Три года в Сибири и Амурской стране — ДО

Front matter

ТРИ ГОДА ВЪ СИБИРИ и АМУРСКОЙ СТРАНѢ.

Статья первая.

I. Тюмень. — Тюкала и Барабинская степь. — Волостные писаря и становые. — Сибирскіе бродяги. — Переправа. — Крестьянскія женщины. — Томскъ и Красноярскъ. — Тайга. — Нижнеудинскъ и Иркутскъ. — Омули. — Байкалъ. — Буряты. — Чита. — Плаваніе по Ингодѣ.

I. Шелъ удаленькій

Въ путь-дороженьку;

Застигала его ночка темна

Въ сыромъ бору, подъ сосенкою.

Гдѣ жь мнѣ ноченьку ночевать будетъ?

Гдѣ осенню коротать будетъ?

Заночую ли, молодецъ, во темномъ лѣсу,

Что подъ этой ли подъ сосенкой.

Ты не дуй-ка, не дуй съ горъ, погодушка,

Не шуми-ка, ты, зелена дубравушка,

Не качай-ка, ты, зелену сосну,

Не мѣшай-ка мнѣ думу думати!

Ужь я думаю, да подумаю,

Припаду къ землѣ, да послушаю —

Ужь не стонетъ ли мать-сыра-земля,

Не кукуетъ ли гдѣ кукушечка.

Не горюетъ гдѣ горюшечка,

Не поплачетъ ли родна матушка,

Не потужетъ ли родный батюшка,

Не взрыдаетъ ли молода жена,

Не вспомянутъ ли други прежніе,

Сотоварищи службы ратныя.

II. Взрявкалъ медвѣдь на Гурьевскомъ

Затопали кони на Соймановскомъ.

Стой прямо, гляди браво,

Гребкомъ дѣлай хорошо,

Чтобъ нарядчики на насъ

Не косили своихъ глазъ,

Не грозили бъ намъ рукой,

Не стращали бы лозой.

Чтобы наши господа,

Командиры пристава,

Все въ порядкѣ бы нашли,

Посмотрѣли бъ, да ушли.

Степь окончилась. Затемнѣли лѣса. Мы подъѣзжали къ Томску. Съ каждой верстой попутчики мои обновлялись надеждой увидать родимый городъ, гдѣ ждали ихъ подруги и дѣти. Счастливы тѣ путешественники, которыхъ ждетъ подобная встрѣча. Въ долгихъ моихъ странствованіяхъ по свѣту, ничто не приносило такого удовольствія, какъ симпатичное слово… немного ласки дорожному человѣку и онъ покуда счастливъ! Но Томскъ показался. Городъ довольно великъ для края… есть много хорошихъ каменныхъ домовъ. Я заѣхалъ въ гостиницу, распростившись съ добрыми попутчиками. Гостиница была на петербургскую руку… тѣ же цѣны, тотъ же буфетный каталогъ. Несмотря на это, мнѣ подали разогрѣтый супъ, въ которомъ, кромѣ мухи, не было никакой зелени.

Нумера большею частію были пусты. Золотопромышленники, ихъ прикащики и довѣренные были всѣ въ тайгѣ (на пріискахъ). Самый городъ представлялъ полное отсутствіе публичной жизни. Сосѣдъ мой по нумеру, отставной золотопромышленный прикащикъ, не замедлилъ познакомиться со мною и тутъ же объявилъ, что его способъ закалки стали — наилучшій изъ всѣхъ извѣстныхъ, и что онъ держитъ его пока въ секретѣ. При этомъ объявилъ мнѣ, что казенные заводы отстали отъ нѣкоторыхъ частныхъ по причинѣ малой заработной платы и отсутствія горной и механической школъ въ Екатеринбургѣ. «Здѣсь въ главной кузницѣ Сибири — въ Екатеринбургѣ, долженъ быть горный институтъ и на другихъ началахъ (прибавилъ онъ), чтобы ученики вмѣстѣ съ теоріею занимались мастерствомъ, дабы впослѣдствіи работники не могли ихъ обманывать».

— Я съ вами согласенъ и умываю руки, отвѣчалъ я ему, отправляясь бродить по городу.

Есть около города и дачи, гдѣ тѣшится городская знать. Тѣ же шляпки, тѣ же кринолины промелькнули мимо меня на туземной линейкѣ. Томскъ безспорно — лучшій городъ въ Сибири; но найдти въ немъ что нибудь особенное рѣшительно невозможно. Всякій, кто и не былъ тамъ, съ разу можетъ указать: на соборъ, присутственныя мѣста, городской театръ, казармы — словомъ, для все то, изъ чего складываются наши города. Зимой, при съѣздѣ золотопромышленниковъ, говорятъ, городъ принимаетъ праздничный видъ.

Но пора въ путь… Запылила опять дорога; запестрѣли поля, опушенныя неизбѣжнымъ лѣсомъ. Отъ Томска до Красноярска нѣтъ ничего замѣчательнаго на пути, кромѣ дремучихъ лѣсовъ, раздѣленныхъ одною дорогою, и горныхъ хребтовъ. Горы эти становятся все выше и выше и наконецъ исполинскими песчаными холмами окружаютъ равнину, омываемую Енисеемъ. На этой равнинѣ расположенъ Красноярскъ. Городъ этотъ оставилъ во мнѣ пріятное впечатлѣніе. Видъ на рукавъ Енисея, съ ротонды городскаго сада, великолѣпенъ. По быстротѣ эта рѣка, за исключеніемъ своего притока Ангары, считается первою въ Сибири. Садъ хорошо планированъ и имѣетъ довольно тѣни, но всѣ деревья почти исключительно состоятъ изъ одной березы. Это однообразіе растительности напоминаетъ грустный сѣверъ.

