Повести Белкина (Долинин) — ДО

I.

Болдинскій періодъ.

Великое и мудрое спокойствіе осѣнило къ концу 1830-го года мятущуюся душу трагическаго въ своемъ одиночествѣ Пушкина. Оно дало ему возможность развернуть свои геніальныя творческія силы, завершить тѣ великіе пути, по которымъ онъ шелъ до сихъ поръ, и открыть новыя безбрежныя дали — новые горизонты.

По складу своему объективный творецъ, постоянно ощущавшій въ себѣ радостную возможность забыть о своемъ я и какъ бы раствориться въ окружающемъ мірѣ, Пушкинъ до 30-го года, въ силу личныхъ невзгодъ, никогда не былъ предоставленъ самому себѣ. Никогда не могъ онъ предаваться спокойному творчеству и, пребывая въ состояніи кипѣнія своихъ могучихъ страстей, невольно вносилъ въ творимые имъ образы большую долю субъективизма. Можно скорѣе удивляться могучей стихійности его объективнаго дара, если при столь неблагопріятныхъ условіяхъ онъ все же создалъ дышащія неземнымъ спокойствіемъ великіе образы старика цыгана и лѣтописца Пимена.

И лишь въ Болдинѣ, въ деревенской тиши, которая такъ благотворно вліяла на его творчество, въ концѣ 30-го года, когда ему ясно стало будущее, сулившее его усталой душѣ блаженство въ личной жизни, онъ, отдѣленный отъ всего міра цѣлымъ рядомъ карантиновъ, сравнительно успокоился. Сдѣлался онъ «тише», отошелъ отъ своего я на должное разстояніе, чтобы окунуться въ міръ объективныхъ образовъ, проявить великій даръ проникновенія въ душу людей разнообразнѣйшихъ націй, сословій и положеній. Здѣсь онъ пережилъ необычайный даже для него подъемъ творческой силы, о чемъ самъ говоритъ въ письмѣ къ Плетневу отъ 9-ое декабря 1830-го года: «въ Болдинѣ писалъ, какъ давно уже не писалъ. Вотъ что привезъ сюда: двѣ послѣднія главы Онѣгина… повѣсть, писанную октавами [домикъ въ Коломнѣ] нѣсколько драматическихъ сценъ: Скупой рыцарь, Моцартъ и Сальери, Пиръ во время чумы и Донъ-Жуанъ. Сверхъ того я написалъ около 30 мелкихъ стихотвореній. Еще не все: написалъ я прозой (весьма секретное) пять повѣстей [Повѣсти Бѣлкина]».

На Болдинскій періодъ мы должны смотрѣть, такимъ образомъ, какъ на центральный узелъ, откуда исходятъ нити по всѣмъ направленіямъ; какъ на огромный резервуаръ, куда стекаются рѣки его прошлаго творчества и откуда, освѣженныя, онѣ продолжаютъ свои извилистые пути.

Пушкинъ рано сталъ задумываться надъ проблемой индивидуализма. Онъ прочувствовалъ ее впервые на Кавказѣ, частью подъ вліяніемъ личныхъ невзгодъ, поддерживавшихъ пламя мятежа въ его бурной душѣ, частью подъ вліяніемъ европейскаго романтизма, съ его культомъ могучей личности, вступающей въ борьбу съ окружающей ее жизнью, — личности, разбивающей скрижали старыхъ цѣнностей, ставящей себя въ центрѣ мірозданія и на все глядящей съ точки зрѣнія я. Пушкинъ принялъ гордую индивидуальность подъ свою защиту, ставъ на ея сторонѣ въ ея тяжбѣ съ обществомъ. Но это было лишь субъективное настроеніе временно встревоженнаго художника, настроеніе, которое умчалось вмѣстѣ съ годами. Созрѣвшій къ 24-му году геній проникся всей серьезностью этой проблемы, постигъ ея вѣчный общечеловѣческій характеръ, понялъ, что ее нельзя ставить въ зависимость отъ личныхъ временныхъ переживаній. Трепетно жгучая, она властно требуетъ къ себѣ иного отношенія, иныхъ путей разрѣшенія.

Два пути намѣчены Пушкинымъ. Оба они ведутъ къ растворенію человѣческаго я въ окружающемъ мірѣ, космосѣ или бытіѣ, къ уничтоженію первопричины всѣхъ жгучихъ проблемъ. Они же оба сошлись, скрестились въ его Болдинскихъ твореніяхъ. Потъ почему, какъ мы увидимъ ниже, всѣ Болдинскія произведенія носятъ одинъ общій характеръ и, при всемъ своемъ многообразіи, поражаютъ насъ своимъ единствомъ — всѣ они запечатлѣны печатью единаго, цѣльнаго въ своей многогранности, генія.

Уже въ «Цыганахъ» страдальческой личности замкнутаго въ самомъ себѣ гордаго Алеко, который «для себя лишь ищетъ воли» и смотритъ на весь окружающій міръ, какъ на подножіе себѣ, противопоставлены: съ одной стороны, вольная, свободная въ своемъ религіозномъ смиреніи, община, идеалъ которой такъ полно воплощенъ въ патріархальной фигурѣ старика цыгана, знающаго про себя великую мудрость, подсказанную самой природой: «чредою дается радость, что было, то не будетъ вновь». А съ другой стороны — своевольная, измѣнчивая Земфира — дитя природы, свободная въ своихъ движеніяхъ, не знающая ни мрачной сосредоточенности, ни тяжелаго постоянства гордаго индивидуализма.

