилично, на широкую ногу. Вслѣдствіе этихъ-то свѣдѣній, моему воображенію почему-то вдругъ представилась обширная гостиная, обставленная пружинными креслами, мягкими софами и диванами, съ громадными зеркалами въ простѣнкахъ и т. п. Въ этой гостиной воображенію моему представлялся господинъ почтеннѣйшей и благообразнѣйшей наружности, не толстый и не тонкій, не высокій и не карликъ, съ большимъ носомъ и огромнѣйшимъ носовымъ платкомъ въ рукахъ. Ну, словомъ, представлялся ни дать ни взятъ Павелъ Ивановичъ Чичиковъ, только сѣдой какъ лунь. Ужь почему онъ представился мнѣ сѣдымъ какъ лунь, не знаю: не потому ли что Павелъ Ивановичъ былъ всего только коллежскій совѣтникъ, а Ахтырка, какъ мнѣ достовѣрно было извѣстно, давно уже достигъ ранга статскаго совѣтника.

Въ семь часовъ вечера, съ нѣкоторымъ волненіемъ, звоню у параднаго крыльца. Чрезъ минуту дверь отворилась, и молодой человѣкъ лѣтъ шестнадцати привѣтливо сказалъ:

— Пожалуйте, папаша васъ давно ждетъ.

Сбросивъ шубу, я вступилъ въ гостиную — сонъ въ руку: кресла, софы, стулья, зеркала — все какъ въ моемъ воображеніи. Въ дополненіе картины предо мной почтеннѣйшій и благообразнѣйшій старичокъ лѣтъ шестидесяти, средняго роста, съ подвижнымъ лицомъ и живыми торопливыми манерами.

— Садитесь, пожалуйста, землякъ; вѣдь вы изъ Хохландіи?

— Изъ Ч....кой губерніи.

— Ну такъ, такъ, я оттуда же: земляки. Ну, земляче, познакомимся.

— Очень радъ. Вы давно были на родинѣ?

— Нѣтъ. Недавно бралъ отпускъ: жена лѣчилась въ Москвѣ, а я объѣдался варениками въ Хохландіи.

— Завидую вамъ: мнѣ врядъ ли скоро удастся пробраться на родину?

— Молоды еще, земляче, поживите съ наше, а мы кстати вамъ и дѣльце найдемъ, хорошее, стоящее дѣльце.

— Это не то ли самое о чемъ его превосходительство велѣлъ мнѣ переговорить съ вами.

— Вотъ, вотъ, угадали, оно и есть. Видите ли, земляче, я ужь старъ, да и на покой собираюсь, такъ его превосходительство и велѣлъ мнѣ переговорить съ вами, не возьмете ли вы на себя мою должность по тюрьмѣ.

— Что вы, что вы, Ѳедоръ Григорьевичъ, куда мнѣ этакую обузу! Да я понятія не имѣю объ острогѣ. Да кромѣ того, мало ли и безъ меня есть разныхъ чиновниковъ, совѣтниковъ, начальниковъ отдѣленій и т. п.

— Предлагалъ я его превосходительству многихъ: тѣ сами не хотятъ, а о другихъ онъ слышать не хочетъ. Наконецъ выборъ его окончательно остановился на васъ. Соглашайтесь, землякъ, уважьте меня, старика. Присмотритесь понемногу, увидите, что не такъ страшенъ чортъ какъ его малюютъ.

— Но вѣдь эта должность безъ жалованья, а между тѣмъ, говорятъ, чрезвычайно безпокойная. Съ чего же я надѣну на себя это ярмо ни за что ни про что? Къ тому же, знаете, я юристъ, административная часть для меня дѣло вовсе не подходящее. Нѣтъ, какъ хотите, Ѳедоръ Григорьевичъ, сердитесь, не сердитесь, а я за это дѣло не возьмусь.

— Уважьте земляка; да и чего вы боитесь. Дѣло это вовсе не трудное, только найдите честнаго эконома.

— А его-то и съ огнемъ не найти. Нѣтъ, Ѳедоръ Григорьевичъ, не о чемъ намъ болѣе и трактовать. Желаю вамъ покойной ночи.