Итакъ началась Восточная Сибирь!… Дорога, усыпанная хрящемъ и пескомъ, отрадно для глазъ извивается свѣтлою лентою по зеленымъ холмамъ горныхъ хребтовъ. Мосты, сложенные изъ гигантскихъ бревенъ, вездѣ въ исправности. Тутъ нельзя не вспомнить о нашей, хоть бы, рязанско-астраханской дорогѣ, которая только тѣмъ и отличается отъ крымскихъ грязей, что имѣетъ обратное дѣйствіе на своихъ паціентовъ. Земледѣльческая промышленность Красноярской, или, вѣрнѣе, Енисейской губерніи сосредоточивается вся въ минусинскомъ округѣ, который, сверхъ того, славится своими нетронутыми минеральными богатствами. Тамъ, между прочимъ, недавно открыты огромные пласты графита. Енисей раздѣляетъ минусинскій край на двѣ половины и способствуетъ удобному вывозу пшеницы нетолько до Енисейска, который безъ нея давно бы пересталъ существовать, но и далѣе. Жители-крестьяне живутъ зажиточнѣе прочихъ своихъ сибирскихъ собратій. Южное положеніе края (на линіи) и роскошныя долины позволяютъ называть его сибирскою Швейцаріей). Во всѣ послѣдующіе три года, ни объ одной странѣ не отзывались при мнѣ съ такимъ увлеченіемъ, какъ о «Минусѣ»: «Пріѣду домой, возьму жену, дѣтей и уѣду навсегда въ Минусу», говорили мнѣ не разъ люди, изъѣздившіе всю Сибирь.

— Что это, тайга, что ли? спросилъ я ямщика, приближаясь къ темнымъ лѣсамъ.

— Нѣтъ, баринъ; простая дуброва… Тайга впереди.

Наконецъ мы коснулись этой тайги. Дикіе звѣри и инородцы — единственные обитатели этихъ угрюмыхъ мѣстъ; и только одно присутствіе станцій развлекаетъ путешественника. Крестьяне рѣдко заходятъ въ глубь этихъ лѣсовъ далѣе двадцати верстъ отъ дороги. Подъ словомъ «тайга» здѣсь разумѣтотъ неизмѣримое пространство, обросшее непроницаемымъ лѣсомъ, неудобное для населенія, но каменистому грунту, непроходимымъ болотамъ и горнымъ хребтамъ. Тайга эта къ сѣверу доходитъ до предѣловъ Ледовитаго Океана, гдѣ, постепенно измѣняя свой характеръ, оканчивается тундрами. Дикіе звѣри наполняютъ эти мрачныя пустыни. Медвѣди здѣсь ходятъ «артелями»; а пушные звѣри, чѣмъ далѣе къ сѣверо-востоку, тѣмъ становятся роскошнѣе. Настоящіе звѣровщики (охотники) — тунгусы и каргазы. Когда вы послѣдуете за инородцемъ въ тайгу, тогда только увидите, что полудикарь вошелъ въ свою сферу.

Въ дремучемъ лѣсу, среди глухой тишины, въ полумракѣ, онъ поведетъ васъ по едва замѣтной тропинкѣ, а когда и она исчезнетъ, по какому нибудь изсохшему руслу горной рѣчки и никогда въ обратный путь не заблудится. Но вотъ вы замѣчаете, что странный разрѣзъ глазъ его принимаетъ еще болѣе неестественную форму. Вы стараетесь узнать причину — «здѣсь прошла козуля» (коза), угрюмо отвѣчаетъ онъ вамъ. Напрасно напрягаете зрѣніе: вы ничего не замѣтите. По маленькимъ опрокинутымъ остроконечными копытцами козы камешкамъ тунгусъ открываетъ ея слѣды. Углубляясь далѣе въ чащу, онъ по обкусаннымъ листьямъ, для насъ совершенно незамѣтнымъ, узнаетъ, какого роста и величины пробѣжала здѣсь лось и если захочетъ, то непремѣнно ее выслѣдитъ. Меткость его выстрѣла достойна удивленія. Дѣйствуя тяжелою винтовкой, приспособленною къ сошкамъ, онъ иначе не стрѣляетъ въ бѣлку, какъ въ голову, чтобы не попортить мѣха. Идете съ нимъ далѣе, углубляясь все болѣе въ лѣсную пучину, вы близь солончака, садитесь съ нимъ, въ ожиданіи прихода козъ, которыя любятъ лакомиться соленой травой. Отъ жажды и комаровъ вы закуриваете трубку, но тунгусъ не даетъ вамъ долго курить — «коза далеко чуетъ табачный дымъ», вы слышите отъ него и съ досадой кладете трубку. Вдругъ среди невозмутимой тишины дебри, слышите вы отдалённые мѣрные удары палочкой по пустому пню; вы спрашиваете товарища, и онъ едва отвѣчаетъ вамъ, что «это балшой мохнатый мышка» выгоняетъ изъ дупла муравьевъ (рѣчь идетъ о медвѣдѣ); «теперь онъ дуритъ и собаки съ нами нѣтъ, а то бы мы пошли на него», говоритъ онъ и вмѣстѣ съ этимъ, запустивъ конецъ указательнаго пальца въ рогъ, вынимаетъ его потомъ и ставитъ на воздухъ: та сторона, которая засвѣжѣетъ, покажетъ ему теченіе незамѣтнаго вѣтерка, сообразуясь съ которымъ, онъ берегъ новое направленіе, чтобы миновать чуткаго звѣря.

Вотъ и Нижнеудинскъ — городъ, замѣчательный развѣ только тѣмъ, что туда заходятъ изъ тайги медвѣди. На первомъ станкѣ отъ этого города на разсвѣтѣ, при перемѣнѣ лошадей, я зашелъ въ комнату и полусонный едва не наступилъ на спящаго человѣка; на другой сторонѣ комнаты лежать также одинъ господинъ. Появленіе мое ихъ разбудило; они, какъ бы сговорясь, встали и встряхнули бараньи тулупы, на которыхъ покоились. Когда они вышли въ сѣни умываться, я заглянулъ въ ихъ подорожную, раскинутую рядомъ съ моею на книгѣ; оказалось, что эти старики были польскіе изгнанники тридцатаго года, возвращавшіеся на казенный счетъ на родину. Изъ разговоровъ съ ними, я узнать, что сѣдые несчастливцы, успѣвшіе состариться въ ссылкѣ, ѣхали безъ особенной радости на родину, гдѣ ожидало ихъ новое поколѣніе.