Такую же антитезу мы находимъ въ «Борисѣ Годуновѣ». Такъ Борису съ его узкой, замкнутой въ предѣлахъ одного страстнаго стремленія къ власти, душой противопоставлены, съ одной стороны, широкая и вольная натура самозванца, откликающагося на всѣ звуки, издаваемые жизнью, а съ другой — спокойная и мудрая фигура Пимена, какъ мощный монументъ, стоящаго надъ жизнью, ея волненіями и страстями, и указующаго путь къ великому смиренію и покорности передъ бытіемъ.

Такъ и Мазепѣ, хитрому и злому политику, стремящемуся къ коронѣ для себя, противопоставленъ вольный и добродушный Петръ, пьющій заздравный кубокъ за враговъ, своихъ учителей шведовъ.

Непосредственная натура, простодушная и наивная душа, открытая для всевозможныхъ звуковъ жизни, стремящаяся къ воплощенію въ себѣ наибольшаго количества сторонъ открываемаго міра или космоса — натура незамкнутая въ себѣ и не возносящая на самый высокій пьедесталъ своего я, — радостно и беззаботно растворяющаяся въ объективномъ мірѣ — вотъ онъ идеалъ Пушкина. Такая натура не вѣдаетъ никакихъ проблемъ, не страдаетъ въ жизни, не корчится въ мукахъ одиночества.

Таковъ одинъ путь.

Но такія натуры бываютъ различныхъ масштабовъ и различной сложности. Универсальныя души — геніи растворяются во всемъ космосѣ, во всемъ окружающемъ мірѣ. Творцы, они, какъ эхо, откликаются на всѣ стороны жизни, которая находитъ болѣе или менѣе полное воплощеніе въ ихъ творчествѣ. Таковъ Гете, Моцартъ; таковъ и Пушкинъ, давшій намъ цѣлую галлерею подобныхъ типовъ съ широкой натурой.

Люди съ менѣе сложной душой, съ меньшей, если можно такъ выразиться, душевной емкостью, но такого же склада, успокаиваются въ лонѣ небольшой среды, сливаются съ бытіемъ одной опредѣленной сферы, питаясь всю жизнь интересами цѣлаго и въ немъ растворяя свое я. Сліяніе съ бытомъ, признаніе Высшаго начала, господствующаго надъ жизнью, и ощущеніе долга — вотъ второй путь, сулящій покой человѣку на землѣ. Основная же черта характера, служащая психологическимъ основаніемъ для людей, идущихъ по обоимъ выше названнымъ путамъ — это отсутствіе эгоцентризма натуры.

Въ Болдинскій періодъ оба пути, какъ мы уже сказали выше, скрещиваются. Въ «маленькихъ» (какъ назвалъ Пушкинъ «Скупого Рыцаря», «Моцарта и Сальери», «Каменнаго Гостя» и «Пиръ во время чумы»), но на самомъ дѣлѣ великихъ трагедіяхъ рисуются эти вольныя широкія натуры, вѣдающія счастье на землѣ. Въ послѣднихъ же двухъ главахъ Онѣгина, весь смыслъ которыхъ сводится къ словамъ Татьяны: «но я другому отдана, я буду вѣкъ ему вѣрна», высказывается уже идеалъ всесмиренія и признанія господства морали въ жизни.

II.

Душевное спокойствіе въ Болдинѣ сказалось еще въ томъ, что Пушкинъ переходитъ къ тихой и ясной прозѣ, къ изображенію незатѣйливаго деревенскаго быта.

Смирились вы, моей весны

Высокопарныя мечтанья…

Иныя нужны мнѣ картины:

Люблю песчаный косогоръ,

Калитку, сломанный заборъ.

На небѣ сѣренькія тучи,

Передъ гумномъ соломы кучи…

На такихъ почти меланхолическихъ тонахъ предвѣщаетъ Пушкинъ свой переходъ къ прозѣ. «Повѣсти Бѣлкина» были первымъ продуктомъ этого «прозаическаго» настроенія. Но, сотворенныя одновременно съ лучшими перлами Пушкинской поэзіи — съ «Маленькими трагедіями» да съ послѣдними глазами Онѣгина, онѣ носятъ слѣды еще не остывшихъ страстей, представляютъ собой попытку перенести въ русскую обстановку тѣ же образы и мысли, которыя волновали его въ этотъ періодъ. Почти изъ однихъ и тѣхъ же элементовъ Пушкинъ творитъ всѣ свои Болдинскія произведенія, и лишь отъ различнаго ихъ сочетанія, да отъ той среды, въ которую помѣщаетъ онъ своихъ героевъ, зависятъ ихъ характеръ и положеніе, то трагическіе (въ «Маленькихъ трагедіяхъ»), то комическіе (въ «Повѣстяхъ Бѣлкина»).

Прежде всего надо откинуть ходячее представленіе о томъ, что «Повѣсти Бѣлкина» представляютъ собой художественную мистификацію, что поэтъ, загримировавшись простодушнымъ Бѣлкинымъ, пропускаетъ все, о чемъ идетъ рѣчь въ разсказахъ, сквозь простую душу Бѣлкина, все разсматриваетъ съ его точки зрѣнія. Ссылаясь на біографію мнимаго автора, предпосланную повѣстямъ, и смѣшивая въ одно повѣсти съ «Исторіей села Горюхина», несмотря на все ихъ различіе въ стилѣ, въ манерѣ и въ міросозерцаніи, критики впадаютъ въ цѣлый рядъ грубыхъ ошибокъ. Съ тѣмъ же правомъ можно было бы сказать, что личности Пушкина не видно изъ «Капитанской дочкѣ», и въ «Дубровскомъ» и въ другихъ прозаическихъ произведеніяхъ, если бъ ему пришло на умъ подписаться подъ ними какимъ-нибудь псевдонимомъ.

