История из-за г-жи Свечиной

ИСТОРИЯ ИЗ-ЗА г-жи СВЕЧИНОЙ1

Никто более нас не радовался блестящему успеху «Русского вестника» и никто более нас не желает, чтобы успех этот продолжался и возрастал2. Еще не так далеко время, когда подобных чувств не питал у нас один журнал к другому; замена прежней завистливости доброжелательством составляет в нашей литературе факт довольно новый, и, сколько мы помним, перед публикою еще не излагались причины, которым надобно его приписывать, — по крайней мере, не излагались во всей полноте. Дело произошло оттого, что расширился круг предметов литературного обсуждения. Журналам и писателям, занятым серьезными вопросами, не остается времени предаваться потехам самолюбия, которые почти одни оставались для них прежде. С расширением содержания журналов изменилось и их отношение к публике, даже с материальной стороны. Прежде, когда в нашей журналистике не было ровно ничего интересного для общества, круг читателей оставался один и тот же: литература была счастлива уже и тем, что сохраняли к ней внимание люди, привлеченные к чтению в предшествовавшее время, в эпоху Гоголя и Белинского; расширить круг интересующихся ею она не могла по ничтожности, какой подверглась в годы, следовавшие за кончиной Белинского. Говоря коммерческим языком, общий рынок не расширялся, и успех одного журнала мог увеличиваться только на счет другого. В последние годы стало не то: число людей, интересующихся журналами, постоянно возрастает, — конечно, не в такой быстрой пропорции, как, может быть, полагают панегиристы настоящего, но все-таки возрастает настолько, что (круг читателей того или другого журнала увеличивается не на счет других журналов. Итак, у журналов теперь No материальных интересах нет причин к враждебности, — напротив, даже с коммерческой стороны каждый сколько-нибудь поддерживаемый публикою журнал имеет причину радоваться успехам другого журнала: успехи одного журнала расширяют общее число читателей, то есть подготовляют новых читателей и для других. Еще важнее другое обстоятельство: главнейшие из затруднении, с которыми должна бороться наша литература, одинаковы для всех журналов: возрастают или уменьшаются для всех, возрастая или уменьшаясь для одного какого бы то ни было; так что каждый журнал, борясь против них, оказывает прямую услугу всем другим. Прежде этого не было. Не то, чтобы прежде не существовали затруднения, существующие теперь, — напротив, они были несравненно больше, чем теперь; но самая чрезмерность их изолировала журналы по отношению к ним. Препятствия простирались до того, что получали уже характер личных отношений, так что у каждого журнала были свои частные затруднения, еще чувствительнейшие препятствий, общих всей литературе; успехи или неудачи одного журнала в этих мелочных делах не имели никакого влияния на судьбу других журналов. Теперь и в этом отношении стало иначе. Мелкие затруднения потеряли свою силу, остались только трудности, одинаковые для всех; успех или неприятность каждого бывает следствием отношений, общих для всех, одинаково относится ко Noсем. Каждое увеличение силы «Русского вестника» увеличивает силу и «Отечественных записок», и «Библиотеки для чтения», и «Московских ведомостей», и всякой другой газеты, и всякого другого журнала3. Словом сказать, положение дел стало таково, что и материальные, и нравственные интересы всех литературных органов находятся в самой тесной связи.