Но лѣса стали рѣдѣть — мы подвигаемся къ Иркутску. Поёмные луга, окаймляющіе Ангару, стали шире, деревни чаще… мы подъѣхали къ городскому перевозу. Красиво раскинутый на всхолмленномъ берегу Ангары, противъ впаденія въ нее Иркута, выглядывалъ изъ-за утренняго тумана Иркутскъ. Мы въѣхали на паромъ-самолётъ. Посредствомъ каната, перекинутаго чрезъ нѣсколько лодокъ и укрѣпленнаго на противоположномъ берегу, этотъ самолётъ, повинуясь напору воды, съ помощію одного только руля описываетъ дугу чрезъ всю ширину рѣки, и переправа въ двѣ минуты кончена. Я слышалъ, что благодѣтельный паромъ этотъ устроенъ какимъ-то нѣмцемъ. Прежде обыкновенный перевозъ былъ неудобенъ по причинѣ страшной быстроты Ангары. Рѣка эта по красотѣ и быстротѣ водъ своихъ не имѣетъ себѣ соперницъ въ цѣлой имперіи. Отъ Байкала, изъ котораго вытекаетъ, до Иркутска, на протяженіи шестидесяти верстъ, она имѣетъ шестьдесятъ саженъ паденія, чѣмъ и объясняется ея необыкновенная быстрота. Яркозеленый цвѣтъ ея воды, въ стаканѣ имѣетъ цвѣтъ чистаго кристала… вода пріятна на вкусъ и такъ прозрачна, что на нѣсколько саженъ видно дно рѣки. Ниже къ Енисею, по причинѣ гигантскихъ пороговъ, плаваніе по ней небезопасно. Впадая въ Енисей, она долго сохраняетъ свой оригинальный цвѣтъ.

Начался осмотръ Иркутска. Опять нечего сказать въ пользу его особенности; развѣ упомянуть о небольшомъ музеумѣ и библіотекѣ, которые такъ рѣдки въ нашихъ городахъ. Забайкальскій край богатъ лекарственными травами, которыми искусно умѣютъ пользоваться монгольскіе ламы: поэтому многіе находятъ полезнымъ учредить въ Иркутскѣ ботаническое отдѣленіе забайкальской флоры. Но болѣе всего недостаетъ Иркутску — технологической школы. Не прямая ли это причина отсутствія самыхъ необходимыхъ для края фабрикъ? Во время пребыванія моего въ Восточной Сибири, мнѣ приводилось часто слыхать жалобы купцовъ на недостатокъ технологовъ, такъ-что послѣднему изъ нихъ платятъ по двѣ тысячи рублей въ годъ.

Въ Иркутскѣ, какъ и во всемъ Забайкальѣ, воздухъ сухъ и рѣдокъ; но край славится своими минеральными водами. Больше мнѣ сказать объ Иркутскѣ пока нечего… поѣду дальше.

Отъ города до Байкала дорога идетъ близь праваго берега Ангары по всхолмленнымъ подошвамъ утесистыхъ горъ. Ущелья, обросшія вѣковыми соснами и лиственницами, поражаютъ путника дикимъ величіемъ. Когда мы подъѣзжали къ Байкалу, проливной дождь испортилъ красоту вечера, и скоро горные хребты и утесы, угрюмо сторожащіе это одинокое море, одѣлись въ непроницаемый туманъ. Незамѣтно подъѣхали мы къ крыльцу гостиницы, расположенной близь пароходной гавани. Переѣздъ чрезъ Байкалъ не представилъ ничего замѣчательнаго. Цвѣтомъ и вкусомъ вода озера напоминаетъ Ангару. Въ озерѣ водятся тюлени и особая порода рыбъ (въ родѣ большихъ сельдей), извѣстная подъ именемъ омулей. Этотъ омуль для забайкальца то же, что селедка для чухонца. Онъ поглощается въ огромномъ количествѣ и составляетъ особую отрасль промышлености. Крайняя глубина озера не извѣдана: опускали лотъ въ нѣкоторыхъ мѣстахъ на 1,200 саженей и не находили дна… Байкалъ неизмѣримъ, какъ и все въ Сибири неизмѣримо! Въ народѣ существуетъ убѣжденіе, что озеро это ничего не держитъ нечистаго, выбрасывая на берегъ все — отъ утопленника до послѣдней щепки погибшаго судна, оттого и называютъ его Святымъ Моремъ. Пристали мы къ посольской гавани, получившей названіе отъ монастыря, построеннаго на мѣстѣ убіенія московскихъ пословъ, лѣта за 200 назадъ, монголами. Монастырь обнесенъ каменною стѣною, которая отдѣляетъ отъ міра только трехъ монаховъ. Я сѣлъ опять въ повозку, направляясь на областной городъ Читу, откуда по амурской системѣ рѣкъ предстоитъ мнѣ плаваніе до береговъ Тихаго Океана. На другой день мы достигли живописной долины, образуемой отраслями Яблоннаго хребта. Въ глубинѣ долины извилистой лентой бѣжала Селенга, впадающая въ Байкалъ. Живописный переливъ тѣни и солнечнаго свѣта разнообразилъ картину горныхъ уваловъ.

Проѣхали городъ Верхнеудинскъ. Ночью по окраинамъ лѣсовъ горѣли свѣтящіеся червячки. На зарѣ мы въѣхали въ степь, слегка всхолмленную уходящими хребтами; это была обширная Бурятская степь.