— Эхъ, землякъ, землякъ, сказалъ пріунылый Ахтырка, — не скоро удастся мнѣ найти подходящаго человѣка; главное что его превосходительство ни на кого, кромѣ васъ, тутъ не положится.

— Мнѣ лестно довѣріе его превосходительства, а все-таки за это дѣло я не возьмусь.

— Ну, прощайте, Богъ съ вами, огорчили вы старика.

— Извините, никакъ не могу. Мое почтеніе.

Я ушелъ.

На другой день, въ сильномъ волненіи, являюсь къ начальству.

— Ну, что говорилъ вамъ Ахтырка? Согласны вы?

— Не могу, ваше превосходительство, эта должность не по мнѣ, тутъ нужно человѣка опытнаго.

— Ну какъ вамъ не совѣстно отказываться отъ такого дѣла? Вѣдь здѣсь честный человѣкъ можетъ принести громаднѣйшую пользу. Не забудьте что вы можете доставить благосостояніе тысячѣ человѣкъ. Всѣ эти люди, хоть и арестанты, имѣютъ полное право на то чтобъ ихъ содержали по-человѣчески. Кромѣ того, вы можете доставить громадную экономію казнѣ: вѣдь тутъ оборачиваются десятки тысячъ.

— Но, ваше превосходительство....

— Безъ всякихъ «но», любезный другъ, соглашайтесь да и баста. Я ужь это рѣшилъ окончательно, да вдобавокъ и некого назначить: иные и годились бы, да упираются, да и мало опытны, а другихъ нельзя назначить. Соглашайтесь, я васъ прошу объ этомъ, сдѣлайте это для меня. Какъ только подыщется подходящій человѣкъ, я васъ избавлю отъ этой должности.

Что сказать противъ этого и что отвѣтить на подобную просьбу?

— Подумаю, ваше превосходительство.

— Думайте поскорѣе и рѣшайтесь; я увѣренъ что вы согласитесь. Что дѣлать, мой другъ! Служба требуетъ иногда жертвъ.

Я вышелъ весьма неспокойный и положительно недовольный своею уступчивостью. Да и было отчего призадуматься: приходилось принимать на себя безпокойнѣйшій трудъ безъ малѣйшаго вознагражденія, кромѣ сознанія приносимой чрезъ него пользы. Ко всему этому отвѣтственность не только нравственная, но и денежная, постоянная необходимость быть на готовѣ: во всякую минуту дня могутъ потребовать на арену дѣятельности. Положеніе мое было вовсе не казистое. А дѣлать было нечего. Чрезъ недѣлю-другую Ахтырка получилъ переводъ въ другой городъ, отказываться болѣе при непреклонной рѣшимости начальства, было нельзя, и вотъ я, совершенно безъ всякаго съ своей стороны желанія, очутился директоромъ тюремнаго комитета, завѣдующимъ тюремнымъ замкомъ.

III.

Городской острогъ расположенъ въ той части города которая называется «Горой». Лицевою стороной онъ обращенъ къ обширной площади. Площадь эта окаймлена стариннымъ соборомъ, зданіемъ присутственныхъ мѣстъ, передѣланнымъ изъ бывшаго намѣстничьяго дворца, деревянною гауптвахтой и каменнымъ трехъ-этажнымъ домомъ воспитательнаго заведенія.