И языкъ, и манера и художественные пріемы — все обличаетъ въ этихъ повѣстяхъ присутствіе Пушкина, а сюжеты безусловно свидѣтельствуютъ о тѣсной связи съ остальными произведеніями Болдинскаго періода.

Изъ переписки Пушкина съ Плетневымъ за 1830 годъ тоже видно, что онъ вначалѣ даже не помышлялъ объ изданіи своихъ разсказовъ подъ псевдонимомъ Бѣлкина.

Такъ въ выше уже цитированномъ письмѣ мы читаемъ: «написалъ повѣсть, писанную октавами (стиховъ 400), которую выдадимъ Anonyme… Еще не все (весьма секретное, для тебя единое); написалъ я прозою я повѣстей, отъ которыхъ Баратынскій ржетъ и бьется — и которыя печатаемъ также Anonyme. Подъ моимъ именемъ нельзя будетъ, ибо Булгаринъ заругаетъ…»

Повидимому, тогда, когда Пушкинъ писалъ письмо, онъ еще не думалъ о псевдонимѣ Бѣлкинъ, а хотѣлъ только скрыть свое имя въ силу практическихъ соображеній — онъ просто боялся придирокъ со стороны недоброжелательной критики: «Булгаринъ заругаетъ». По этому самому онъ хотѣлъ издать и «повѣсть, писанную октавами» Anonyme. Вѣдь «Домикъ въ Коломнѣ» та же проза, написанная только стихотворнымъ размѣромъ.

Повторяемъ, въ этихъ повѣстяхъ нѣтъ ничего Бѣлкинскаго, и онѣ совершенно случайно объединены подъ одно имя. Анализъ каждаго разсказа въ отдѣльности, надѣюсь, подтвердитъ нашу мысль. Если они и имѣютъ что нибудь общее между собой, то лишь постольку, поскольку у ихъ героевъ мелькаютъ однѣ и тѣ же черты. Но это объясняется тѣмъ, что они написаны въ одно и то же время.

Намъ думается, что мы правильнѣе поступимъ, если попытаемся подойти къ этимъ повѣстямъ, беря за исходный пунктъ мотивы, которые звучали въ эту пору въ «Маленькихъ трагедіяхъ» и въ послѣднихъ двухъ главахъ «Евгенія Онѣгина». Мы увидимъ, что три повѣсти: «Выстрѣлъ», «Гробовщикъ» и «Метель» въ основѣ своей имѣютъ тѣ же самые мотивы, причемъ первая вполнѣ выдерживаетъ сравненіе съ «Скупымъ рыцаремъ» и съ «Моцартомъ и Сальери», и по духу, и но серьезности тона, и по психологіи типовъ. Другія же двѣ повѣсти похожи: — «Гробовщикъ» на «Пиръ во время чумы» и «Каменнаго Гостя», — «Метель» на финалъ «Евгенія Онѣгина». Правда, какъ похожи? Какъ похожъ изящный и художественный водевиль на трагедію, если они оба написаны на одинъ и тотъ же сюжетъ.

Что же касается «Барышни-крестьянки», то она родствена «Домику въ Коломнѣ». И лишь отдѣльное мѣсто занимаетъ ни съ чѣмъ не связанный «Станціонный смотритель» — повѣсть совершенно иного жанра, открывающая великіе горизонты для будущей русской литературы, въ которой будетъ звучать тотъ же мотивъ, что и въ этой повѣсти: «зачѣмъ вы меня обижаете — я вѣдь братъ вашъ».

III.

Выстрѣлъ.

Выше мы сказали, что Пушкинъ въ «Маленькихъ трагедіяхъ» отстаиваетъ идеалъ широкой и вольной натуры, живущей непосредственной жизнью и менѣе всего замыкающейся въ сферу ограниченнаго круга интересовъ.

Такъ, праздный гуляка Моцартъ жадно ловитъ гармонію звуковъ, издаваемыхъ міровой душой, и ему противна монашеская келья, гдѣ Сальери, подобно всякому фанатику, «трудами, усердіемъ и самоотверженіемъ» служитъ своему Богу, принося ему въ жертву и жизнь, и себя.

Такъ, «безумный расточитель молодой, развратниковъ разгульныхъ собесѣдникъ», широкая натура, жаждущій веселья и турнировъ наслѣдуетъ старому барону, который выстрадалъ свое богатство, которому оно стоило столько «горькихъ воздержаній, обузданныхъ страстей, тяжелыхъ думъ, дневныхъ заботъ и ночей безсонныхъ».

Такъ, вѣчно юный Донъ-Жуанъ, воплощеніе мужского начала въ любви, танцуя проходитъ по полю жизни и ему, какъ Лаурѣ, которой онъ такъ близокъ по духу, нѣтъ никакого дѣла, что тамъ въ Парижѣ, быть можетъ, небо тучами покрыто, холодный дождь идетъ и вѣтеръ дуетъ, лишь бы здѣсь, въ Мадридѣ «яркая луна блестѣла на синевѣ густой и темной, небо было бы тихо и неподвижно, ночь лимономъ и лавромъ пахла и сторожа кричали бы протяжно и ясно…».

Ту же мысль о возможности счастья только для широкихъ и вольныхъ натуръ Пушкинъ выдвигаетъ и въ «Выстрѣлѣ».

Сильвіо окруженъ ореоломъ таинственности и, очевидно, хранитъ въ душѣ какую-то тайну. Его угрюмость, крутой нравъ, злой языкъ и спартанскій образъ жизни при видимомъ богатствѣ говорятъ за то, что онъ носится съ какой то идеей, замкнутой въ его озлобленной душѣ, — идеей, властно требующей отъ него, какъ и отъ Скупого рыцаря и Сальери, полнаго отреченія отъ жизни. Одержимый страстью, какъ онъ самъ ее опредѣляетъ, — первенствовать, онъ всю жизнь стремится къ власти въ своемъ околодкѣ, въ своемъ полку. Wille zur Macht — основной аккордъ съузившейся души Скупого рыцаря и Сальери — громко звучитъ въ односторонней душѣ Сильвіо, заглушая остальные звуки, будимые жизнью.

