Враг (Мамин-Сибиряк) — ДО

1915

ВРАГЪ.

Разсказъ.

29 апрѣля проживающія въ домѣ Никишева, на землѣ Орлика, 1-го уч. Мѣщанской ч., кр. Герасимъ Ермаковъ нашелъ на лѣстницѣ своей квартиры неизвѣстно кѣмъ подкинутаго младенца мужского пола, на видъ 2 дней отъ рожденія, безъ креста и записки. Ребенокъ этотъ, по желанію Ермакова, отданъ ему на воспитаніе. Того же числа въ палисадникѣ при церкви Св. Николая, что въ Драчахъ, усмотрѣнъ подкинутый младенецъ женскаго пола, на видъ не болѣе 5 дней отъ рожденія, завернутый въ кусокъ ситца. Того же числа ночнымъ сторожемъ Лубянскаго сквера, кр. Степановымъ, около китайской стѣны найденъ оставленный младенецъ мужского пола, дней десяти отъ рожденія, съ крестикомъ на шеѣ. Послѣдніе два младенца отправлены въ Воспитательный домъ. | «Рус. Вѣд.», 1895 г. 1 мая, № 118.

Сергѣй Иванычъ, по обыкновенію, поднялся очень рано, въ пять часовъ, что вошло у него въ привычку и чѣмъ онъ не безъ основанія гордился, какъ аккуратный и выдержанный хозяинъ. Вѣдь выдержка характера все…

Пока старуха Васильевна ставила самоваръ, Сергѣй Иванычъ отправился осматривать свое хозяйство. Сегодня онъ чувствовалъ себя какъ-то особенно бодро и смотрѣлъ кругомъ весело щурившимися глазами. Проходя черезъ гостиную, онъ нечаянно увидѣлъ въ зеркалѣ свое улыбавшееся, счастливое лицо и невольно подумалъ:

«Вѣдь это наконецъ глупо…»

Да, конечно, глупо радоваться безъ всякой уважительной причины, радоваться только потому, что въ окна смотритъ весеннее солнце, что чувствуешь себя сильнымъ и здоровымъ, что впереди хорошій трудовой день.

Черезъ кухню Сергѣй Иванычъ вышелъ на дворъ и сдѣлалъ небольшую остановку, хозяйскимъ взглядомъ окидывая надворныя постройки. Вотъ навѣсъ для дровъ и экипажей, дальше отличный коровникъ на двадцать коровъ, потомъ конюшня для лошадей, потомъ отдѣльный птичій дворикъ, сѣновалъ, амбары, погреба, подвалы и громадный ледникъ. Все новенькое и все поставлено умѣло, опытной рукой. По двору бѣгали куры и съ какимъ-то отупѣвшимъ недоумѣніемъ вышагивалъ старый козелъ Мишка. Сергѣй Иванычъ чувствовалъ, что онъ любитъ вотъ и этихъ глупыхъ куръ, и еще болѣе глупаго козла, и мычавшую протяжно въ своемъ стойлѣ новокупку холмогорскую корову Трухмальную, какъ ее окрестилъ садовникъ Егоръ Спиридонычъ, и даже неодушевленные предметы, служившіе нѣмой иллюстраціей хозяйственныхъ замысловъ, плановъ, соображеній и расчетовъ. Главное, здѣсь рѣшительно ничего не было лишняго, а все самое нужное — козелъ долженъ ходить по двору, корова-новокупка — мычать, рабочая телѣга — стоять подъ навѣсомъ. Даже молодой садикъ дѣлалъ свое дѣло — стояла весна, и онъ исполнялъ свою прямую обязанность, окутываясь молодой мягкой зеленью. Правда, что чахлая и недужная петербургская весна походила на конвульсивную улыбку, какой безнадежные больные встрѣчаютъ родственниковъ, и садовымъ деревьямъ точно было больно выгонять эту блѣдную и тощую зелень. Чувствовались родовыя муки вотъ этой чахленькой природы, и являлось невольное желаніе что-то такое сдѣлать, чтобы облегчить эти невольныя муки, какъ хочется откашляться за ребенка, у котораго не хватаетъ силы откашляться самому.

И все-таки хорошо, положительно хорошо… Въ этой кисленькой петербургской веснѣ, право, есть своя поэзія, расцвѣченная линялыми акварельными тонами и какимъ-то аристократическимъ малокровіемъ.