При таких обстоятельствах потеряло всякий смысл прежнее мелочное соперничество, уничтожились причины прежней пошлой враждебности одного журнала к другому. Все органы литературы чувствуют себя помогающими один другому. Журнальные ссоры, какие бывали прежде, совершенно прекратились; теперь, если бывает полемика, она ведется уже из-за идей, а не из пошлых расчетов, и обыкновенно представляет даже для ведущих ее журналов и их читателей меньше интереса, чем продолжающееся вместе с нею дружное действование по вопросам, одинаково понимаемым всею публикою и всеми литературными органами; потому и самая полемика бывает кратковременна. Мало того, что она скоро прекращается, — даже в то время, как идет она, она не мешает двум полемизирующим журналам дружно трудиться для достижения результатов гораздо важнейших в их собственных глазах, чем полемический вопрос, о котором они заспорили между собой. Укажем в пример на полемику, о происхождении русской сельской общины, занимавшую года три с половиною тому назад «Русский вестник» и «Русскую беседу»4. Ведя спор по этому вопросу, «Русский вестник» и «Русская беседа»5 одинаково стремились к разъяснению идеи самоуправления, к реформам судопроизводства, к "уничтожению крепостного состояния, — к вещам, в миллион раз важнейшим для них самих, чем какой бы то ни было взгляд на происхождение русской общины. Позволим себе указать также на полемику об общине, только рассматриваемой в другом отношении, происходившую между «Экономическим указателем» и нашим журналом. Мы защищали общинное землевладение. «Экономический указатель» находил пользу заменить его обращением общинных земель в частную собственность 6. Мы считали очень полезным делом решение вопроса в нашем смысле, но еще несравненно больше дорожили тем, чтобы русский поселянин стал из человека, подлежащего обязательному труду, работником действительно свободным; наверное и «Экономический указатель» считал освобождение поселянина вещью во сто раз важнейшею той подробности освобождения, о которой спорил с нами. Не говорим уже о том, что помимо всего, имеющего какую-нибудь связь с предпочтением общинного землевладения частной поземельной собственности или наоборот, существуют десятки очень важных вопросов, в которых мы совершенно сочувствовали «Экономическому указателю» и о которых наш журнал постоянно говорил точно в таком же смысле, как и «Экономический указатель». Подобно ему мы говорили о вреде стеснений, о необходимости строгой экономии, о необходимости полнейшего обеспечения имущественных и личных прав, о необходимости гарантий хорошего судопроизводства, хорошей администрации для экономического развития и одинаково с ним понимали, в чем должны состоять эти гарантии.

Если же случайные споры по каким-нибудь двум или трем частым вопросам не имеют в глазах самих спорящих и тысячной доли того громадного значения, какое принадлежит бесчисленным вопросам, о которых все литературные органы говорят одно и то же; если все литературные органы соединены одинаковостью материальных и нравственных интересов, то натурально, что все мелочные несогласия между ними никак не могут нарушать коренного, сильнейшего отношения между ними, состоящего во взаимном доброжелательстве. Пусть не обманывается никто: русские писатели, русские журналы и газеты могут по временам спорить между собою, их мнения могут расходиться во многом, но все это не мешает им в сущности стремиться к одним и тем же важнейшим целям и каждому из них находить свою собственную выгоду в выгоде всех других.

Сделав эти общие замечания о господстве доброжелательных отношений между всеми литературными органами, мы должны прибавить: что касается, в частности, наших чувств к «Русскому вестнику», то есть у нас еще особенные причины желать ему всевозможного успеха. «Русский вестник» и наш журнал служат представителями двух различных принципов, и надобно сказать теперь, как мы сами понимаем отношение между ними. Мы думаем, что воззрения, излагаемые «Русским вестником», подготовляют людей к принятию воззрений, излагаемых нами. Ошибаемся или нет в этой мысли мы, дело иного рода, но имеем эту мысль, и нам кажется, что она подтверждается ходом общественного сознания во всех исторических эпохах, имевших сходство с тою, какую переживает теперь русское общество; нам кажется, что справедливость этой мысли основывается и на логическом законе развития общественных стремлений. Когда человек должен итти от отсутствия всякой дельной мысли к ясному сознанию своих дел и средств для удовлетворения своим потребностям, он не может сразу сделать окончательного вывода: полная истина была бы слишком сурова для него, ее требования показались бы ему превышающими его силы. Он идет к ней постепенно, отдыхая на перепутье. Нам кажется, что таким перепутьем для мысли служат воззрения, которых держится «Русский вестник», что они хороши для пробуждения людей из совершенной летаргии, для вовлечения их в умственный процесс. Ступень сознания, на которую ведет «Русский вестник», не так высока над уровнем нашей рутины, чтобы очень трудно было восходить на нее. А когда человек взойдет на нее, ему уже не очень далеко остается подняться и на следующую ступень, на которую прямо стать было бы ему трудновато. Пусть простит нас «Русский вестник», но мы считаем его очень полезным для нас подготовителем серьезных людей к принятию наших понятий: мы считаем его педагогическим учреждением, в котором читается приготовительный курс.