Страшна была эта площадь въ старые годы. Въ выходившемъ на нее намѣстничьемъ дворцѣ, лѣтъ семьдесятъ назадъ, проживалъ грозный Ч., одинъ изъ послѣднихъ здѣшнихъ намѣстниковъ. Чудеса разказываютъ про эту грозу города. Между многими его странностями было отвращеніе къ босымъ ногамъ. Горе босоногой крестьянкѣ, если ее увидитъ намѣстникъ: ноги ея вымажутъ смолой и по этапу отправятъ въ деревню. Относительно его самоуправства ходятъ цѣлыя легенды. Одна изъ нихъ особенно поражаетъ своею дикостію и несообразностію: у него былъ большой пріятель какой-то богатѣйшій мѣстный купецъ. Вотъ приходитъ свѣтлый праздникъ; купецъ, слѣдуя прадѣдовскому обычаю, отъ обѣдни отправился домой, чтобы разговѣться въ своей семьѣ. Ждалъ его намѣстникъ долго: уже всѣ пріѣзжавшіе поздравлять его разъѣхались, а купца-пріятеля все нѣтъ какъ нѣтъ. Озлобился намѣстникъ, и вотъ къ купцу является конный казакъ и объявляетъ приказъ намѣстника: велѣно, дескать, привести ваше степенство на веревочкѣ. Дѣлать было нечего, нужно было исполнить волю начальника. Повелъ казакъ купца на веревкѣ. Повелъ онъ его по всей подгородной улицѣ, по взвозу, по площади и ввелъ во дворецъ. А намѣстникъ сидѣлъ въ это время на балконѣ и любовался. Когда же ввели купца въ комнаты, вышелъ онъ къ нему на встрѣчу, трижды поцѣловалъ его въ уста и усадилъ съ собой обѣдать. Но возвратимся къ острогу расположенному противъ этого дворца, влѣво отъ него.

Задняя сторона острога выходитъ на берегъ рѣки. Направо отдѣляется отъ него небольшимъ переулкомъ острожный дровяной дворъ, налѣво расположено помянутое воспитательное заведеніе. Острогъ представляетъ совершенно правильный квадратъ, обнесенный высокою и толстою каменною стѣной, съ примыкающими къ ней изнутри каменными корпусами на всѣхъ четырехъ углахъ. Съ лицевой стороны, въ самой серединѣ, надъ входною аркой, возвышается смотрительскій корпусъ, въ пять оконъ по фасаду. Изъ-за него виднѣется огромнѣйшій трехъ-этажный корпусъ — это тюремная больница, расположенная на первомъ тюремномъ дворѣ. Корпусъ этотъ вскрываетъ за собой большое четвероугольное каменное зданіе со внутреннимъ дворомъ: это кандальный дворъ или корпусъ подсудимыхъ и пересыльныхъ каторжныхъ арестантовъ.

Острогъ заключаетъ въ себѣ шесть отдѣльныхъ, расположенныхъ внутри его ограды, дворовъ, семь огромныхъ корпусовъ, около двадцати пяти большихъ и до пятидесяти малыхъ камеръ, и кромѣ того разныя хозяйственныя постройки. Въ описываемое время въ немъ содержалось отъ тысячи до двухъ тысячъ арестантовъ разныхъ категорій и національностей, собранныхъ со всѣхъ концовъ Россіи.

Бросивъ этотъ бѣглый взглядъ на внѣшность острога, я постараюсь ввести читателя во внутренній міръ этого печальнаго учрежденія, въ которомъ кипитъ своеобразная жизнь, коренятся особые нравы и обычаи и также точно, если еще не съ большею силой, бушуютъ человѣческія страсти какъ и во внѣшнемъ мірѣ, отъ котораго отдѣляютъ его высокія каменныя стѣны.

Было начало апрѣля. На соборной колокольнѣ, а вслѣдъ затѣмъ на гауптвахтѣ и на ближайшей пожарной каланчѣ пробило одиннадцать часовъ. Подъѣхавъ къ острогу, я засталъ уже Ахтырку у воротъ. По предварительному соглашенію, мы условились съѣхаться у острога въ этотъ часъ, и Ахтырка долженъ былъ ввести меня въ мою новую должность. Едва мы сошли съ дрожекъ, какъ за входною рѣшеткой послышался звонокъ, выбѣжалъ дежурный унтеръ-офицеръ и отперъ висячій замокъ, которымъ постоянно запирались желѣзныя рѣшетчатыя ворота. Завизжали ворота, и переступивъ порогъ мрачнаго дома, мы очутились подъ аркой смотрительскаго корпуса. Два тюремные надзирателя стоявшіе у солдатской караульни, расположенной въ нижнемъ этажѣ корпуса, проворно сняли шапки. Оба были въ пальто военнаго покроя и бараньихъ шапкахъ. Нѣсколько человѣкъ караульныхъ солдатъ, сидѣвшихъ налѣво, неторопливо встали со своихъ мѣстъ. Не успѣли мы ступить двухъ-трехъ шаговъ, какъ изъ боковой двери налѣво показался господинъ въ военномъ пальто, военнаго покроя сюртукѣ и фуражкѣ съ краснымъ околышемъ. На видъ ему было около сорока лѣтъ; худощавая физіономія его оживлялась хитрыми, бойкими глазами. Приложивъ два пальца къ козырьку своей фуражки, онъ почтительно пожалъ протянутую ему Ахтыркой руку.