Потомки воинственныхъ монголовъ и наслѣдники ихъ степей мирно живутъ въ своихъ улусахъ. Они принялись, отчасти съ успѣхомъ, за земледѣліе; вообще же занимаются скотоводствомъ и звѣринымъ промысломъ. Они усвоили много русскихъ обычаевъ и многіе приняли христіанство. Забайкальскіе буряты, или, прямѣе сказать, монголы, сохранили все уваженіе къ своимъ ламамъ (священникамъ), которые въ то же время ихъ и лечатъ. Ламы большею частію знакомы съ монгольскою и даже тибетскою грамотами. Тайна вертящихся столовъ, замѣняемыхъ здѣсь только скамейками, давнымъ давно имъ извѣстна и нерѣдко способствуетъ къ открытію преступленій. Ихъ нынѣшній Хамба-лама (степень архіерея) есть въ своемъ родѣ ученый человѣкъ, но больше славится своею тучностію, такъ что вѣситъ слишкомъ 15 пудовъ; говорятъ, что на завтракъ ему подаютъ жаренаго барана. Объ апетитѣ монгольскаго первосвященника (Далай-ламы) ничего не могу сказать, потому что, какъ извѣстно, онъ никому не показывается, даже и въ Тибетѣ. Кумирни нашихъ монголовъ составлены изъ бревенчатыхъ юртъ, наподобіе палатки. На первомъ планѣ, въ глубинѣ кумирни, возвышается жертвенникъ, заставленный цѣлымъ легіономъ боговъ; въ одномъ углу кумирни дежатъ религіозныя книги, покрытыя толстымъ слоемъ пыли; въ другомъ валяются мѣдные тазы, мѣдные пустые шары, бубны и прочіе музыкальные атрибуты. Въ минуту религіознаго экстаза, по знаку ламы, эти инструменты начинаютъ издавать одну изъ отвратительнѣйшихъ мелодій. Между этими бурятами есть и такіе, которые исповѣдуютъ шаманскую вѣру, или, лучше сказать, не исповѣдуютъ никакой вѣры. Шаманы, за шарлатанство, преслѣдуются правительствомъ, по еще продолжаютъ владѣть умами своихъ почитателей. Буряты шаманскаго толка замѣчательны оригинальнымъ обращеніемъ съ своими кожаными богами. У нихъ на каждый предметъ есть бурханъ (богъ): бурханъ охоты, бурханъ скотоводства, и. т. д. Боги эти лежатъ въ мѣшкѣ. Когда медвѣдь задеретъ корову, хозяинъ вынимаетъ покровителя скотоводства и принимается его сѣчь. Если корова хорошо отелилась, онъ ставитъ того же бурхана на скамейку, обмазываетъ ему смѣтаною лицо и въ оскаленные зубы втыкаетъ кусокъ бараньяго сала. На могилѣ своихъ покойниковъ буряты втыкаютъ колъ, на верхней оконечности котораго устроенъ цилиндрическій катокъ съ крыльями; на немъ намотана кожа съ написанною молитвою; вѣтеръ приводитъ въ движеніе крылья, катокъ съ молитвой начинаетъ вертѣться и молитва по умершемъ сама собой читается. У бѣдныхъ, для той же цѣли, привязывается къ колу, безъ дальнихъ затѣй, кусокъ исписанной ткани, раздуваемой вѣтромъ; иногда и на юртѣ можно видѣть подобный флюгеръ: «я не хочу молиться (скажетъ бурятъ); я далъ ламѣ пару барановъ и онъ велѣлъ молитвѣ самой читаться» Буряты брѣютъ голову и носятъ косу, задѣваемую за поясъ; халатъ ихъ татарскаго покроя; одежда женщинъ отличается только корольками. Младенцамъ, вмѣсто соски, часто всовываютъ въ ротъ кусокъ бараньяго сала, а между ногъ вкладываютъ скомканную кожу или тряпку, отчего ноги будущаго героя степей принимаютъ дугообразную форму, свойственную всѣмъ народамъ монгольскаго поколѣнія.

Изъ бурятъ многіе служатъ казаками и отличаются бравымъ видомъ и вѣрностью глаза. Кочевья бурятъ раздѣляются на лѣтнія и зимнія. Не могутъ они свыкнуться съ русскою печью, отъ которой угараютъ, и не покидаютъ своихъ юртъ, даже и зимой, несмотря на дымъ, сквозной вѣтеръ и лютые морозы. Кумыса мнѣ у нихъ не приводилось пить, за то пробовалъ ихъ арку (водка), выгоняемую изъ кобыльяго или коровьяго молока; она крѣпка, но непріятно отзывается острою молочною эссенціею. Лѣтомъ у нихъ бываютъ праздники и вокругъ кумирни собираются ихъ жоны и дѣвки въ цвѣтныхъ халатахъ и затѣваютъ пиршество. Нѣкоторыя бурятки привлекательны; дикость ихъ взгляда идетъ къ смуглому лицу. Мужъ можетъ продать свою жену, а жена можетъ бросить мужа, если найдетъ убѣжище въ улусѣ родныхъ. На каждую жену бурятъ долженъ имѣть особенную юрту. Цѣна даурской красавицы невысока: ее можно купить за пять барановъ.

Буряты хорошо выковываютъ стальныя огнивы и прочія желѣзныя вещи для своего обихода, и въ этихъ издѣліяхъ превзошли сибиряковъ. Потребность желѣза такъ велика въ Забайкальѣ и Иркутской губерніи, что одинъ только казенный петровскій заводъ далеко не можетъ удовлетворять мѣстныхъ потребностей, да еще къ несчастію этотъ заводъ выплавляетъ желѣзо и чугунъ плохаго качества. На мѣстѣ приписывается обстоятельство это двумъ главнымъ причинамъ: занятію классныхъ должностей заводскими служителями, связанныхъ между собою круговою порукой, и пристрастной экономіи въ углѣ, нарушающей достоинство выплавляемаго металла. Машины, приготовляемыя на этомъ заводѣ, не отвѣчаютъ своему назначенію, и самый заводъ приноситъ, кажется, только убытокъ. Поговариваютъ объ отдачѣ его въ арендное содержаніе. Разумѣется, въ частныхъ рукахъ онъ скорѣе принесетъ пользу, задѣльная плата возрастетъ и классныя должности достанутся по способностямъ.

Монгольское вліяніе сильно отразилось въ физіономіи и обычаяхъ забайкальца, русскій съ монголомъ живутъ дружно. Въ нѣкоторыхъ караулахъ по линіи наши казаки на вышкахъ держатъ тайкомъ даже монгольскаго бурхана.

— Зачѣмъ ты держишь въ домѣ бурхана? спросите вы его, если вамъ удастся открыть эту диковину.

— Да, что баринъ! Господь, разумѣется, для людей; а для скота бурханъ пользительнѣе — отвѣтитъ казакъ.