Сильвіо одинокъ. Онъ одинъ изъ тѣхъ, которыхъ всѣ уважаютъ, можетъ быть боятся, но не любятъ. Имъ покоряются, курятъ ѳиміамъ, но отъ нихъ держатся въ нѣкоторомъ отдаленіи. Такимъ людямъ вѣдома лишь тѣнь душевнаго покоя, и то не на долго — слишкомъ ужъ шатко ихъ душевное равновѣсіе. Имъ приходится зорко слѣдить за тѣмъ, чтобы не появился какой-нибудь соперникъ, чтобы вниманіе окружающихъ не отвлеклось внезапно въ сторону отъ нихъ. Раньше подозрительность, а затѣмъ уже злоба на почвѣ жгучей зависти, если таковой соперникъ появляется, омрачаетъ ихъ умъ, нарушаетъ ихъ неустойчивую душевную гармонію.

Сильвіо, какъ всякій человѣкъ, одержимый одной какой-нибудь идеей, подверженный одной какой-либо доминирующей страсти, угрюмъ. Свѣтлыя краски жизни не воспринимаются имъ и не радуютъ его омраченнаго взора. Стрѣльба, оружіе, раскиданное по всѣмъ угламъ и столамъ, и военныя книги какъ нельзя лучше подходятъ къ его тяжелому нраву. Какая-то густая пелена отдѣляетъ его отъ міра, отъ людей. И если онъ разговорчивъ съ товарищами и, повидимому, общителенъ, то только потому, что онъ хочетъ первенствовать, а для этого необходимо приноравливаться къ людямъ, если, конечно, власть первенствующаго не носитъ принудительнаго характера.

Согласно излюбленной идеѣ Пушкина, Сильвіо несчастный страдалецъ. Червь зависти точитъ его всю жизнь. Не находя себѣ пристанища, онъ съ огромнымъ, неудовлетвореннымъ самолюбіемъ скитается по землѣ и затѣмъ гдѣ-то въ чужой сторонѣ погибаетъ, предводительствуя отрядомъ чуждыхъ ему этеристовъ. Чуется, что Сильвіо унесъ на войну свое глубокое одиночество, свою разбитую жизнь. Не храбрый поступокъ безумствующей молодости вы видите здѣсь — его уходъ на войну скорѣе представляется намъ лебединой пѣснью преждевременно состарившагося и нигдѣ не нашедшаго себѣ пристанища человѣка… Такъ безсмысленно гибнутъ всѣ лишніе люди — лишніе отъ того, что не умѣютъ найти для себя сферы, которая могла бы ихъ поглотить; не умѣютъ упиться жизнью, требующей отъ человѣка всесторонняго раскрытія души и всегда жестоко мстящей тѣмъ индивидуалистамъ, которые прислушиваются только къ голосу своего я и считаютъ окружающій ихъ міръ лишь подножіемъ для себя.

Антитезой Сильвіо является столь симпатичный Пушкину молодой повѣса, весело и беззаботно упивающійся жизнью, не вѣдающій никакихъ рефлексій и не замыкающійся въ сферу одной опредѣленной страсти. Душа молодого графа отверзта для всей гармоніи звуковъ, издаваемыхъ міромъ. «Веселость его самая бѣшеная, а храбрость самая безпечная». Онъ не намѣренно стремится къ власти, а пользуется ею по праву, небрежно, почти ее не цѣня. Тотъ же Моцартъ, онъ, пожалуй, готовъ признать всѣхъ равными себѣ, ибо ему совершенно чуждо чувство зависти, снѣдающей душу мрачнаго Сильвіо. Дитя природы и беззаботный, какъ она, графъ непосредственно наслаждается полнотою жизни. Онъ тотъ «бѣлокурый звѣрь», который не знаетъ ни угрызеній совѣсти, ни томленій духа. Онъ живетъ лишь моментами, въ каждый изъ нихъ себя находя. Такіе люди не боятся смерти — они просто не думаютъ о ней. Во время первой дуэли Сильвіо смотрѣлъ на него жадно, какъ хищный звѣрь на свою жертву. Графъ же стоялъ подъ пистолетомъ, «выбирая изъ фуражки спѣлыя черешни и выплевывая косточки», совершенно равнодушный къ тому, что его сейчасъ сразитъ шальная пуля. Вотъ онъ образъ беззаботнаго гуляки, по существу своему не знающаго, что такое добро и зло ни для себя, ни для другихъ. Такимъ людямъ уготовлено счастье на землѣ — они царствуютъ среди людей шутя и легко. Непосредственность и ширь натуры и связанная съ ними воспріимчивость ко всѣмъ сторонамъ жизни спасаетъ ихъ отъ всякихъ тяжелыхъ душевныхъ недуговъ.

Графъ соглашается оба раза метать жребій, кому стрѣлять первымъ, зная, что по праву выстрѣлъ принадлежитъ Сильвіо. Съ точки зрѣнія нравственности, онъ безусловно поступаетъ нехорошо, но ему все прощается Пушкинымъ, такъ какъ онъ усматриваетъ здѣсь не злой умыселъ, а беззаботность ребенка, который ни надъ чѣмъ не задумывается. Сильвіо въ дикой злобѣ упивается муками своей жертвы. Онъ выносилъ эту злобу въ своей мрачной душѣ, онъ ее воспиталъ и она толкнула его, на то, чтобы заставить врага пережить такую тяжелую минуту, какую переживаетъ осужденный на смерть передъ казнью.