При таком понятии об отношении воззрений «Русского вестника» к нашим мы, натурально, должны дорожить его успехом в публике. Пусть приготовительный курс читается как можно лучше, пусть он привлекает к себе как можно больше слушателей: тем лучше для нас, тем большее количество людей почувствует надобность к дальнейшему исследованию предметов, которое, как мы думаем, ведет мысль к понятиям, излагаемым нами. Понятно теперь, какое чувство возбуждается в нас обстоятельствами, от которых предвидится вред для «Русского вестника»: всякое ослабление столь полезного помощника было бы для нас такою же потерею, как для него самого. Система невмешательства в чужие дела, проповедуемая «Русским вестником», служит основанием и нашей системы: но есть случаи крайней необходимости, когда невмешательство было бы уже дурною беззаботностью, когда неизвинительно было бы не подать помощи. Несколько раз «Русский вестник» наносил себе вред, и мы молчали, полагая, что он сам заметит нерасчетливость поступков, вредивших ему. К сожалению, в последние месяцы он повторил прежнюю ошибку, и мы полагаем, что надобно, наконец, сказать ему: «остерегитесь, вы сильно вредите себе». Быть может, он найдет наш совет неуместным, обидится тем, что мы просим его подумать о последствиях его системы действий. Если бы случилось так, если бы вместо признательности мы возбудили в нем лишь неудовольствие, это послужило бы только сильнейшим доказательством основательности нашего мнения, что он нуждается в доброжелательном совете. Он может сердиться на нас, если ему угодно; но мы уверены, что, с досадою или с признательностью он извлечет себе пользу из представляемых нами соображений, а его польза — наша польза.

Изложим дело, принудившее нас напомнить «Русскому вестнику» об источниках его силы и надобности не иссушать их.

Повод, из которого возникло это дело, сам по себе очень неважен, — так неважен, что нет особенного интереса даже и разбирать, чье мнение об спорном вопросе, о достоинстве характера и сочинений покойной Свечиной, справедливее: мнение г-жи Тур7 или редакции «Русского вестника». Пусть себе Свечина была превосходнейшая женщина, величайшая мыслительница, — из нас никому от этого ни тепло, ни холодно: жила она не среди нас, действовала не на нас, читать ее произведений русская публика не станет, пользы из них не извлечет, хотя бы они и были полезны обществу и какому-нибудь иному, которое может ими заинтересоваться. Пусть, наоборот, она была очень дурная женщина и плохая писательница, — нам-то какая от того печаль или радость? Спорить об этом все равно, что о том, храбрый ли воин был Мортагон, князь Болгарский. Если случится охота, почему и не поспорить? — дело невинное; но принимать тут к сердцу ровно нечего, браниться из-за такого спора незачем, а у посторонних людей и желания не будет разбирать, чье мнение о качествах Мортагона основательнее. Но если покойная Свечина столь же близка сердцу русской публики, как Мортагон, князь Болгарский, то тем неприятнее, что поднят гвалт, возникли взаимные обиды между полезными и почтенными людьми из-за такого неважного предмета. Мы не хотим разбирать, редакция ли «Русского вестника» или г-жа Тур основательнее судит о Свечиной; но если б и захотели разобрать, то не могли бы по самой простой причине: мы не видим (большой разницы в мнениях, высказываемых спорящими. На основные вопросы, от которых зависит взгляд на дело, смотрят они одинаково. Г-жа Тур говорит: «Свечина достойна порицания за то, что изменила родительской церкви», — редакция «Русского вестника» говорит то же самое. Редакция «Русского вестника» прибавляет: «но существовали в воспитании Свечиной обстоятельства, служащие ей извинением», — г-жа Тур уже и прежде говорила то же самое. Г-жа Тур высоко ценит благотворность христианской религиозности, — редакция «Русского вестника» ценит [ее] столь же высоко8. Прискорбно, что люди, столь сходящиеся в образе мыслей, разошлись по несоблюдению внешних форм. Воздавая должную похвалу религиозности образа мыслей одной из поднявших опор сторон, нельзя не воздать точно такой же похвалы и другой стороне, столь же справедливой в своей религиозности. Итак, если мы хотим разобрать дело, то не по его содержанию, а единственно по его форме и по тем последствиям, какие порождены были формою действий, которой следовала одна из вовлекшихся в неприязнь сторон.