Русскіе любятъ говорить съ бурятами по-монгольски, тогда какъ послѣдніе умѣютъ говорить по-русски. Такое сродство двухъ различныхъ племенъ объясняется только временемъ и первоначальными нуждами зашедшаго въ монгольскій міръ русскаго простолюдина. Смѣшеніе монгольской расы съ русскою породило особый типъ, достойный изученія художника. Странно, что наши татары не понимаютъ монгольскаго языка, но могутъ объясняться съ якутами и каргазами, у которыхъ находятъ много родныхъ словъ, изъ чего можно заключить, что якуты и каргазы — обломки татарскаго племени. На скачкахъ, затѣваемыхъ въ деревняхъ, любятъ являться и монголы «братскіе», какъ здѣсь ихъ называютъ, и за неимѣніемъ денегъ, ставятъ на пари самого коня съ полной сбруей. Монголы не только участвуютъ въ почтовой гоньбѣ, но на многихъ станкахъ есть и писаря изъ нихъ; всѣ земскія повинности исполняются ими съ замѣчательнымъ усердіемъ. Но пора обратиться къ Читѣ, куда мы пріѣхали.

Чита, сдѣланная областнымъ городомъ, по мѣсту не можетъ отвѣчать своему назначенію. Ингода, при которой она расположена, какъ горная рѣчка, не можетъ служить для пароходства. Нѣтъ сомнѣнія, что торговля забайкальская современемъ сосредоточится въ Нерчинскѣ, старинномъ воеводскомъ городѣ, расположенномъ на Нерчѣ, въ двухъ верстахъ отъ паденія ея въ Шилку. Городъ этотъ — средоточіе богатѣйшаго въ Сибири нерчинскаго округа; Чита же стоитъ въ захолустьи, и какъ въ ней, такъ и кругомъ ея все бѣдно.

Между тѣмъ, устроивъ плотъ съ каютами изъ лиственичной коры и запасшись всѣмъ необходимымъ, чтобы не питаться дикимъ медомъ и акридами въ пустыни, я въ одно прекрасное іюньское утро, въ сообществѣ четырехъ чиновниковъ-попутчиковъ, взошелъ на плотъ, сопровождаемый своимъ скарбомъ. Скоро собрались всѣ солдаты (восемь человѣкъ), данные намъ въ проводники, и плотъ нашъ, незамѣтно отдѣлившись отъ берега, такъ же незамѣтно поплылъ. Утро было прекрасное; солнце обливало свѣтомъ высокія скалы, нависшія надъ Ингодой, чернѣли только горныя впадины и ущелья. Я притворилъ дверь своей каюты и сѣлъ за столъ у раствореннаго окошка. Каюта моя имѣла пять шаговъ длины и три ширины. Два стула, столъ и кровать украшали мой движущійся кабинетъ. Ни шумъ пароходныхъ колесъ, ни докучный говоръ дорожныхъ собесѣдниковъ не возмущали тишины; плотъ подвигался вмѣстѣ съ теченіемъ воды, безъ шума и качки; до слуха долетали мѣрное щолканье кузнеца, туземной птички, и щебетанье лѣсной ласточки, прерываемыя изрѣдка крикомъ журавля, и все это покрывалось плѣнительнымъ гуломъ горной рѣки. Улыбающіеся увалы (отлогости двухъ смежныхъ горъ) смѣнялись голыми скалами и темными ущельями. Здѣсь природа, одна природа, во всемъ своемъ дикомъ величіи!…

— Что вы дѣлаете, сосѣдъ? спросилъ я попутчика, отдѣленнаго отъ меня стѣною.

— Набиваю папиросы… а вы?

— Я думаю писать — и мы занялись каждый своимъ дѣломъ, въ ожиданіи обѣда.

Я былъ въ счастливомъ настроеніи духа, и было отчего порадоваться: пыльная дорога смѣнилась зеркальною поверхностію рѣки, телега или лучше дорожная пытка — покойной каютой. Во всемъ своемъ безобразіи отразилась въ воспоминаніи моемъ готовая телега у крыльца. Вотъ входитъ ямщикъ: «Лошади готовы»… Съ кислой миной идешь, какъ на закланіе. Вотъ, взгромоздившись на колесницу, обложенный своими пожитками, получилъ первый толчокъ въ бокъ, заскрипѣла поясница, неловко ногамъ, не къ чему прислониться, запрыгали мѣшки и чемоданы; того и гляди, что нибудь да вылетитъ вонъ; кругомъ ни эти не видно, глухая полночь. Чортъ-знаетъ, на чемъ сидитъ ямщикъ и едва сдерживаетъ коней подъ гору. «Господи! чѣмъ все это кончится!» подумаете вы. Но, знаетъ ямщикъ всѣ ямки и рытвины своего станка, не выпадетъ ничто изъ телеги — укладывалъ самъ ямщикъ, исчезнетъ и дорожная скука, съ первымъ станкомъ — тяжело только подниматься въ путь.

— Эй, братцы, возьмемъ на атурку! громко прохрипѣлъ Кольцовъ, и разогналъ мои думы.

Кольцовъ — старый бурлакъ — зналъ свое дѣло. Заскрипѣло рулевое весло, заходили шесты, и плотъ такъ же легко сошелъ съ мели, какъ и попалъ на нее. Входитъ Лапшинскій съ салфеткою въ рукѣ, предвѣстницей обѣда. Лапшинскій — бѣлостокскій мѣщанинъ, долго служилъ въ гарнизонѣ и теперь пожелалъ на Амуръ. За политическую выходку онъ долженъ былъ промѣнять свободу свою на солдатскую неволю. Одѣвался онъ всегда чисто и имѣлъ даже часы. Онъ вызваіся услуживать намъ, ссылаясь на свое безсиліе работать съ другими. Какъ теперь смотрю на этого лысаго старика; рѣчь его была мягка и вкрадчива, въ глазахъ и во всей физіономіи отражалось одно желаніе — угодить. Но какое-то тайное предчувствіе тяготѣло надъ нимъ. «Не вернуться мнѣ домой, сгинею якъ пёсъ на этомъ Амурѣ», говаривалъ онъ часто, когда рѣчь заходила о его родинѣ.