«Мнѣ все кажется, что у насъ не дуэль, а убійство». Не у насъ, а у меня — слѣдовало бы ему сказать: оно было бы гораздо ближе къ правдѣ, ибо душа молодого графа незлобива, независтлива и невластолюбива, словомъ лишена всѣхъ тѣхъ страстей, которыя толкаютъ человѣка на преступленіе.

Какъ видите, мы имѣемъ здѣсь обычное сопоставленіе двухъ взаимно противоположныхъ натуръ, которымъ пользуется Пушкинъ во всѣхъ своихъ лучшихъ произведеніяхъ, въ особенности въ «Скупомъ рыцарѣ» и «Моцартѣ и Сальери», гдѣ онъ ставитъ вопросы, связанные съ индивидуализмомъ. И въ «Выстрѣлѣ» основной грѣхъ, влекущій за собой несчастье, заключается въ той узости душевной, которая проявляется въ одностороннемъ стремленіи къ какой-нибудь цѣли, въ служеніи одному какому-нибудь богу, будь это идея власти, музыки или любви…

IV.

Скупой рыцарь и Сальери психологически родственные типы. Вѣдь Сальери стремится, главнымъ образомъ, къ славѣ, которая есть не что иное, какъ видоизмѣненная власть.

Кажется, что основной мотивъ трагической души Сальери — зависть; но вѣдь чувство зависти всегда присуще властолюбивой натурѣ. Послѣдняя всегда зорко слѣдитъ за тѣмъ, чтобы не появилась на горизонтѣ новая звѣзда, яркими лучами своими могущая затмить слабѣющій свѣтъ закатной звѣзды. Въ этомъ смыслѣ образъ Сальери есть дальнѣйшее развитіе скупого рыцаря. Можно смѣло себѣ представить, что еслибы старый рыцарь былъ художникомъ и встрѣтилъ на своемъ пути генія Моцарта, то и онъ бы не остановился передъ преступленіемъ. Роднитъ ихъ также и чувство ревности къ своему богу, къ своему кумиру. Рыцарь хотѣлъ бы и «послѣ смерти сторожевой тѣнью сидѣть на сундукѣ и отъ живыхъ сокровища свои хранить, какъ нынѣ». И Сальери, жрецъ, служитель музыки, приходитъ въ неистовство отъ того, что «маляръ негодный пачкаетъ мадонну Рафаэля или фигляръ презрѣнный пародіей безчеститъ Алигьери». Сильвіо же родственъ имъ обоимъ. Онъ представляетъ собою типъ, какъ бы синкретическій, типъ, гдѣ власть и ея родная дочь — зависть еще не расчленены и не размѣщены по двумъ самостоятельнымъ фигурамъ.

Со скупымъ рыцаремъ онъ сходенъ постольку, поскольку и онъ непосредственно исходитъ изъ идеи власти. И онъ хочетъ первенствовать среди людей, быть царемъ на землѣ, принести жизнь въ жертву своему «я». И Сильвіо утѣшаетъ нѣчто подобное той фикціи, которую создалъ себѣ старый рыцарь, остановившись на полдорогѣ и начавъ боготворить средство, какъ самоцѣль. Правда, довольно смутно, но все же и онъ довольствуется тѣмъ, что онъ «знаетъ мощь свою», что онъ могъ бы убить оскорбившаго его офицера, но «съ него довольно сего сознанья». Тѣнью утѣшенія промелькнула въ его душѣ. Эта фикція и въ послѣдній, самый трагическій для него моментъ, когда идея его рухнула, когда долго лелѣянное имъ мщеніе, которое стоило ему цѣлой жизни, не выдержало натиска со стороны проснувшейся въ немъ совѣсти. «Онъ оглянулся на прострѣленную картину, выстрѣлилъ въ нее, почти не цѣлясь, и скрылся». Онъ могъ бы убить своего врага, онъ могъ бы воспользоваться своимъ средствомъ, которое онъ такъ долго совершенствовалъ, но не хочетъ. Не потому-ли, что и онъ выше своихъ желаній, что и съ него достаточно сознанія своей мощи?

Сходно также и то, что и Сильвіо зарывается въ какую-то глушь, въ какой-то подвалъ, предаваясь одной идеѣ и жертвуя ей всѣми радостями жизни. При его умѣ, талантахъ, силѣ воли и богатствѣ онъ могъ бы блистать въ свѣтѣ, могъ бы дѣйственно проявлять свое стремленіе къ власти. Но и онъ мономанъ и неподвиженъ. И его душевная мрачность отгораживаетъ его отъ всего міра, изолируетъ отъ всѣхъ окружающихъ. И онъ весь во власти своихъ думъ, и онъ сосредоточился на одной только мысли.

Но помимо этихъ психологическихъ черточекъ, мы находимъ много сходнаго въ деталяхъ, такъ сказать, техническаго свойства. Въ этомъ отношеніи «Выстрѣлъ» даже ближе «Скупому рыцарю», чѣмъ «Моцартъ и Сальери», съ которымъ онъ такъ родствененъ въ психологическомъ смыслѣ, что порою кажется, что мы имѣемъ дѣло съ однимъ и тѣмъ же сюжетомъ.

Прежде всего, намъ кажется не простой случайностью, что Сильвіо помѣшенъ въ военную среду. Не есть-ли эта среда съ ея постоянными дуэлями, съ ея культомъ женщины и съ ея неудержимымъ стремленіемъ къ власти, своего рода рыцарство, помѣщенное только въ русскую обстановку, не есть-ли это, такъ сказать, упрощенное, доморощенное рыцарство?