В № 7 «Русского вестника» за нынешний год была напечатана статья г-жи Евгении Тур «Госпожа Свечина». Сколько мы можем судить, эта статья ничем не отличалась от многочисленных других статей г-жи Евгении Тур, помещавшихся в «Русском вестнике», и соответствовала направлению, господствовавшему в «Русском вестнике». Но редакция «Русского вестника» почла нужным сделать "в конце этой статьи следующую оговорку:

Печатая эту интересную статью, мы считаем своим долгом заявить, что не разделяем всех суждений ее даровитого автора. Нам кажутся они несколько односторонними и не совсем справедливыми. Может быть, они вызваны, как реакция, чрезмерными восторгами поклонников г-жи Свечиной; но если несправедлива одна крайность, то так же несправедлива и другая. Статья т-жи Тур очень интересна, но едва ли дает совершенно верное понятие о предмете, ее вызвавшем. Жаль, что вместо мелких афоризмов, взятых из Airelles и писанных Свечиной еще в 1811 году, на первой поре ее жизни, критик не выбрал многих мест, например, из ее рассуждения: Le progrès, la civilisation et le christianisme. Вообще жаль, что критик выбирал из сочинений автора только то, что казалось ему слабым и могло бросить тень на автора, не касаясь других сторон, которые могли представить его в лучшем свете или, по крайней мере, подать повод к серьезному обсуждению. Религиозный интерес, если он искренен и не соединяется с фанатизмом, заслуживает уважения не только во мнении людей религиозных, хотя бы и других вероисповеданий, но и во мнении тех, кто к этому интересу равнодушен.

Надобно отдать справедливость тону этого замечания: он не имеет в себе ничего оскорбительного. Но тем не менее замечание должно было удивить г-жу Евгению Тур, которая, как видно из последующего хода дела, вовсе не была предупреждена редакциею «Русского вестника» о надобности сделать к ее статье такую оговорку. В Своде законов нет никаких постановлений о правилах, соблюдаемых между редакциею журнала и постоянными его сотрудниками, но правила эти известны каждому и постоянно соблюдаются. Находясь в частых сношениях с постоянными своими сотрудниками, редакторы имеют много случаев переговорить с ними обо всем, что нужно; отношения между людьми, столь близкими, как редакторы и постоянные сотрудники, не допускают никаких неприятных сюрпризов ни с той, ни с другой стороны: обо всем говорится заблаговременно, говорится откровенно. Редакция «Русского вестника» сделала ошибку, не предуведомив г-жу Евгению Тур, что не совсем согласна с некоторыми местами ее статьи и думает сделать печатную оговорку о том. Отступление от обычного и совершенно удобного способа действий в этом случае, конечно, должно было оскорбить г-жу Тур, показаться ей неделикатностью или даже пренебрежением. Какая же польза обижать людей без всякой надобности, особенно если эти люди имеют некоторые права на нашу признательность? Поступок, которым была оскорблена г-жа Евгения Тур, был сделан публично, и естественным образом она должна была так же публично потребовать объяснения ему. Она прислала к редактору «Русского вестника» для напечатания письмо по поводу оговорки, сделанной к ее статье. Письмо написано умеренным тоном, No деликатных выражениях. Г-жа Евгения Тур не позволяла себе в нем никаких колкостей, и если старалась показать, что оговорка, послужившая таким неловким сюрпризом для нее была непоследовательностью со стороны самой редакции или происходила от недостаточного знакомства с предметом статьи, то что же было делать г-же Евгении Тур? Она была поставлена в необходимость сказать эхо.

М. Г. Вам угодно было, — писала г-жа Тур, — сделать примечание к статье моей о г-же Свечиной, помещенной в 7 книжке Русского вестника. В примечании этом вы сперва выражаете мысль, что не согласны со мной во взгляде на г-жу Свечину (и т. д., г-жа Тур перечисляет упреки, сделанные редакциею ее статье). Все обвинения эти, клонящиеся к тому, чтобы читатели заподозрили меня в недобросовестности, как критика, вменяют мне в неизбежную обязанность опять говорить о г-же Свечиной, о которой, казалось, я уже достаточно подробно высказала свое мнение. Приговор свой о г-же Свечиной я продолжаю считать и справедливым, и беспристрастным; от замечания редактора не может внезапно измениться мнение, составившееся благодаря внимательному чтению биографии и сочинений женщины, о которой идет речь. Мало того, я иду дальше и утверждаю, что если бы вы, м. г., дали себе труд внимательно прочесть биографию г-жи Свечиной и серьезно познакомиться с ее сочинениями, вы не разошлись бы со мной во взгляде. Это предположение я основываю на данных. С тех пор, как появился Русский вестник, я исключительно, до сего года, в нем одном имела честь помещать статьи мои, потому именно, что взгляд и убеждения редакции сходились как нельзя больше с моими собственными. Каким же образом могли мы вдруг разойтись в воззрении на лицо характера несложного, на сочинения, насквозь пропитанные такими убеждениями, на которые все образованные люди, кроме католических фанатиков, не могут не смотреть одинаково? Это какое-то чудо. Что-нибудь одно: или мои мнения, без моего ведома, круто повернулись в другую сторону, либо вы сами, что еще страннее при звании редактора, вступили на иную, совершенно противоположную дорогу. Посмотрим, кто из нас изменил себе и своим убеждениям, достаточно известным публике по нашей долголетней деятельности на литературном поле.