— Это почтенный хозяинъ острога, смотритель Сосипатръ Семенычъ Дергуновъ, рекомендовалъ его Ахтырка, — прекраснѣйшій человѣкъ и хорошій хозяинъ.

Я вѣжливо протянулъ руку. Дергуновъ также почтительно прикоснулся къ ней своими пальцами.

— Ну что у васъ хорошаго, Сосипатръ Семенычъ? спросилъ Ахтырка.

— Все благополучно, слава Богу, Ѳедоръ Григорьевичъ.

— Ну, вотъ вамъ новый директоръ, живите съ нимъ также мирно какъ мы съ вами поживали.

— Я съ моимъ полнымъ удовольствіемъ, отвѣчалъ смотритель, — надѣюсь что у меня все будетъ исправно, и Василій Николаевичъ останутся довольны.

— Ну, теперь, землякъ, я васъ оставлю: больше мнѣ дѣлать тутъ нечего, — замокъ покажутъ вамъ и безъ меня.

Ахтырка уѣхалъ.

— Не угодно ли я провожу васъ по замку, или прикажете послать вамъ помощника? спросилъ смотритель.

— Я думаю, лучше пошлите помощника, отвѣчалъ я, — у васъ и безъ того, я думаю, много дѣла?

— Да не безъ того. Такъ я пошлю помощника. Эй! надзиратель, пошли сюда помощника, обратился онъ къ одному изъ бывшихъ у рѣшетки надзирателей.

Явился помощникъ смотрителя, въ толстомъ суконномъ сюртукѣ, форменной фуражкѣ, со смирнѣйшею физіономіей и кроткими глазами. Смотритель откланялся. Прошедъ двѣ-три сажени, мы подошли къ новымъ деревяннымъ воротамъ, ведшимъ изъ-подъ арки на первый тюремный дворъ. По знаку помощника, часовой отворилъ одну половинку воротъ, и мы вступили на первый тюремный дворъ. Прямо предъ нами, саженъ черезъ двадцать, возвышался больничный корпусъ. Въ центрѣ его устроена была арка, въ концѣ которой находились желѣзныя рѣшетчатыя ворота, у которыхъ также расхаживалъ часовой. Изъ-за рѣшетки виднѣлся другой дворъ, и среди его зданіе подсудимаго корпуса. Дворъ, въ который мы вступили, справа и слѣва огражденъ былъ высокими каменными стѣнами, примыкавшими къ больничному корпусу съ одной стороны и къ наружной стѣнѣ съ другой. Въ той и другой стѣнѣ было по двое воротъ съ прибитыми къ нимъ черными дощечками съ какими-то надписями. Я указалъ на нихъ помощнику.

— Это пересыльные дворы съ пересыльными арестантскими корпусами: направо разночинскій и дворянскій, а налѣво семейный и женскій.

Мы направились къ больничному корпусу. Чрезъ низенькую дверь на правой сторонѣ мы вошли въ сѣни; отсюда, налѣво, пересѣкли узенькій корридоръ и вошли въ небольшую квадратную комнату съ русскою печкой и большимъ очагомъ. Въ печи стояли горшки, чугунки и жаровни, а на очагѣ кипѣли два большіе мѣдные котла. Запахъ щей и жаркаго сильно защекоталъ мои ноздри. Изъ этой комнаты, въ открытую дверь, виднѣлась другая, въ которой, на полкахъ у стѣнъ, лежали ковриги ржанаго, пшеничнаго и крупчатнаго хлѣба.