Любопытно также сопоставить первую сцену «Скупого рыцаря» съ началомъ «Выстрѣла». И здѣсь, и тамъ говорится о винѣ, весельи, о турнирахъ или дуэляхъ. У Сильвіо прострѣлена «красная шапка съ золотой кистью, съ галуномъ, на вертокъ это лба». Не напоминаетъ-ли эта деталь сбитый молодымъ барономъ съ головы Делоржа шлемъ? Молодой баронъ хотѣлъ убить ростовщика Соломона за его гнусное предложеніе отравить отца, но затѣмъ одумался и прогналъ его. И Сильвіо могъ убить офицера, нанесшаго ему оскорбленіе, но тоже предпочитаетъ выгнать его.

Любопытно также и то, что, какъ въ «Скупомъ рыцарѣ», такъ и въ «Выстрѣлѣ» въ послѣдней сценѣ участвуютъ три лица, изъ которыхъ одно играетъ умиротворяющую роль. Тамъ герцогъ, по духу своему близкій молодому барону, становится между нимъ и старикомъ; здѣсь — жена графа — между мужемъ и Сильвіо.

Можно было бы продолжить параллель, указавъ еще на то, что послѣдняя сцена и здѣсь и тамъ происходитъ въ домѣ этого третьяго лица, что дуэль не состоялась по винѣ активнаго участника.

Но если «Выстрѣлъ» имѣетъ много общаго съ «Скупымъ рыцаремъ» и по идеѣ, и по техникѣ, то съ «Моцартомъ и Сальери» онъ находится въ самомъ тѣсномъ психологическомъ родствѣ. Въ самомъ дѣлѣ, и Сильвіо и Сальери принадлежатъ къ категоріи людей незаурядныхъ, гордыхъ, надѣленныхъ пламеннымъ темпераментомъ, сильными страстями, надъ которыми царствуетъ властная воля, получающая импульсы для себя со стороны одной какой-нибудь доминирующей страсти — въ данномъ случаѣ, жажды славы. Эта-то страсть и служитъ тѣмъ центральнымъ пунктомъ, откуда властной волей направляются во всѣ стороны гибкіе, но крѣпкіе щупальцы, всюду подбирающіе пищу для нея. Эта же воля властно подавляетъ жажду жизни, столь мощную у этихъ необыкновенныхъ натуръ, требуетъ отказа отъ всего моментнаго во имя повелительницы — славы.

Такъ, Сальери «рано отвергъ праздныя забавы», отвергъ и науки, «музыкѣ чуждыя», отвергъ минутныя наслажденія и даръ познанія, горѣвшій въ его душѣ, и съ усиліемъ, напряженіемъ и постоянствомъ стремился къ совершенству, дабы небесными мелодіями услаждать людей. Но не музыка сама по себѣ толкала его на самосожиганіе, не безвозмезднымъ представителемъ чистаго служенія богинѣ искусства хотѣлось ему быть — онъ стремился къ наградѣ земной, слишкомъ земной. Слава — вотъ чего онъ добывался; всеобщее признаніе, — быть кумиромъ для всѣхъ, — вотъ что грезилось ему въ жизни. Свой даръ онъ отдалъ времени и терпѣнію на проценты, съ неустаннымъ самообладаніемъ онъ ждалъ возрастанія своихъ капиталовъ до тѣхъ размѣровъ, когда слава его будетъ гремѣть среди… презираемой имъ толпы.

Преданный этой единой идеѣ славы, по-своему стремящійся къ тому, чтобы первенствовать между людьми, онъ болѣзненно зорко слѣдитъ за тѣмъ, чтобы не появилась восходящая звѣзда на горизонтѣ музыкальнаго міра и не затмила его слабѣющихъ лучей рѣзвящимся снопомъ ослѣпляющаго смѣта. Долгіе годы онъ носитъ съ собой послѣдній даръ Изоры, ждетъ обиды жгучей, — той обиды, которая не можетъ остаться неотомщенной. Онъ ждетъ такой обиды, месть за которую стоить цѣлой жизни, Сальери «не трусь, не любитъ жизни; онъ часто пировалъ съ врагомъ безпечнымъ за одной трапезой, но никогда на шопотъ искушенія не преклонился онъ». Онъ ждалъ… и дождался обиды, нанесенной ему самимъ Небомъ. Она стряслась въ образѣ безпечнаго гуляки — безумнаго Моцарта, который однимъ своимъ существованіемъ отрицаетъ всего его, всѣ его идеалы и пути, ведущіе къ нимъ.

Что такое мимолетное оскорбленіе? Ему та же цѣна, что мимолетнымъ наслажденіямъ, минутнымъ радостямъ, которыми онъ такъ часто пренебрегалъ. Другое дѣло обида, которая сочится безпрестанно, каждый мигъ, какъ жгучій ядъ изъ бездоннаго источника отравы.

Моцартъ ни на одно мгновеніе не оставляетъ его въ покоѣ; отравляетъ его безсонныя ночи, помрачаетъ засіявшую было ему славу, помрачаетъ и будетъ помрачать до тѣхъ поръ, пока будетъ существовать.

Тутъ мыслимо только или-или: или Moцартъ, или Сальери вмѣстѣ они немыслимы. О, Сальери не зналъ зависти «ниже, когда Пиччини плѣнить умѣлъ слухъ дикихъ Парижанъ, ниже когда услышалъ въ первый разъ (онъ) Ифигеніи печальны звуки…»

Можетъ, и тѣмъ жрецамъ не даромь давалось оно искусство. У ногъ теперь: «когда священный даръ, когда священный геній — не въ награду любви горящей, самоотверженія, трудовъ, усердія, моленій посланъ, а озаряетъ голому безумца, гуляки празднаго», когда Моцартъ однимь своимъ бытіемъ отрицаетъ его, какъ типъ, какъ натуру, теперь «онъ завидуетъ, глубоко мучительно завидуетъ».