Вы порицаете то, что я не сделала выписок из трактата Свечиной «Le Chrisitianisme» etc., говорит г-жа Тур: посмотрим, что это за трактат.

Мы должны, во-первых, поставить на вид читателям что… рассуждение Le Christianisme, le progrès et la civilisation состоит всего только из 1372 страниц весьма крупной печати.

Но, говорит г-жа Евгения Тур, быть может, качеством вознаграждается количество, — и она очень подробно разбирает трактатец в 13½ страниц, за невнимание к которому заслужила порицание редакции «Русского вестника»; оказывается, что все эти странички слеплены из обыкновенных общих мест, повторяемых каждым французским ультрамонтанцем. По словам г-жи Евгении Тур, обнаруживается, что эти 13½ страничек — просто «упражнение французской пансионерки на тему, заданную католическим попом, и заслужившее его одобрение».

Но, — продолжает г-жа Евгения Тур, — заслуживает ли оно одобрение редактора Русского вестника, — это другой вопрос, и мы представляем его на суд читателей. Что касается до нас, нам невозможно думать, чтобы мы расходились с вами так резко в своих убеждениях: возникшее несогласие мы готовы объяснить более простым образом. Вероятна, м. г., вы не потрудились прочесть сами этот пресловутый трактат: «Le Christianisme, le progrès et la civilisation…»

Что касается до обвинения в том, что мы не умели оценить религиозного чувства г-жи Свечиной (так заключает свое письмо г-жа Тур), то обвинение это еще более голословно. Искреннее религиозное чувство достойно несомненно всякого уважения — это истина, которую излишне было бы доказывать в наше время… Но вы сами говорите, что религиозное чувство, если оно предъявляет права на уважение, не должно быть соединено с фанатизмом; а в том-то и дело, что в г-же Свечиной фанатизм умел как-то хитро уживаться с тщеславием. Г-жа Свечина не была только религиозная женщина; она была одним из корифеев клерикальной партии: свобода, отечество, наука, прогресс для нее не существовали; интересы папской власти и той части французского духовенства, которая стоит во главе так называемой ультрамонтанской партии, были ее исключительными интересами. От партии этой давно уже отшатнулись во Франции, как вам известно, все люди, которые, будучи искренними католиками, дорожат в то же время и плодами современной цивилизации. Если, м. г., такие люди, как Ламенне9, искренние католики, отступались с ужасом от темного учения, которым проникнута г-жа Свечина, то вы можете с спокойной совестью не принимать на себя защиты ее памяти от совершенно справедливых нареканий.