Вотъ подана уха съ пятифунтовой стерлядью, и мы съ сосѣдомъ моимъ, Нор… Ф.... усѣлись за столъ, восхваляя амурскую гостью. За обѣдомъ тѣшилъ насъ Лапшинскій, передразнивая монголовъ и подсмѣиваясь надъ сибирскими обычаями. Обѣдъ заключился послѣобѣденнымъ отдыхомъ, сонъ въ свою очередь смѣнился купаньемъ съ плота. Солнце склонялось къ западу, закипали самовары и солдатскіе чайники, а плотъ все подвигался впередъ. Вотъ заходящіе лучи золотятъ только одну вершину противоположнаго хребта; кудрявые островки, разсѣянные по рѣкѣ, пустили далеко тѣни отъ тальника и дикой акаціи, закричали гагары, журавли, и мы встрѣтили первый вечеръ въ горахъ. Пристали къ берегу, канатомъ подтащили плотъ и причалили за толстый пень. Запылалъ огромный костеръ, вокругъ котораго разсѣлись съ трубками въ зубахъ наши солдаты. Для своего костра мы натаскали сами сухаго валежника. Солдаты варили себѣ кирпичный чай на ужинъ, разсуждая о будущемъ житьѣ-бытьѣ на Амурѣ. Съ восходомъ зари, плотъ нашъ пускался впередъ со спящимъ населеніемъ, не спалъ одинъ рулевой. Плотъ нашъ дѣлалъ отъ утра и до ночи до 70 верстъ. На берегу черезъ 10 или 16 верстъ были расположены казачьи деревушки. Здѣшніе казаки нѣсколько лѣтъ назадъ обращены изъ крестьянъ, приписанныхъ къ нерчинскому заводскому округу. Эта метаморфоза, можетъ быть, сначала и обѣщала полезныя послѣдствія, но теперь сдѣлалось очевидно, что край много чрезъ это потерпѣлъ. Служебныя занятія и начальническій произволъ отняли много рукъ у земледѣлія и сельской промышлености. Но при всемъ этомъ есть одно обстоятельство, которому нужно отдать свою долю правды — казачество одной своей дисциплиной просвѣтило забайкальца, угрюмаго отъ природы и одичавшаго въ этомъ монгольскомъ углу Сибири.

Не доходя трехъ станцій до Нерчинска, въ четырехъ верстахъ отъ берега, въ слободѣ Урургѣ живутъ князья Гантимуровы, предки которыхъ вышли съ 15-ю родами тунгусовъ изъ Китайской Монголіи. Родоначальникъ Гантимуровыхъ, князь, сохранилъ свою почетную власть надъ тунгусами и пользуется ихъ услугами, но въ дѣлахъ суда и податей послѣдніе вѣдаются областнымъ правленіемъ. Въ его слободѣ есть церковь. Сынъ князя обучался въ кадетскомъ корпусѣ и служитъ хорунжимъ въ казачьемъ полку. Въ этихъ мѣстахъ по хребтамъ водятся кабаны, лоси и особая порода оленей, извѣстная на мѣстѣ подъ именемъ изюбря. Этотъ звѣрь славится своими рогами, заключающими въ себѣ кровавую жидкость. Рога эти называются у китайцевъ «пантами» и дорогой цѣной покупаются ими у нашихъ пограничныхъ казаковъ. Эта жидкость употребляется на лекарство въ Китаѣ.

Вотъ мы вступили въ воды Шилки, образуемой соединеніемъ Онона съ Ингодою; полуденныя воды Онона вытекаютъ съ правой стороны изъ Китайской Монголіи. Окрестности этой рѣки прославлены мѣсторожденіемъ перваго монгольскаго хана. Сохранилось у монголовъ преданіе, что когда Чингисханъ въ первый разъ шелъ войною, впереди по Онону плылъ его шаманъ, проповѣдуя, что ханъ покоритъ вселенную. У мѣстныхъ жителей ходитъ молва о зарытыхъ въ хребтахъ монгольскихъ сокровищахъ. Ононъ, соединяясь съ Ингодою, сохраняетъ свой мутный цвѣтъ. Можно принимать его за истинный истокъ Амура. Миновали мы и городъ Нерчинскъ, расположенный на Нерчѣ въ 2-хъ верстахъ отъ впаденія ея въ Шилку. Городъ этотъ — старинное мѣстопребываніе воеводъ — теперь заброшенъ; на обратномъ пути мы поговоримъ объ немъ. Въ 80-ти верстахъ отъ Нерчинска, на правомъ берегу Шилки, близъ селенія Стрѣтенскаго, устраивается гавань при впаденіи горной рѣчки Нуринги. Эта гавань предназначена для амурскихъ пароходовъ; но такъ-какъ тамошніе пароходы должны имѣть цѣль торговую, то удобнѣе бы гавань эту перенести на естественный пунктъ, то-есть на устье Нерчи.

Земледѣліе во всѣхъ этихъ мѣстахъ въ плохомъ состояніи, нигдѣ незамѣтно порядочнаго огорода; жители почти незнакомы съ употребленіемъ овощей и питаются преимущественно однимъ кирпичнымъ чаемъ. Они лѣнивы; говоря о нихъ, я вспомнилъ о нашихъ оренбургскихъ башкирцахъ, съ которыми въ этомъ отношеніи они имѣютъ большое сходство. Извѣстно, что башкирецъ надѣнетъ свой чупанъ, обопрется на заборъ и смотритъ по цѣлымъ днямъ въ степь. Если у него есть пять фунтовъ муки, онъ не работаетъ.

— Что ты завтра будешь ѣсть?

— Завтра Богъ дастъ, отвѣтитъ башкирецъ.

Вотъ и старый шилкинскій заводъ (среброплавильный), со времени открытія карипскихъ золотыхъ пріисковъ оставленный безъ дѣйствія. Что за утесы и хребты отъ Шилки до Бокачей и Куларки!… Какая торжественная перемѣна декорацій: то рядъ подстриженныхъ аллей, восходящій до облаковъ и сбѣгающій до дна долинъ, то исполинскія гранитныя набережныя, увѣнчанныя столѣтними елями; то обнаженные увалы хребтовъ, обрамленные густою зеленью тальника. По крайней мѣрѣ, такъ мнѣ показалось съ плота. Наконецъ, достигли устьстрѣлкинской станицы, гдѣ Аргунъ впала въ Шилку. Чрезъ пять минутъ, обогнувъ утесъ, мы вступили въ воды Амура. На этотъ разъ никто не оспаривалъ имени у великой рѣки, и мы могли вслухъ сказать, что плывемъ по Амуру.