Обойдя садикъ, Сергѣй Иванычъ отворилъ калитку въ громадный огородъ и еще разъ остановился и еще разъ прищурился. Этотъ огородъ былъ его слабостью, какъ любимое и холеное дѣтище. На первомъ планѣ цѣлый рядъ парниковъ, ближе къ саду небольшая оранжерея и простая теплица, за ними небольшой квадратъ со спаржей, гряды капусты разныхъ сортовъ, редиски, салата и всевозможныхъ овощей. Въ глубину тянулись безконечныя гряды клубники и картофельное поле. Послѣднее составляло гордость Сергѣя Иваныча, потому что онъ культивировалъ до ста сортовъ картофеля и получалъ съ него большой доходъ. Гряды для картофеля были уже вскопаны, а въ бороздахъ ягодника пестрѣли яркими пятнами «конорки», обиравшія прошлогоднюю сухую траву и окучивавшія кустики клубники. Работа, однимъ словомъ, кипѣла, и Сергѣй Иванычъ невольно полюбовался на свое устроенное имѣньице. Общую картину портило только громадное зданіе недавно выстроенной нѣмцемъ Шикомъ спичечной фабрики, точно запиравшее горизонтъ безобразнымъ краснымъ квадратомъ и отравлявшее воздухъ дымомъ, валившимъ изъ высокой кирпичной трубы. Когда Сергѣй Иванычъ покупалъ свой клочокъ земли, о фабрикѣ не было и помину, да онъ и не купилъ бы имѣнья въ такомъ непріятномъ сосѣдствѣ. Съ другой стороны изъ-за тощаго сосноваго перелѣска горбилась зеленая крыша трактира «Голубокъ», стоявшаго уже на самомъ шоссе. Раньше трактира тоже не было, и Сергѣй Иванычъ ненавидѣлъ его еще больше, чѣмъ фабрику. Эти два зданія отравляли ему существованіе однимъ своимъ видомъ, напоминая о близости Петербурга и всяческаго столичнаго безобразія.

Отыскавъ глазами садовника Егора Спиридоныча, Сергѣй Иванычъ направился къ нему. Садовникъ возился у молоденькой липовой аллейки, устроенной сейчасъ за ягодникомъ, гдѣ уже были поставлены два первыхъ улья, — это служило началомъ будущаго пчельника. Пчелы должны были собирать медъ со своего огорода, что завершало общій хозяйственный круговоротъ. Кстати, Сергѣй Иванычъ очень уважалъ своего садовника, человѣка солиднаго, аккуратнаго и строгаго. Это былъ пригородный мужикъ лѣтъ сорока, приземистый, плотный, съ окладистой русой бородой, широкимъ русскимъ лицомъ и упрямыми, умными, сѣрыми глазами. Онъ держалъ себя съ необыкновеннымъ тактомъ, нисколько не подлаживаясь къ барину и сохраняя свое мужицкое достоинство. Даже запой, которымъ страдалъ садовникъ, прощался ему. Во-первыхъ, всѣ талантливые русскіе люди имѣютъ какой-нибудь крупный недостатокъ, а во-вторыхъ, Сииридонычъ каждую свою запойную ошибку выкупалъ самой старательной работой. А главное, онъ любилъ свое дѣло и не былъ простымъ наемникомъ. Сергѣй Иванычъ во всемъ совѣтовался съ нимъ и даже чувствовалъ извѣстную зависимость. Такъ теперь, подходя къ пчельнику, Сергѣй Иванычъ сразу замѣтилъ, что садовникъ чѣмъ-то недоволенъ, и почувствовалъ себя тоже неловко.

Садовникъ встрѣтилъ хозяина довольно равнодушно и старался смотрѣть въ сторону.

— Ну, какъ наши дѣла? — почти заискивающимъ тономъ спросилъ Сергій Иванычъ.

— Да ничего..

Они помолчали. Егоръ Спиридонычъ оправилъ свой бѣлый передникъ, тряхнулъ головой и сердито крякнулъ. Такое мрачное настроеніе на него нападало передъ запоемъ, и Сергѣй Иванычъ посмотрѣлъ кругомъ съ невольной тревогой. Время стояло самое горячее, и вдругъ онъ запьетъ… Съ подобными субъектами припадки случаются именно въ самые неудобные моменты. Чтобы сказать что-нибудь, Сергѣи Иванычъ прислушался къ слабому гулу одного улья и замѣтилъ:

— Что-то слабо пчела гудетъ…

Садовникъ молчалъ.

Сергѣй Иванычъ припалъ ухомъ къ самой стѣнкѣ улья и окончательно убѣдился, что тамъ, внутри, что-то неладно. Не было той здоровой напряженности звука, и общая нота прерывалась какими-то болѣзненными паузами.

— Нѣтъ, что-то неладно, — рѣшилъ онъ. — Буду въ городѣ, съѣзжу на опытную пасѣку и посовѣтуюсь…

— Что же тутъ совѣтоваться… — грубо отвѣтилъ садовникъ и даже плюнулъ. — Только время напрасно терять, Сергѣй Иванычъ.

— А если мы сами не умѣемъ и не знаемъ, какъ ходить за пчелой?

— А ежели тутъ дѣло даже совсѣмъ не въ пчелѣ?

— Въ чемъ же?

— Да мало ли… Пчелка — Божья тварь и не любитъ, чтобы какая-нибудь тому подобная мерзость.... Ужъ она не потерпитъ, ежели, напримѣрно, что ли на есть такое… да.

Садовникъ чего-то не договаривалъ, и Сергѣй Иванычъ спросилъ прямо:

— Да что такое случилось, Егоръ Спиридонычъ? Зачѣмъ вы тянете и недоговариваете?..

— Чего же тутъ говорить? Вотъ мы-то ничего не знаемъ, а пчелка ужъ учуяла… Однимъ словомъ, этой самой Анисьѣ надобно отказать, Сергѣй Иванычъ. Ужъ какъ вы хотите…

— За что же отказывать?.. Она дѣвушка скромная и старательная…

Садовникъ презрительно фыркнулъ. Сергѣй Иванычъ сначала подумалъ, что произошла какая-нибудь домашняя распря, но, вспомнивъ про пчелъ, все понялъ.