Редакция «Русского вестника», по всей вероятности, не предвидела такого результата, когда делала свое примечание к статье г-жи Тур. Редакция, конечно, полагала, что не возникнет печатной полемики из-за этого примечания, иначе она, конечно, справилась бы с содержанием трактата г-жи Свечиной, за невнимание к которому порицала г-жу Тур; а письмо г-жи Тур наводит на мысль, что редакция похвалила этот трактат по простой догадке, не потрудившись заглянуть в него. Последующий документ о том же деле, напечатанный в «Московских ведомостях», совершенно подтверждает, как мы увидим, такую мысль: из него видим, что редакция порицала г-жу Тур, не справившись хорошенько ни с книгой, о которой писала, ни с другими источниками, по которым писала г-жа Тур. Эта вторая неосмотрительность, прибавившись к первой неосмотрительности, по которой была сделана оговорка без предуведомления г-жи Тур, поставила редакцию «Русского вестника» в положение невыгодное. Но, как бы то ни было, вред, нанесенный редакции двумя этими ошибками, не был еще неисправимым. Г-жа Тур только считала нужным защитить себя перед публикой, и редакции «Русского вестника», обманувшейся в своем предположении о том, что оговорка в статье г-жи Тур останется без последствий, и о том, что "у г-жи Свечиной есть сочинения действительно замечательные, — редакции «Русского вестника» легко было бы загладить свою несправедливость относительно г-жи Тур каким-нибудь прямодушным объяснением, удовлетворительным для сотрудника, понапрасну и неосновательно оскорбленного; тон письма г-жи Тур показывает, что она готова была бы удовлетвориться самым безобидным для редакции прекращением неприятностей. Редакции довольно было бы написать: мы не думали оскорблять г-жу Тур; о предметах, которых касалось наше замечание, каждый может думать по-своему; мы остаемся при своем мнении, г-жа Тур может оставаться при своем, ссориться нам с ней из-за г-жи Свечиной решительно не стоит. Если бы редакция «Русского вестника» отвечала на письмо г-жи Тур в этом смысле и деликатным тоном, тем дело и прекратилось бы, неприятность была бы забыта, хорошие отношения восстановлены. Редакция «Русского вестника» предпочла поступить, иначе; ома отвечала на письмо г-жи Тур очень длинным оскорбительным рассуждением, наполненным колкостями, из которых иные были очень грубыми личными обидами уже не писательницы, а женщины. Какими побуждениями руководилась редакция «Русского вестника» при таком поступке, мы не хотим говорить теперь: соображения об этом представлены статьею «Московских ведомостей», отрывки из которой читатель найдет ниже. Теперь познакомимся пока с внешним фактом — с ответом «Русского вестника» на письмо г-жи Тур. Письмо г-жи Тур было напечатано в 8 No «Русского вестника», и в том же номере помещен длинный ответ на него, занимающий целых двадцать страниц. Перепечатывать его весь мы не имеем возможности; ограничимся несколькими местами:

Г-жа Евгения Тур (говорит редакция «Русского вестника») доставила нам статью по поводу книги г. де-Фаллу «Madame Swetchine» 10. Несмотря на беспокойство своего тона, несмотря на некоторые очевидные излишества, статья эта, весьма интересно и живо написанная, не представляла со стороны общего образа мыслей препятствий к помещению ее в «Русском вестнике». Мы дали слово напечатать ее в ближайшей книжке; но прежде чем решились окончательно подписать эту статью к печати, нашли не лишним справиться с недавно полученною в Москве книгою, по поводу которой статья написана и которой мы еще не имели в руках. Справка эта убедила нас в крайней неверности тона и многих суждений статьи. К сожалению, время не позволяло отложить ее печатание и заменить ее другою. Нам осталось лишь заявить наше разногласие с автором, что мы и сделали в выражениях самых умеренных, совершенно неоскорбительных и даже, быть может, слишком уклончивых.

Как портится дело редакции «Русского вестника» самою редакцией). Разве нужна ей, приятна ей была ссора с сотрудником, так долго и так много помотавшим ей? К чему же эти обидные слова о «беспокойстве тона»; к чему объяснять дело так, что объяснением напрасно увеличивается неприятность, нанесенная г-же Тур? «Время не позволяло заменить этой статьи другою…» К чему такие слова? Зачем делала редакция «Русского вестника» намек, что «Русский вестник» печатал статьи г-жи Тур только по недостатку других статей, по невозможности заменить их чем-нибудь лучшим, что они составляли журнальный баласт, печатались лишь для наполнения известного числа листов в книжке?

Но г-жа Евгения Тур, — продолжает редакция «Русского вестника», — прислала нам для печатания письмо, которое и напечатано нами в этой книжке. Она протестует, она взывает к нашим убеждениям, грозит нам отлучением от общества образованных людей, упрекает нас в ультрамонтанстве и чуть не в иезуитизме. Она зовет нас на суд общественного мнения. Мы являемся, но предупреждаем, что перед судом всякая уклончивость была бы неуместна, что перед судом надобно выводить дело начистоту.