— Это больничная арестантская кухня, объяснилъ мнѣ помощникъ. — Покажи, обратился онъ къ человѣку въ бѣломъ фартукѣ стоявшему у печи, — господину директору пищу. Это больничный поваръ, объяснилъ онъ мнѣ.

Поваръ засуетился, вытащилъ изъ печи сначала одинъ горшокъ, потомъ другой, выставилъ чугунку и жаровню. Въ одномъ горшкѣ оказались очень недурныя щи съ капустой, въ другомъ манная молочная каша, въ третьемъ супъ съ перловою крупой. Въ жаровнѣ оказалось дюжины полторы порцій отлично зажареннаго, на коровьемъ маслѣ, мяса.

— А что у тебя въ котлахъ? спросилъ я.

— Въ одномъ супъ съ картофелемъ и ячною крупой, а въ другомъ просто вода кипитъ.

За этими словами поваръ схватилъ тарелку и, зачерпнувъ изъ одного котла поварешкой, подалъ мнѣ. Я попробовалъ: супъ былъ хорошъ.

— А на сколько человѣкъ здѣсь изготовлено?

— Сегодня, ваше высокоблагородіе, на сто два человѣка, но изъ нихъ человѣкъ пятнадцать совершенно слабыхъ, на одномъ бульйонѣ.

Вошли въ другую комнату. Перепачканная въ мукѣ женщина, съ засученными выше локтей рукавами, отвѣсила мнѣ поясной поклонъ.

— Это булочница больничная, она ужь здѣсь два года, вольная женщина, пояснилъ помощникъ.

— А поваръ развѣ арестантъ?

— Арестантъ.

— Сколько же они получаютъ жалованья?

— Поваръ три рубля, а булочница пять рублей. Это отъ комитета, не отъ казны; вся больница содержится на комитетскій счетъ, отъ казны ничего на это не отпускается.

— Ну-ка, Марья Ивановна, обратился помощникъ къ бабѣ, покажи господину директору хлѣбы. Мастерица печь хлѣбы, добавилъ онъ.

— А вотъ, ваше высокоблагородіе, ржаной, вотъ полубѣлый, то-есть, значитъ, пшеничный, а вотъ крупчатный.

И она отрѣзала по ломтю хлѣба каждаго сорта. Хлѣбъ былъ отлично выпеченъ.

— Марья Ивановна у васъ молодецъ, шутливо сказалъ помощникъ.

— Много довольны, ваше высокоблагородіе.

И баба еще ниже поклонилась.

— Да и поваръ у насъ отличный, настоящій мастеръ своего дѣла, объявилъ помощникъ.

Вышедши изъ кухни, мы поднялись по узкой лѣстницѣ во второй эгажъ. Молодой красивый служитель, съ черными какъ уголь глазами и волосами, въ бѣлой рубахѣ и передникѣ, отворилъ намъ двери въ большую палату.

— Тоже арестантъ, Черкесъ, объяснилъ помощникъ.

Палата была высокая, чистая, свѣтлая комната, саженъ десять въ квадратѣ; два ряда желѣзныхъ кроватей, одѣтыхъ въ бѣлые холщевые чехлы, занимали середину палаты; тюфяки на нихъ были покрыты чистыми простынями; въ головахъ лежали по двѣ небольшія подушки въ бѣлыхъ наволочкахъ. Нѣкоторые изъ больныхъ, при нашемъ появленіи, встали; другіе присѣли на край кровати; тяжко больные продолжали лежать. Всѣ они, поверхъ чистаго холщеваго бѣлья, были одѣты въ длинные желтые халаты изъ толстаго фабричнаго сукна. На ногахъ у нихъ были кожаныя туфли, на головахъ бѣлые колпаки. Въ промежуткахъ между кроватями, у изголовья, стояли крашеные столики, на которыхъ помѣщались оловянныя кружки, такія же солонки съ солью, и лежали порціи булокъ и ржанаго хлѣба. Между ними стояли стклянки съ микстурами и баночки съ мазями. Штукъ пять вентиляторовъ изъ бѣлой жести весело гудѣли въ высокихъ, свѣтлыхъ окнахъ. Стѣны палаты были чисто-на-чисто выбѣлены, нигдѣ ни пятнышка.