— Я-то ужъ давно примѣчаю за ней… — брезгливо говорилъ Егоръ Спиридонычъ, снимая, фуражку. — Значитъ, за Анисьей… Какъ-то вечеромъ по огороду бродитъ босая, когда еще, значитъ, въ бороздахъ снѣгъ лежалъ. Ну, потомъ за воротами стоитъ… Вотъ и настояла!

— Можетъ-быть, вы ошибаетесь… Мало ли что наболтаютъ.

— Ну, ужъ этого нѣтъ… Бабенки-то все сообразили. Коровница Домна, горничная, куфарка… Вонъ сторожъ съ Шикской фабрики какъ-то проходилъ мимо насъ, увидалъ меня и говоритъ; «Съ прибылью, Егоръ Спиридонычъ…» Однимъ словомъ, мораль всѣмъ выходитъ изъ-за Анисьи. Прогнать ее, стерву, и всему дѣлу конецъ!..

Въ голосѣ Егора Спиридоныча послышалось суровое озлобленіе и рѣшимость.

— Гм… да… — бормоталъ Сергѣй Иванычъ, неловко закуривая папиросу. — Какъ же это такъ, т.-е. вдругъ… Однимъ словомъ, необходимо подумать.

II.

Сергѣй Иванычъ намѣренно удлинилъ свой утренній обходъ хозяйства, чтобы выиграть время. Подобное малодушіе свойственно мужчинамъ съ сильно развитымъ семейнымъ инстинктомъ. Онъ медленно обходилъ въ сопровожденіи садовника гряды клубники, осмотрѣлъ картофельное поле, парники, заглянулъ въ оранжерею и съ особеннымъ вниманіемъ отнесся къ спаржѣ. А время двигалось съ какой-то чиновничьей медленностью, точно оно получало и жалованье, и квартирныя, и подъемныя, и суточныя, и сверхсмѣтныя прибавки именно за эту медленность.

«Спаржа ничего…» — думалъ онъ вслухъ, разглядывая молодые побѣги.

Егоръ Спиридонычъ обиженно молчалъ. Онъ все еще находился подъ впечатлѣніемъ нанесенной всей фермѣ Анисьей морали, а затѣмъ онъ въ частности не любилъ спаржи. Что это за овощъ, который растетъ три года?.. Одно баловство и больше ничего.

— Вотъ этотъ клочокъ будетъ давать ежегодно тысячу рублей чистой прибыли, — наставительно объяснялъ Сергѣй Иванычъ, указывая на гряды спаржи. — Да… У меня есть знакомый нѣмецъ-садовникъ, такъ онъ по двѣ тысячи получаетъ.

— На то онъ и нѣмецъ, Сергѣй Иванычъ, — отозвался наконецъ садовникъ, задѣтый за живое этимъ напоминаніемъ нѣмца. — У нѣмца въ носу спаржа будетъ расти…

— А у насъ на грядкахъ… Все дѣло только во вниманіи. Да…

Сергѣй Иванычъ старался принять хозяйскій тонъ, чтобы заглушить внутреннее малодушіе. Въ головѣ у него вертѣлась неотступно мысль объ Анисьѣ, и онъ впередъ чувствовалъ себя виноватымъ въ чемъ-то, что трудно было даже назвать.

Въ огородѣ Сергѣй Иванычъ провелъ часа два, а затѣмъ отправился на скотный дворъ. Кучеръ Архипъ, молодой русоволосый парень, чистилъ привязанную къ столбу гнѣдую кобылку, ходившую въ шарабанѣ. Эта лошадь была общей любимицей за веселый нравъ, послушность и бойкій ходъ. Изъ двери конюшни, перегороженной засовомъ, выглядывала угловатая голова стараго сиваго мерина съ отвислой отъ старости нижней губой и по-коровьи, тоже отъ старости, болтавшимися ушами. Сергѣй Иванычъ отнесся къ кучеру съ особенной подозрительностью и сдѣлалъ нѣсколько замѣчаній.

— Ты совсѣмъ не смазываешь копытъ Гнѣдку, Архипъ… И грива не расчесана. Вообще, ты лѣнишься…

— Помилуйте, ужъ, кажется, я какъ стараюсь, баринъ… — обиженно отвѣтилъ Архипъ, ерзая скребницей по вздрагивавшей спинѣ Гнѣдка.

— Знаю, знаю. Пожалуйста, безъ разговоровъ… Я этого не люблю. Да… И сбруя у тебя тоже не смазана.

— Ужъ, кажется, я…

— Молчать!..