II. Амуръ. — Первая встрѣча съ номадами. — Китайцы у Албазина. — Манегры — дикіе подвластные Китаю; купецъ-маньчжуръ; устье рѣки Зеи и Благовѣщенскъ; маньчжурскіе деревни и ихъ сношенія съ казаками; маньчжурскія красавицы; роскошные лѣса рѣки Бурея и Комары; безконечныя черноземныя поляны; гольды-инородцы. — Устье Сунгары и китайскій лагерь; домъ китайскаго коменданта; угощеніе опіумомъ; опять роскошные лѣса. — Устье Усури. — Предполагаемый городъ Софійскъ. — Гиляки и священный утесъ, обожаемый имя. — Ураганы. — Солдатская служба. — Обожаніе медвѣдя. — Николаевскъ.

Итакъ мы плывемъ по Амуру. Не могу забыть той ночи, когда мы остановили плотъ нашъ на ночлегъ по сосѣдству съ какимъ-то пылающимъ костромъ. Солдаты наши говорили, что это должно быть орочоны. Покуда раскладывали костры, мы втроемъ отправились по направленію огня. Поднявшись на подошву лѣсистой горы, мы подошли къ одинокой юртѣ, изъ звѣриныхъ кожъ. Передъ ея порогомъ пылалъ костеръ и свѣтомъ своимъ обдавалъ верхушки лиственъ и березъ. Звѣровыя собаки, привязанныя за деревья, были едва видны въ высокой травѣ. Въ юртѣ сидѣла старуха и жилами сшивала козлиную куртку, вѣроятно для своего мужа, который спокойно въ другомъ углу курилъ свою ганзу (китайскую трубку). При нашемъ появленіи онъ привсталъ, но мы показали рукой, чтобы онъ сѣлъ на прежнее мѣсто. Нагіе ребятишки, разинувъ рты, глядѣли на насъ во всѣ глаза. Мы дали старику горсть табаку; онъ набилъ ганзу, покурилъ и передалъ женѣ; оба поперемѣнкамъ курили съ видимымъ удовольствіемъ, пощелкивая языкомъ. Это было первое свиданіе съ амурскими номадами. Какое-то грустное чувство обнаруживалось во мнѣ подъ кровомъ этого одинокаго семейства въ пустынныхъ хребтахъ. Орочоны ведутъ жизнь кочевую, лѣтомъ приближаются къ рѣкѣ для рыболовства, а зимой отходятъ въ хребты, для звѣропромышлености. Эти обломки великаго тунгузскаго семейства живутъ въ полудикомъ состояніи… одѣваются въ шкуры звѣрей, по нѣскольку дней проводятъ безъ пищи, не запасая себѣ никакой провизіи. Порохъ и винтовка составляютъ все ихъ богатство. Всѣ они, — замѣчательные стрѣлки. На своихъ берестяныхъ ладьяхъ или вѣткахъ, они приставали къ нашему плоту, съ пойманною свѣжею рыбою… Чего другаго, а рыбы въ Амурѣ много! Орочоны — наши старинные ясачные — имѣютъ довольно дѣятельныя сношенія съ казаками. Погода все время стояла жаркая. Мошки, комары и всякаго рода и вида насѣкомыя носились миріадами надъ Амуромъ; только въ полдневный зной можно было отдохнуть отъ нихъ. Тучами падали они въ воду и, разлагаясь, производили гніеніе, подобно органическимъ животнымъ. Чтобы избавиться отъ удушливаго запаху, мы должны были заставлять рабочихъ отводить эти смрадные оазисы отъ плота. Множество лѣсистыхъ острововъ, разбросанныхъ по Амуру, придавали особенно пустынный характеръ этой величественной рѣкѣ. На первомъ планѣ чернѣетъ лѣсной оазисъ и тѣнь отъ его высокихъ березъ и тальника далеко ложилась на гладкой поверхности водъ; между тѣмъ вечерніе лучи удалившагося за хребетъ солнца золотятъ только одну вершину противоположнаго хребта, остальная часть горы погружена въ густую тѣнь… впереди симѣютъ дальніе утесы, которые, сходясь на горизонтѣ, какъ бы замыкаютъ рѣку, образуя изъ нея пустынный заливъ. Не доѣзжая Албазина, встрѣтили мы китайскую лодку съ дугообразною каютою, покрытою тростниковымъ ковромъ. Плылъ нойонъ (офицеръ) изъ Айгуня, единственнаго китайскаго города на Амурѣ, на рѣку Аргунъ, для снятія оттуда китайскихъ постовъ. Дюжина здоровыхъ маньчжуръ гребла изо всѣхъ силъ, какъ бы хвастаясь передъ нами, и лодка пронеслась мимо плота стрѣлой. Но вотъ на нашей лѣвой сторонѣ Амура показались возвышенія историческаго Албазина. До сихъ поръ земляной валъ, за которымъ отсиживались казаки, еще цѣлъ; огромная, кривая линія правильныхъ четыреугольниковъ, окружающая насыпь, указываетъ на лагерь китайцевъ, въ 1685 году взявшихъ крѣпость. Нельзя было устоять храбрымъ казакамъ… У китайцевъ была грозная артиллерія; сверхъ того, на каждаго казака приходилось по 30 непріятелей. Исторія записала ихъ геройское сопротивленіе, а китайцы почтили ихъ уваженіемъ, что видно изъ того что всѣхъ уцѣлѣвшихъ казаковъ отвели въ Пекинъ и позволили имъ жить по своимъ обычаямъ. Между тѣмъ плотъ нашъ пристать къ земляному валу, правѣе котораго, подъ уклономъ возвышенія, строятся избы и церковь для новыхъ переселенцевъ. Часть станицы уже отстроена и въ ней живутъ. По преданію, валъ албазинскій сдѣланъ гораздо ранѣе появленія казаковъ на Амурѣ; здѣсь жили какіе-то мунгальскіе князья (мунгалъ или монголъ — одно и то же у нашихъ пограничныхъ казаковъ). Съ древняго вала мы долго любовались необозримыми полянами, покрытыми высокою травою. Онѣ такъ возвышены надъ уровнемъ воды, что никакое наводненіе не можетъ повредить