Такъ вотъ гдѣ главная причина мучительной трагедіи Сальери! Она скрывается не столько въ померкшей славѣ, не столько въ томъ, что его затмили, сколько въ томъ, что именно Моцартъ, этотъ гуляка праздный принесъ эти райскія пѣсни. Тугъ глубокая, первопричинная, органическая ненависть типа къ типу, раба къ господину. Она таится гдѣ-то глубоко, въ тайникахъ душевныхъ, и, питаемый ею, онъ мучительно ищетъ фикцій, которыя могли бы ее оправдать, укатается за первопопавшуюся, чтобы нанести ударь своему смертельному врагу.

Таковъ Сальери.

Но обратимся теперь къ Сильвіо. Мы не знаемъ, какъ онъ жилъ прежде, чѣмъ появился на горизонтѣ полковой жизни. Мы застаемъ его въ минуты упоенія славой въ своемъ кругу, въ своемъ маленькомъ мірѣ.

И онъ нее дѣлаетъ преднамѣренно, не отъ полноты душевной и не безкорыстно. Онъ дерется или участвуетъ въ дуэляхъ, перепиваетъ Бурцева, воспѣтаго Денисомъ Давыдовымъ, срываетъ первые плоды невинной юности не потому, что этого требуетъ его безшабашная натура, не укладывающаяся въ рамки обычной жизни, а потому, что нее это считалось въ его средѣ могучимъ средствомъ покорять сердца окружавшей его молодежи. И онъ зорко слѣдить за тѣмъ, чтобы кто-нибудь не затмилъ его славы, не похитилъ у него права первенства.

И вотъ на его горизонтѣ появляется личность, однимъ своимъ существованіемъ, легкимъ, изящно-беззаботнымъ, отвергающая его какъ типъ, какъ индивидуальность.

Подобно Моцарту, лишенный чувства зависти соперникъ Сильвіо готовь съ нимъ сблизиться, вмѣстѣ съ нимъ дѣлить власть надъ умами, но Сильвіо не признаетъ власти, кромѣ единодержавной. Вотъ почему онъ злится, сгораетъ ненавистью и пытается оскорбить, унизить своего врага. И Сильвіо, подобно Сальери, носитъ въ своей душѣ ядъ отравленія, жгучую обиду, нанесенную ему однимъ бытіемъ графа; лелѣетъ мечту, какъ бы жесточе отомстить источнику обиды. Казалось, онъ могъ бы смыть ее кровью, переселиться въ иную среду и снова первенствовать, но онъ бережетъ ударъ для болѣе удобнаго момента, когда местью сумѣетъ насладиться полностью. Онъ готовить свой ядъ въ теченіе долгихъ лѣтъ, упражняется въ стрѣльбѣ, дабы вѣрнѣе сразить похитители его славы

И онъ, подобно Сальери, имѣлъ случаи въ жизни, когда, казалось, «грянула на него злѣйшая обида». Но на «шопотъ искушенія не преклонился онъ», — онъ бережетъ свой ударъ для того, кто своей безпечностью, невозмутимымъ хладнокровіемъ и божественнымъ весельемъ отрицаетъ его цѣликомъ.

И здѣсь мы усматриваемъ тотъ-же основной психологическій мотивъ, ту же коренную, органическую ненависть, которую питаетъ рабъ къ господину, человѣкъ мрачнаго душевнаго склада, которому все въ жизни достается горестно и трудно, — къ человѣку, радостно и беззаботно принимающему жизнь.

Правда, въ душѣ Сильвіо явственно звучитъ мотивъ совѣсти, который такъ искусно заглушается Сальери различнаго рода фикціями. Правда, что этотъ мотивъ опредѣляеть благополучный финалъ «Выстрѣла», но все же по основнымъ элементамъ своего душевнаго склада Сильвіо вполнѣ тождествененъ Сальери.

Родственны между собой и ихъ соперники: — молодой графъ и Моцартъ. Оба они принадлежатъ къ галлереѣ тѣхъ божественно легкомысленныхъ повѣсъ, на сторонѣ которыхъ, какъ мы указали выше, всѣ симпатіи Пушкина.

Многоликіе, они относятся къ жизни безъ того тяжелаго напряженія, которое такъ характерно для ихъ противниковъ.

Жизнь для нихъ не загадка, требующая для своего разрѣшенія затворничества и тяжелой сосредоточенности: легко и беззаботно, въ каждый данный моментъ, она разрѣшается ими дѣйственно.

Многокрасочная, она плѣняетъ ихъ открытые взоры, ударяетъ по струнамъ, звучащимъ въ ихъ душѣ, по всѣмъ разомъ или по одиночкѣ, исторгая мелодіи разнообразныя, какъ она сама, причудливыя, какъ тѣни, играющія лѣтомъ въ лѣсу рано-ли утромъ на разсвѣтѣ, въ знойный-ли полдень или въ тихій вечеръ на закатѣ.

Оба они не умѣютъ распредѣлять явленія по категоріямъ добра и зла, эстетическаго и не эстетическаго: — для нихъ все законно, все имѣетъ свою неотъемлемую прелесть.

V.

Гробовщикъ.