Сергѣй Иванычъ окончательно разсердился и даже плюнулъ. Когда онъ направился въ коровникъ, Архипъ проводилъ его глазами и покачалъ только головой. Что это съ бариномъ попритчилось? Точно муху проглотилъ…

Послѣ картофеля любимой статьей хозяйства для Сергѣя Иваныча были коровы. Онѣ съ самаго начала давали самый вѣрный и опредѣленный доходъ, а въ видѣ преміи — телятъ и удобреніе. И какія были коровы — одна лучше другой. Иностранныхъ породъ Сергѣй Иванычъ не заводилъ, потому что онѣ погибали отъ туберкулеза, а вотъ русскія холмогорки и ярославки — настоящее золото. Послѣднимъ номеромъ была новокупка Трухмальная. Встрѣтившаяся въ дверяхъ коровника скотница Домна проговорила своимъ обычнымъ плаксивымъ тономъ:

— Здравствуйте, баринъ.

Баринъ ничего ей не отвѣтилъ, припомнивъ слова садовника, что вотъ эта самая Домна болтаетъ про Анисью. Типичнѣе русской бабы, какъ Домна, трудно было себѣ представить. Она походила на тѣхъ взъерошенныхъ, суетливыхъ и вѣчно кричащихъ русскихъ курчонокъ, которыя всю жизнь проводятъ гдѣ-нибудь на задворкахъ, неизвѣстно чѣмъ питаются и ухищряются нанести больше яицъ, чѣмъ премированныя выставочныя кохинхинки и брахмапутры. Собственно, у Домны даже и наружности не было, а такъ, что-то въ родѣ обглоданной кости. Вдобавокъ, она еще страдала модной болѣзнью — имѣла блуждающую почку. Послѣднее находилось въ прямой зависимости отъ семейнаго счастья, — мужъ Домны состоялъ «паркетчикомъ», приходилъ къ женѣ но праздникамъ, напивался за ея счетъ и колотилъ ее до безпамятства. И все-таки Домна ухитрялась существовать, по-своему даже любила пьяницу мужа и работала за двоихъ. У нея были золотыя руки, и въ своемъ коровникѣ она управлялась за четверыхъ. Эта Домна служила вѣчнымъ яблокомъ раздора, всѣ на нее жаловались, она жаловалась на всѣхъ, а когда выведенный изъ терпѣнія баринъ отказывалъ ей, всѣ съ удивленіемъ заявляли: какъ же безъ Домны?.. Конечно, она ядъ и купоросное масло и вредная бабенка, а все-таки безъ нея никакъ невозможно. Первый врагъ Домны, степенный Егоръ Спиридонычъ являлся главнымъ ея защитникомъ. Сергѣя Иваныча возмущали главнымъ образомъ дипломатическія способности Домны. Она устраивала постоянныя коалиціи и всѣхъ ссорила: то соединялась со старухой Васильевной и нападала на Анисью, то заключала союзъ съ Анисьей противъ глуповатаго кучера Архипа, то организовала цѣлый крестовый походъ противъ Егора Спиридоныча. Ей до всего было дѣло, она вездѣ совала свой носъ, и можно было только удивляться, когда она успѣваетъ.

Сейчасъ Сергѣй Иванычъ очень разсердился на нее, потому что дѣло получилось самое серьезное, и его возмущало то, что именно Домна по своему женскому дѣлу должна была больше другихъ понять критическое положеніе несчастной дѣвушки и пожалѣть ее, а не поджигать другихъ.

— Отчего Трухмальная мычитъ цѣлое утро? — придирался Сергѣй Иванычъ, не глядя на ледащую бабу. — Вѣроятно, не во-время ее напоили или кормъ не задали…

— Всего ей дадено, — грубо отвѣтила Домна. — А скотина тоже чувствуетъ, ежели въ дому…

— Ты у меня поговори!.. — перебилъ ее Сергѣй Иванычъ. — Этакій у тебя языкъ проклятый, Домна…

— Что же я, баринъ, — моей тутъ причины никакой нѣтъ. Я въ законѣ и могу понимать порядокъ и что къ чему…

Сергѣй Иванычъ неожиданно затопалъ ногами и крикнулъ:

— Молчать!.. Понимаешь? А еще лучше, если совсѣмъ уберешься… Понимаешь: вонъ!..

— Конечно, баринъ, ежели я въ законѣ, такъ вы меня и мѣняете на какую-нибудь потаскушку…

— Вонъ!.. вонъ!.. Сейчасъ же вонъ… Слышишь?

Увлекшись, Сергѣй Иванычъ схватилъ ее даже за плечо и вытолкнулъ изъ коровника. Домна какъ-то пискнула, точно мышь, присѣла на землю и завопила отчаяннымъ голосомъ, точно ее рѣзали. Въ окнахъ кухни показалось сморщенное лицо Васильевны, изъ-за изгороди выглянулъ Егоръ Сииридонычъ, на террасѣ мелькнулъ бѣлый капотъ, кучеръ Архипъ пересталъ чистить лошадь и смотрѣлъ на взбѣсившагося барина глупыми глазами. Однимъ словомъ, получалась настоящая живая картина…

— Вонъ!.. — еще разъ крикнулъ Сергѣй Иванычъ, быстро шагая черезъ дворъ къ садику.