Опять спрашиваем: зачем все это? Зачем было говорить: «г-жа Евгения Тур упрекает нас в ультрамонтанстве и чуть не в иезуитизме», когда ома просто говорила: напрасно вы порицали меня, не справившись; если бы вы справились, вы согласились бы со мной, что сочинения г-жи Свечиной плохи? К чему придавать размер важных взаимных обвинений несогласию, которое до сих пор имело вид невинного литературного или, лучше сказать, библиографического спора? И к чему эта громкая фраза: «она зовет нас на суд; мы являемся, но предупреждаем, что перед судом надобно выводить дело начистоту»? Разве дело шло о преступлениях или о гнусностях, низостях? Дело пока шло только об ошибках неловких, но вовсе не бесчестящих никого. Зачем же повертывать его так, как будто подвергается бесславию тот, кто окажется неправым? Горячность тем более опрометчивая, что все шансы успеха в опоре не на стороне редакции, так раздувающей его размеры, бывшие вначале ничтожными.

Редактору «Русского вестника» (продолжает редакция) очень приятно узнать, что его убеждения сходились со взглядами и убеждениями г-жи Евгении Тур, хотя он с своей стороны и не берется с точностью определить, в какой мере сходились. Но к чему тут убеждения, когда дело вовсе не в убеждениях, а в простой справедливости? Никакие убеждения не оправдывают несправедливости. Мы имеем наивность не отличать статей от поступков. Публичное слово, да и всякое слово, есть, по нашему мнению, или, если угодно, по нашему убеждению, то же, что и поступок, и мы искренне желаем, чтоб убеждения г-жи Евгении Тур сходились с нашими и в этом отношении.

Опять, какое ошибочное желание язвить противника без всякой нужды. Г-жа Тур просто говорила: мы с вами всегда сходились в убеждениях, посудите же, какая вероятность, чтобы я вдруг написала статью, резко противоречившую вашим убеждениям, — ей на это отвечают: «сочень приятно узнать, что ваши убеждения сходились с нашими, хотя мы с своей стороны не беремся с точностью определить, насколько сходились», — что это такое значит? Что это такое, если не колкий, презрительный намек на то, что убеждения г-жи Тур всегда казались дурными редактору «Русского вестника»? К чему это объявление, что вы напрашиваетесь на сотоварищество со мной, но я отвергаю подобных людей? Дальше еще лучше: «мы имеем наивность не отличать статей от поступков». К чему это провозглашение, что статья г-жи Тур была дурным делом в нравственном отношении? Что же то такое: воровство, разбой, поджог? За обвинениями в преступлениях следуют насмешки.

Г-жа Евгения Тур поставила себе целью неутомимо ратоборствовать против мрака и зла — прекрасная цель. Она хочет всю свою жизнь преследовать ультрамонтанство, изобличать лжеучения папизма — в добрый час (стр. 470).

Где в статье г-жи Тур или в письме ее места, дающие право на такие насмешки? Этим тоном проникнут весь ответ редакции. Чего тут нет! Главным источником насмешек служит тонкое противоположение похвальных качеств Свечиной с качествами, которые, как следует из намеков, надобно читателю предполагать в г-же Тур, — уловка очень легкая, но могущая только быть выражением наклонности оскорбить г-жу Тур, а на самом деле нерасчетливая даже и в этом отношении: сравнение с Свечиной не может не быть выгодным не только для г-жи Тур, но и ни для какой женщины. Ханжество и фанатизм — это такие качества, что быть уличенным в недостатке их — значит уже очень много выиграть во мнении порядочных людей. Вот из ответа редакции «Русского вестника» отрывки, могущие дать понятие о предмете, на который нападала статья г-жи Тур и защиту которого приняла на себя редакция «Русского вестника»:

Свечина никогда не отличалась фанатизмом; ум ее был открыт и знаком с литературами всех образованных народов, даже с произведениями древних; она обладала высоким образованием… Напрасно также стали бы мы искать этой черты (фанатизма) в ее сочинениях… в этих писаниях нет и признака религиозной нетерпимости, нет никакого мрачного учения. В них нет апологии папизма как папизма, нет или почти нет сближений с другими вероисповеданиями… Писания ее имеют общий религиозный характер, и большая часть сказанного ею могла быть сказана всяким религиозным человеком, православным или протестантом.