имъ. Земля во многихъ мѣстахъ представляетъ довольно толстый слой чернозема. Казаки-переселенцы отыскали много ключей и родниковъ вокругъ своей станицы. Послѣднее обстоятельство весьма важно для всякаго поселенія, даже и на берегахъ большой рѣки; что же будетъ, если деревня или городъ стоятъ при какой нибудь лужѣ, да лишены колодцевъ и ключей? А будетъ то, что теперь есть съ Казанью. Всѣмъ извѣстно, что Казань, за семь верстъ удаленная отъ Волги, со дня основанія своего, пьетъ гнилую воду, которую, при таяніи снѣговъ, даже къ носу поднести нельзя. Озеро Кабанъ, изъ котораго весь городъ пользуется водой, очищается одинъ разъ въ году — въ половодье; сверхъ того, съ татарской части города, расположенной съ двухъ сторона, озера, стекаетъ въ это казанское водохранилище всякое неприличіе. А Казань слыветъ еще третьею столицею! Но обратимся къ чистымъ родникамъ дѣвственныхъ пустынь, почерпнемъ изъ нихъ стаканъ кристальной влаги и выпьемъ за здравіе благодѣтельной природы, неиспорченной людьми. Ниже Албазина стали показываться на своихъ вѣткахъ или оморочахь манегры — дикари, подвластные Китаю. Они приставали къ нашему плоту и между нами тотчасъ же заводился торгъ. Они продавали намъ свѣжую рыбу. Замѣчательно, что дѣти ихъ до десятилѣтняго возраста не носятъ никакой одежды, отчего кожа этихъ двуногихъ звѣрковъ имѣетъ цвѣтъ печенаго яблока. Манегры брѣютъ голову, оставляя только по китайскому обычаю косу. Въ этомъ случаѣ наши орочоны имѣютъ передъ ними большое преимущество… волосы послѣднихъ длинными черными прядями падаютъ на полуобнаженныя плеча. Но оба эти племени отличаются непропорціонально-малыми размѣрами лица, вѣроятно отъ недородной жизни. Смотря на нихъ, нельзя было не вспомнить бѣднаго бѣлорусскаго или литовскаго крестьянина. Нужно употребить, по крайней мѣрѣ, полдюжины этихъ циклоновъ, чтобы слить въ какую нибудь форму нашего великороссійскаго, краснопадкаго дворника. Не доѣзжая ста верстъ до устраиваемаго города Благовѣщенска, мы, близь мѣста своего ночлега, замѣтили два сарая, въ которыхъ жили манегры. Мы не замедлили отправиться туда и нашли тамъ совершенно неожиданное зрѣлище. Посреди цѣлой компаніи туземцевъ-манегровъ, поджавши ноги на полу, сидѣлъ айгунскій купецъ-маньчжуръ. Вокругъ него въ ящикахъ былъ разложенъ товаръ, заключавшійся изъ рису, разныхъ сортовъ бобовъ, стручковаго перцу, саги, гречневой муки и неизбѣжнаго ханчина (китайской рисовой водки); при этомъ въ особенныхъ ящичкахъ лежали разныя китайскія бездѣлушки, какъ-то: бумажные вѣера съ чудовищными изображеніями, столовые ножи въ футлярахъ съ двумя извѣстными палочками, грубыя картины, дышащія полдневнымъ любострастіемъ обитателей поднебесной имперіи, ганзы (трубки) и между прочимъ искусно засушенныя тропическіе цвѣты. Купецъ этотъ пріѣхалъ къ манеграмъ сбывать свой товаръ на соболя, бѣлку и панты (рога изюбря). Намъ ничего не удалось купить у него, по безстыдной его жадности къ серебру: за пять горстей пшена онъ требовалъ серебряную монету. Однакоже, вслѣдъ за нами и онъ появился на нашемъ плоту, сопровождаемый толпой маневровъ. Начался снова торгъ. Я выбралъ пачку засушеныхъ цвѣтовъ и на его ладонь, подставленную къ моему носу, сталъ выкладывать четвертаки поодиначкѣ, соблюдая при этомъ благоразумную постепенность; но маньчжуръ изнемогалъ отъ нетерпѣнія — глаза его сверкали, носъ, уши и щетинистые усы дергали по разнымъ направленіямъ; губы его, не выпуская дымящейся ганзы, дрожали какъ въ лихорадкѣ, и всю эту игру физіономіи сопровождалъ онъ хриплымъ звукомъ ко… ко… ко… ко… и не отнималъ ладони. Тогда я, придержавъ одной рукой его кисть, другою наклонилъ его ладонь и выложенныя монеты посыпались на столъ, къ крайнему неудовольствію купца. Въ то время, какъ я укладывалъ четвертаки въ кошелекъ, одно обстоятельство дало дѣлу совершенно другой оборотъ: изъ его синей курмы показались иглы измѣнницы вилки, похищенной имъ съ ловкостью опытнаго вора. Но интересовало ли его назначеніе этого неизвѣстнаго для него орудія, или просто она. хотѣлъ вознаградить потерянное время — не знаю, но только когда одинъ изъ солдатъ отобралъ отъ него вилку и обыскалъ его карманы, онъ хранилъ молчаніе. Сквозь смѣхъ мы старались пристыдить его при свидѣтеляхъ манеграхъ, которые тоже улыбались. Онъ медленно прошелся по плоту и потомъ, подойдя къ своей лодкѣ, причаленной за плотъ, быстро вскочилх въ нее и еще быстрее оттолкнулся весломъ. Когда лодка отошла на саженное разстояніе, онъ неистово принялся кричать что-то скороговоркою и долго его гортанные звуки отдавались по рѣкѣ, погруженной въ ночную тѣнь. На другой день онъ не постыдился, впрочемъ, явиться къ нашему плоту и, держась въ лодкѣ на нѣкоторомъ разстояніи отъ плота, предлагалъ намъ купить у него рыбу, пойманную въ эту ночь манеграми.