Онъ былъ доволенъ собой. Да, надо показать свою власть, а то Богъ знаетъ, что прислуга позволяетъ себѣ. Какъ это ни грустно, а приходится подтягивать. Сейчасъ Сергѣй Иванычъ не испытывалъ уже давешней неловкости и вошелъ на террасу съ вызывающимъ видомъ. Терраса выходила въ молоденькій садикъ, и вся семья любила здѣсь пить чай, обѣдать и просто посидѣть. Чайный столъ уже былъ накрытъ, самоваръ въ ожиданіи хозяина успѣлъ потухнуть два раза, и старушка въ ситцевомъ капотѣ начинала терять терпѣніе.

— Ты, Сережа, напрасно волнуешься… — съ дипломатической мягкостью замѣтила она, когда сынъ опустился въ зеленое кресло. — Я тебѣ сколько разъ говорила… и Аня тоже, и Ирочка… всѣ!..

— Хорошо, хорошо, мама… Поговоримъ потомъ.

Старушка строго сложила губы и занялась чаемъ. Она знала, что съ Сережей не сговоришь, когда онъ въ приподнятомъ настроеніи, какъ сейчасъ. Онъ еще будетъ кричать, забѣгаетъ, замашетъ руками и кончитъ тѣмъ, что за завтракомъ выпьетъ двѣ лишнихъ рюмки водки и уѣдетъ въ городъ.

Семья Колосовыхъ всегда жила очень дружно, всѣ любили другъ друга, и все-таки не обходилось безъ семейныхъ глупыхъ сценъ. Женѣ Сергѣй Иванычъ въ большинствѣ уступалъ, а съ матерью горячился, спорилъ и кричалъ тонкимъ голосомъ. По утрамъ онъ обыкновенно пилъ чай вдвоемъ со старушкой, и за самоваромъ велись большею частью тихія хозяйственныя бесѣды. Сестра Ирочка поднималась позже и жена тоже. Онѣ спали самымъ безсовѣстнымъ образомъ до десяти часовъ, когда Сергѣй Иванычъ уже успѣвалъ наработаться и начиналъ испытывать приступы волчьяго голода. А сегодня Ирочка поднялась рано и вышла на террасу къ чаю блѣдная, недовольная, готовая раздражиться отъ малѣйшихъ пустяковъ. Она сухо поздоровалась съ братомъ и обратилась къ матери:

— Мама, кто это такъ страшно оралъ у насъ на дворѣ? Я думала, что мы по меньшей мѣрѣ горимъ…

— Не ломай комедію, пожалуйста, — вступился Сергѣй Иванычъ. — Ну, для чего ты это дѣлаешь? Вѣдь ты слышала, что я кричалъ… Да, я!

— Я не знала, что ты умѣешь драться, — отвѣтила Ирочка, поднимая густыя брови. — Это очень мило…

Сергѣй Иванычъ вскочилъ и сейчасъ же сѣлъ. На террасу вошла Анисья со сливочникомъ въ рукахъ. Глаза у нея замѣтно припухли отъ слезъ, а лицо получило то скорбное выраженіе, которое уже не реагируетъ на внѣшнія раздраженія. У Анисьи всегда было какое-то испуганное лицо, но этого выраженія не было. Ирочка съ аффектированнымъ жестомъ отвернулась отъ нея и даже подобрала юбку съ того бока, мимо котораго прошла Анисья. Одна старушка сохранила спокойствіе и только вопросительно посмотрѣла на Сергѣя Иваныча. Для него было теперь ясно, что всѣ и все знаютъ, и что онъ въ качествѣ настоящаго хозяина узналъ все послѣднимъ.

III.

Когда Анисья вышла, наступила неловкая пауза. Сергѣй Иванычъ выпилъ лишній стаканъ, чтобы первому не говорить. И уйти съ террасы какъ будто неловко, — походило на бѣгство. Онъ смотрѣлъ въ садикъ, гдѣ распускалась бѣлая сирень, курчавились зеленымъ барашкомъ кусты смородины и крыжовника, цвѣла черемуха и зеленѣлъ бархатной зеленью приземистый сибирскій кедрикъ. На террасу тяжело вышла сетеръ сука Буянка, вильнула пушистымъ хвостомъ, вопросительно посмотрѣла на всѣхъ и, почуявъ, что что-то неладно, осторожно ушла назадъ. Она была въ такомъ положеніи, что уже могла ходить съ трудомъ.

«Зачѣмъ люди портятъ сами себѣ жизнь? — философствовалъ Сергѣй Иванычъ, наблюдая тянувшуюся къ нему полоску весенняго солнечнаго луча. — И сколько ненужнаго никому зла…»

Онъ внимательно посмотрѣлъ на худенькое съ зеленоватымъ оттѣнкомъ лицо сестры Ирочки и только сейчасъ замѣтилъ, какая она злая. И во всемъ эта злость — въ очеркѣ топкаго породистаго носа, въ складкѣ рта, въ выраженіи сѣрыхъ глазъ. Ирочка была почти красива, если бы ее не портила нервная худоба начинавшей вянуть дѣвушки. Мужчины за ней ухаживали, но она все выбирала, и такъ прожила до критическаго возраста въ тридцать лѣтъ. Съ каждымъ годомъ у нея все рельефнѣе дѣлалось сходство съ матерью. И у старухи, если справедливо разобрать, было тоже злое лицо; хотя въ немъ эта злость и тушевалась старческимъ добродушіемъ. Раньше Сергѣй Иванычъ какъ-то не обращалъ вниманія на эту фамильную черту и невольно подумалъ, что, вѣроятно, и у него тоже злое лицо, хотя самъ онъ и любилъ думать о себѣ, какъ о добромъ человѣкѣ. Эта мысль показалась ему обидной.