Упрекая Свечину в фанатизме, критик в то же время укоряет ее за какую-то холодность сердца, хотя все, что известно о жизни этой женщины, и все, что ею написано, свидетельствует об удивительной горячности, с какою она посвящала себя главному интересу своей жизни, религии и делам милосердия. Правда, Свечина не занималась любовными делами. Но неужели только в одном этом может проявляться горячность? Неужели для человека, и даже для женщины, ни в чем ином нельзя проявить горячность сердца?

Молодая Софья Соймонова не знала никакой религии. Впервые заговорило в ней религиозное чувство, когда она встретилась с де-Местром. Но не свидетельствует ли в пользу ее природы то, что среди пустоты и мелочей светской жизни она могла с такою силой сосредоточиться в интересе глубоком и внутреннем, к какой бы сфере ни принадлежал этот интерес? Не замечательное ли явление — эта молодая светская женщина, принятая ко двору, с напряжением изучающая богословские фолианты? Может быть, она могла бы лучше употребить свои силы, чем на чтение, книг, которые ей сообщал де-Местр; но все-таки несравненно лучше употребляла она их, чем многие натуры, широкие и узкие, которые вращались в той среде, где она родилась и откуда ушла.

Мы не можем следить за всеми подробностями ответа, напечатанного редакцией «Русского вестника», да нам и не нужно этого, потому что мы обращаем внимание не на содержание, а только на форму спора. Заметим только, что редакция очень подробно говорит о том, что г-жа Тур «подбирала» только «маленькие черточки», которые могли «выставить г-жу Свечину в смешном виде, тщательно избегая всего, что могло бы быть истолковано в ее пользу». Одна из главных рекомендаций уму и гуманности Свечиной представляется, по словам редакции, тем, что Токвиль11 высокого ценил ее дружбу:

Токвиль в своих письмах относится к Свечиной не просто как к почтенной и доброй старушке, он видит в ней зрелое сильное разумение, представляет на суд ее свою мысль, подвергает ее критике свои идеи, те самые идеи, которые так высоко отличали его между современными писателями Франции, можно сказать, Европы. Между прочим, он доказывает ей в этих письмах необходимость, чтобы духовенство принимало более живое и деятельное участие в интересах своей страны и в вопросах политических, соглашаясь с ней, что влияние духовенства, равно как и влияние женщины, должно простираться преимущественно на общие и внутренние источники действий, не вмешиваясь в их внешние и частные проявления…

Итак, мы не только имели полное право, но были обязаны сказать под статьею г-жи Евгении Тур, что она судила односторонне и несправедливо. Мы выразились уклончиво и мягко, мы сказали: несколько односторонне и не совсем справедливо; читатели имеют полное право упрекнуть нас теперь, зачем не сказали мы: крайне односторонне и слишком несправедливо.

После приводятся выписки из сочинений Свечиной в доказательство тому, что г-жа Тур неверно переводила или пересказывала их, а потом другие, очень длинные выписки, доказывающие, по мнению редакции «Русского вестника», что в сочинениях Свечиной есть глубокомыслие и религиозное чувство, заслуживающее большого уважения, и что вообще г-жа Тур была несправедлива к даме, превозносимой французскими ультрамонтанцами. Длинное возражение заканчивается словами:

Все это г-жа Евгения Тур называет упражнением пансионерки на тему, заданную католическим попом. Удар энергический, но на кого он падает? Что доказывается этим сильным словом?

Да, хорошо было бы вперед знать редакции «Русского вестника», на кого упадет удар, — тогда она остереглась бы поднимать дело, которое вело к удару, потому что он был должен упасть не на г-жу Тур, как думала редакция, а на самую редакцию. Ударом этим была статья, напечатанная в № 109 «Московских ведомостей». Тоном своим она совершенно гармонирует с тоном ответа редакции «Русского вестника» на письмо г-жи Тур. Самое заглавие статьи, подписанной псевдонимом «Май» (очевидно, для напоминания о знаменитом некогда псевдониме «Бай-Борода»12), говорит о ее желчности, — она называется: "Краткое сказание о последних деяниях «Русского вестника». Она так же длинна, как ответ редакции «Русского вестника» на письмо г-жи Тур, писана с большими, вообще неудачными претензиями на остроумие и по литературному достоинству гораздо слабее ответа редакции «Русского вестника» на письмо г-жи Тур, а тем более самого письма г-жи Тур. Вот начало, по которому читатель может видеть, что неизвестный автор статьи не слишком большой мастер острить, шутить и колоть.