Мы видѣли, что "Выстрѣлъ, " по замыслу, по обрисовкѣ типовъ, по основной идеѣ и даже по нѣкоторымъ деталямъ техническаго свойства, весьма близокъ двумъ «маленькимъ» трагедіямъ — «Моцартъ и Сальери» и «Скупому рыцарю.» Мы пытались доказать, что въ лицѣ Сильвіо имѣемъ дѣло съ той же трагической душой, что у Сальери и стараго барона, помѣщенной только въ иную обстановку, въ иную среду, а потому съ перваго взгляда кажущуюся намъ совершенно иной. Вѣдь Сильвіо безусловно личность сильная, съ кипучими страстями, съ могучей волей и незауряднымъ умомъ — словомъ, личность вполнѣ годная для героя трагедіи. Пушкинъ, творя его, несомнѣнно, пребывалъ въ настроеніи художника-трагика: и эта высокая температура творчества и взволнованность мѣшали просто подойти къ прозаическому, по обстановкѣ, сюжету. Вотъ почему Сильвіо кажется намъ, между прочимъ, нѣсколько мелодраматичнымъ, облеченнымъ какой-то странной таинственностью. Здѣсь какъ бы несоотвѣтствіе между прозаической формой, годной для картинъ бытовыхъ, и трагическимъ содержаніемъ. «Выстрѣлъ» писанъ на той же творческой высотѣ, на какой Пушкинъ творилъ свои трагедіи. Здѣсь, во всякомъ случаѣ, нѣтъ и тѣни того «лукавства ума», которое угодно большинству толкователей Пушкина усматривать во всѣхъ повѣстяхъ Бѣлкина, не исключая и «Выстрѣла». Здѣсь художникъ исключительно серьезенъ.

Но «Гробовщикъ» разсказъ шуточный. Сотворенный на томъ же фонѣ смерти и разложенія, на которомъ созданы вся трагедія «Пира во время чумы» и трагическій финалъ «Каменнаго Гостя», имѣя съ ними много общаго въ отдѣльныхъ деталяхъ, «Гробовщикъ» — воплощеніе беззаботнаго веселья, самаго добродушнаго юмора.

Здѣсь художникъ не боится пугающихъ призраковъ замогильныхъ тѣней, — освобождаетъ себя милымъ смѣхомъ, отдѣлывается отъ нихъ веселой шуткой.

Въ «Пирѣ» страхъ смерти усиливается всего больше отъ того, что его пытаются изгнать ужаснымъ весельемъ, сулящимъ недолгое забвеніе. Раздаются «шутки, повѣсти смѣшныя, отвѣты острые и замѣчанія, столь ѣдкія въ ихъ важности забавной», слышится звонъ рюмокъ, восклицанія, вакхическія пѣсни, рожденныя «за чашею кипящей» въ пиру разврата, бокалы «пѣнятъ дружно»; здѣсь «дѣвы-розы пьютъ дыханье»; здѣсь будто не страшна могилы тьма; и «не смущаетъ ея призванье…» Для мятущагося я нѣтъ другого исхода, какъ уйти отъ себя, предаться забвенью, въ вакханаліи топя страшные призраки смерти.

Вѣдь весь ужасъ чумы во внезапности, въ неожиданности, въ томъ, что она отравляетъ настоящій моментъ, нашептывая каждой индивидуальности о грозящей ей гибели. Вотъ почему надо уничтожить это самое чувство индивидуальнаго, растворить его въ необузданныхъ оргіяхъ. Но сквозь щели запертаго дома врываются грозные звуки похороннаго марша и стукъ колесъ огромной телѣги, наполненной мертвыми тѣлами; звуки перевоплощаются въ ужасныя тѣни, — онѣ лепечутъ ужасныя, невѣдомыя рѣчи, и слова ихъ врываются въ веселыя пѣсни пирующихъ: — и въ жалобныхъ стонахъ задумчивой Мери, и въ буйныхъ выкрикахъ бойкой Луизы, и въ вольныхъ напѣвахъ молодого повѣсы, и въ звонѣ рюмокъ и восклицаніяхъ — всюду и во всемъ слышится ужасный зовъ «чернаго бѣлоглазаго демона».

Но вотъ предъ вами тотъ же кладбищенскій фонъ смерти и разложенія. Всю жизнь свою гробовщикъ проводитъ съ мертвецами; всѣ краски жизни слиты для него въ одинъ черный траурный цвѣтъ; вся музыка, что она издаетъ, воплощена для него въ однообразный стукъ колесъ похоронной телѣги, которую онъ самъ возитъ по городу. Онъ сроднился съ этими замогильными тѣнями, сроднился съ ними больше, чѣмъ съ живыми, съ которыми онъ всегда угрюмъ. Онѣ его "Kundleute, " на нихъ онъ строитъ все свое благополучіе… въ жизни.

И вмѣсто страха, можетъ быть, радость по поводу смерти, во всякомъ случаѣ спокойное будничное отношеніе. «Привычка свыше намъ дана». Вотъ почему все, «что гибелью грозитъ», — для него обычное явленіе и не таитъ въ себѣ ни неизъяснимыхъ наслажденій, ни грозныхъ ужасовъ разложенія. Ему чужда лирика разрушенія: онъ не знаетъ ни «упоенія въ бою и бездны мрачной на краю» или въ дуновеніи чумы. Чуждъ ему и страхъ: онъ просто тупо равнодушенъ. И гробовщикъ по своему пируетъ, но не страхъ свой онъ топитъ въ пивѣ и не забвенія онъ ищетъ въ полушампанскомъ, а дѣлаетъ пріятное одолженіе своему сосѣду, хоть онъ и бусурманъ.

И Луиза изъ Пира, которая тамъ слышитъ «ужасный зовъ чернаго бѣлоглазаго демона», воплотилась здѣсь въ добрую сорокалѣтнюю подругу нѣмца Шульца со свѣжимъ, какъ моложавый огурецъ, лицомъ и съ двойнымъ, расплывшимся отъ пива, подбородкомъ.