Это вынужденное самоѣдство было прервано неожиданнымъ появленіемъ Анны Петровны, которая вошла на террасу съ недовольнымъ заспаннымъ лицомъ. Это была высокаго роста женщина, лѣтъ подъ тридцать, съ. некрасивымъ, но типичнымъ и умнымъ лицомъ. Она шла тяжелымъ, развалистымъ шагомъ беременной женщины и едва поздоровалась съ мужемъ. Сергѣй Иванычъ почуялъ грозу, потому что не къ добру жена поднялась двумя часами раньше. Она заняла свое мѣсто на хозяйскомъ концѣ стола, прихлебнула изъ чашки кофе, поморщилась и сбоку посмотрѣла на мужа.

«Хоть бы газету… — уныло подумалъ Сергѣй Иванычъ, — въ трудныхъ случаяхъ онъ прятался за газету самымъ малодушнымъ образомъ… — Проклятый почтальонъ точно умеръ…»

Анна Петровна попробовала нарочно для нея привезенный изъ города московскій калачъ, еще разъ поморщилась и проговорила свѣжимъ голосомъ избалованной женщины:

— Сергѣй Иванычъ…

— А? что?..

Плечи Анны Петровны сдѣлали нетерпѣливое движеніе. Ее возмущала зта дурацкая оторопь мужа, старавшагося въ послѣднее время соглашаться съ ней во всемъ. По тону ея голоса и по офиціальному началу онъ понялъ, что жена тоже знаетъ все, и по пути сообразилъ, что мать съ сестрой навѣрно знали все раньше, но молчали до поры до времени, а жена, очевидно, узнала только сейчасъ. «Навѣрно, это старая Васильевна наболтала…» — рѣшилъ онъ, затаивая дыханіе.

Прошла мучительная пауза. Ирочка мѣшала ложечкой остывшій чай. Старушка Елена Александровна вся вытянулась, какъ насторожившаяся птица. Теперь уже не могло быть спасенія.

— Сергѣй Иванычъ, вы дѣлаете изъ дома какой-то вертепъ!.. — залпомъ проговорила Анна Петровна, двигая стуломъ. — Да, вертепъ… И мнѣ ничего не остается, какъ только уйти, куда глаза глядятъ.

— Я?!.

— Да, вы, вы, вы… Вы понимаете, о чемъ я говорю. Подобныя гадости не терпимы… да. Вы всегда защищали распущенность прислуги — и вотъ результатъ… да…

— Я?!.. Позвольте…

— И вы еще говорите?!. Онъ еще смѣетъ оправдываться?!..

— Позвольте… И не думалъ, потому что оправдываются, только виноватые. Если кто виноватъ, такъ это… это…

— Ну? Договаривайте! Прекрасно… Значитъ, мы виноваты. Это очень мило, чтобы не сказать больше…

Женщины заговорили всѣ разомъ, точно хлынула вода въ открытый шлюзъ. Слушать уже никто не хотѣлъ. Конечно, ясно, какъ день, что Сергѣй Иванычъ развратилъ всю прислугу… Кто требовалъ, чтобы Анисью отпускали по вечерамъ изъ дому? Кто придумалъ какой-то воскресный отдыхъ для прислуги? Кто говорилъ, что наша прислуга — это утонченная и безсовѣстная форма новѣйшаго рабства? По чьей милости Анисья пропадала изъ дому по вечерамъ? И вотъ законный результатъ… Этого слѣдовало ожидать.

— Ты, дѣйствительно, Сережа, распустилъ прислугу, — говорила Елена Александровна, стараясь сохранить спокойствіе. — Я тебѣ говорила, что ни въ одномъ порядочномъ домѣ не позволятъ такъ себя держать… Ты настаивалъ, чтобы отпускать прислугу ежедневно.

— И буду настаивать! — азартно защищался Сергѣй Иванычъ. — И всегда буду говорить, что положеніе нашей прислуги невозможное… Возьмите Францію или Америку — тамъ прислуга имѣетъ свои свободные часы ежедневно, и отъ этого никто не страдаетъ. Нельзя лишать людей свободы. Это несправедливо… Вы хотите, чтобы прислуга превратилась въ цѣпную собаку. Такъ нельзя…

— Слышите, что онъ говоритъ? — возмущалась въ окончательной формѣ Анна Петровна. — Мы должны поощрять открытое распутство…

— Кажется, что дѣло сводится къ тому… — замѣтила Ирочка съ политической ядовитостью. — То, что можетъ быть хорошо во Франціи или въ Америкѣ, у насъ просто неудобно. Кажется, доказательство налицо…

— Нѣтъ, извините! — уже кричалъ Сергѣй Иванычъ. — Во-первыхъ, мы ничего не знаемъ — начать съ того… Можетъ-быть, простая сплетня.

Дамы переглянулись и обмѣнялись улыбками сожалѣнія.

— Затѣмъ, еще вопросъ, чѣмъ все это кончится, — продолжалъ Сергѣй Иванычъ, размахивая руками. — Онъ, можетъ-быть, женится. Вѣдь мы ничего не знаемъ… Въ ихъ средѣ сплошь и рядомъ бываютъ такіе браки.

— Да, непремѣнно женится, — согласилась Айна Петровна съ убійственнымъ спокойствіемъ. — У него есть жена въ деревнѣ и двое дѣтей… Прекрасная партія. И профессія недурная: онъ служитъ лакеемъ въ трактирѣ «Голубокъ» и спитъ подъ лѣстницей. Это такъ называемая трактирная «шестерка»… Совсѣмъ по-американски, не правда ли? Очень и очень мило… Мы тутъ спимъ, ничего не знаемъ, а онъ каждую ночь перелѣзалъ къ намъ черезъ заборъ и… и…

Ирочка сдѣлала брезгливое движеніе, поднялась и демонстративно оставила террасу.

— Вы довольны? — объяснила Анна Петровна, указывая на нее глазами. — Приличной дѣвушкѣ невозможно даже присутствовать при нашихъ разговорахъ.

— И совершенно напрасно! — сказалъ Сергѣй Иванычъ. — Ирочка въ такомъ возрастѣ, что понимаетъ все… Читаетъ же она романы Золя. И вообще меня удивляетъ ваша спеціально-женская жестокость. По логикѣ вещей, казалось бы, именно женщины должны были бы относиться съ особеннымъ сочувствіемъ къ несчастному положенію Анисьи, а выходитъ наоборотъ… Напомню кстати, что вы чему-то учились и слыхали такія слова, какъ гуманность, наконецъ вы родились и выросли въ извѣстныхъ религіозныхъ взглядахъ. Вѣдь что-нибудь должно же остаться отъ всего этого. Я не оправдываю Анисьи, но мнѣ ее жаль, жаль просто по человѣчеству, какъ я жалѣю всякое животное.

— У васъ, Сергѣй Иванычъ, ораторскій талантъ, — съ сухой ядовитостью замѣтила Анна Петровна. — Это извѣстный адвокатскій пріемъ построить оправданіе кліента на обвиненіи другихъ… Но только всѣ эти риторическія упражненія не ведутъ ни къ чему, и фактъ остается фактомъ. Да… Будемъ же смотрѣть на вещи прямо и называть ихъ собственными именами. Съ религіозной точки зрѣнія и по требованіямъ гуманизма мы, конечно, должны пожалѣть Анисью — вы правы, но остается, къ сожалѣнію, печальная и грустная дѣйствительность. Дворникъ съ фабрики уже…

— Знаю, знаю… Мало ли какія глупости говорятся?

— Дайте кончить. Возьмите положеніе остальной прислуги. Они вѣдь тоже люди и люди изъ одной среды съ Анисьей, и вотъ эти именно люди считаютъ позоромъ дальнѣйшее пребываніе Анисьи въ нашемъ домѣ. Спросите ихъ… Васильевна, коровница Домна, Егоръ Спиридонычъ, кучеръ Архипъ — однимъ словомъ, всѣ.

— Это не доказательство, Анна Петровна. Они — люди темные и могутъ заблуждаться, а мы имѣемъ неосторожность считать себя немного культурными.

— А какъ же ребенокъ, Сережа? — спросила Елена Александровна. — Ты не знаешь, какихъ хлопотъ стоятъ дѣти…

— У насъ не воспитательный домъ, — поддержала Анна Петровна.

Ребенокъ… Да, это была уже не Анисья. Сергѣй Иванычъ смутился такимъ оборотомъ разговора. Въ самомъ дѣлѣ, какъ быть съ этимъ новымъ пришельцемъ?.. Анисью еще можно было отстоять, но ребенокъ… У Сергѣя Иваныча мелькнула счастливая мысль. Не предрѣшая вопроса впередъ, нужно было выиграть пока время.

— Что же, ребенокъ — когда онъ родится, тогда и будетъ свой разговоръ, — убѣжденно проговорилъ онъ. — Еще вопросъ, родится ли онъ, будетъ ли живъ… Нельзя впередъ предусмотрѣть всѣ случайности. Пока рѣчь идетъ объ одной Анисьѣ, и я остаюсь при своемъ прежнемъ мнѣніи.

Анна Петровна поднялась и быстро вышла.

— Сережа, зачѣмъ ты ее раздражаешь? — съ тихимъ упрекомъ замѣтила Елена Александровна. — Она въ такомъ положеніи… Ей вредно волноваться.

— Мама, да что же дурное я сказалъ?.. Это вы мнѣ должны были говорить, а не я… Въ положеніи Ани, кажется, всего естественнѣе понять подольше несчастной Анисьи.

IV.

Анисья слышала, какъ вздорили господа на террасѣ, и все время простояла въ полутемномъ коридорчикѣ, которымъ ходили изъ столовой въ кухню. Она по обрывкамъ долетавшихъ съ террасы фразъ поняла, что разговоръ шелъ о ней и что баринъ защищалъ ее, а барыни бранили. И зачѣмъ добрый баринъ только вступается — еще хуже будетъ… Все равно, заѣдятъ. Анисья сильно стягивалась, чтобъ скрыть увеличивавшуюся съ каждымъ днемъ полноту, и отъ этого у нея ныли ноги и ломило поясницу. Но физическая боль ей сейчасъ доставляла почти удовольствіе, отвлекая мысли отъ накипавшей заботы.

— Господи, ежели бы хоть помереть… — думала Анисья, закрывая глаза.

Въ этотъ моментъ къ ней неслышно подошла Буянка, лизнула въ руку и вопросительно вильнула хвостомъ. Отъ этой собачьей ласки у Анисьи захолонуло на душѣ. Она присѣла на полъ, обняла собаку и принялась ее цѣловать.

— Милушка ты моя… родненькая…

Анисья припомнила, какъ баринъ наказывалъ ей особенно смотрѣть теперь за собакой, чѣмъ ее кормить и вообще беречь. Баринъ добрый и жалѣетъ щенную суку. Тварь, а тоже чувствуетъ. Все себѣ логово въ гостиной подъ роялемъ устраиваетъ, тащитъ туда всякую тряпку, а барыня сердится и гонитъ. Барыня тоже добрая, только не понимаетъ, что и псица заботится о своей головѣ.

— Буянушка, касаточка…

Собака положила свою квадратную голову къ ней на колѣни и смотрѣла прямо въ лицо большими умными глазами. Анисья нѣсколько разъ вскакивала, когда ей слышалось, что кто-то ее зоветъ. Но ее никто не звалъ. А на террасѣ господа спорили все сильнѣе, баринъ началъ кричать тонкимъ голосомъ, а Анисья вся дрожала со страха. Все это изъ-за нея. Потомъ молодая барышня пробѣжала къ себѣ въ комнату. Эта сердитая. Только зашипитъ, какъ оса. Старая дѣвка, однимъ словомъ, хоть и барышня. А на террасѣ все спорили. Ввязалась молодая барыня, и барину теперь конецъ. Будетъ ручку цѣловать и прощенья просить. Очень ужъ доберъ нашъ баринъ…

Анисью смущало больше всего то, что ее не зовутъ на террасу. Молодая барыня обыкновенно не давала дохнуть: и то подай, и это принеси, и третье убери. Въ потъ даже вгонитъ. А сегодня ни-ни, не пикнетъ. Тоже и старуха Васильевна управляется въ кухнѣ одна. Прежде все приставала: сдѣлай-то, да сбѣгай въ погребъ, да вымой кастрюли, а теперь и не смотритъ. Анисья заходила въ кухню нѣсколько разъ, но старуха не желала ее замѣчать и только шептала что-то себѣ подъ носъ, какъ колдунья. Злющая старушонка и кого угодно со свѣту сживетъ. Давеча, когда баринъ выгналъ Домну изъ коровника, вотъ какъ озлилась.

— Убить тебя мало, змѣю! — накинулась она на Анисью. — Изъ-за кого баринъ-то разстервенился? У, потаскушка… Стравить тебя — вотъ и весь сказъ.

Потомъ прибѣжала Домна въ кухню и тоже ругательски ругалась. Теперь Домна и Васильевна дружили между собой и все шептались. Васильевна-то давеча сбѣгала и молодой барынѣ все разсказала со злости. Старая барыня знаетъ ужъ больше недѣли и молчитъ, а молодая не стерпѣла и сейчасъ на барина кинулась. Что же, все равно, пусть гонятъ… Одинъ конецъ. Не-сегодня-завтра все узнали бы господа… Анисью начинала быть лихорадка, и она кусала копчикъ бѣлаго передника, чтобы не разревѣться вконецъ. Слезы ее душили съ ранняго утра, точно сердце чуяло, какой сегодня будетъ день. Такъ ужъ съ утра все и пошло одно къ одному… Охъ, скорѣе бы смертынька!..

— Что ты тутъ торчишь? — сердито окликнула ее старая барыня, проходя коридоромъ въ кухню.

— Я такъ… Можетъ, кто позоветъ.

— Ступай ко мнѣ въ комнату.

Эта простая фраза Анисьѣ показалась смертнымъ приговоромъ. Сейчасъ ей откажутъ отъ мѣста… Куда она дѣнется въ такомъ-то видѣ? И денегъ всего-навсего два рубля тридцать копеекъ, да еще за полмѣсяца впередъ получено.

Когда Елена Александровна вошла въ свою комнату, Анисья комомъ повалилась ей въ ноги.

— Барыня, милая…

— Встань, встань… Я этого не люблю.

Анисья поползла за ней на колѣняхъ, стараясь схватить за ноги.

— Говорятъ тебѣ, встань… — совсѣмъ уже сурово проговорила старушка.

Этотъ тонъ сразу расхолодилъ Анисью. Все равно, тутъ пощады не будетъ. Она поднялась и стала у двери. Елена Александровна присѣла къ письменному столику, переложила какія-то книжки и заговорила прежнимъ строгимъ голосомъ:

— Ну, что ты теперь думаешь дѣлать съ собой?..

— Не… не знаю.

— Кто же знаетъ?.. Ты понимаешь, о чемъ я говорю, и должна понять, что тебѣ здѣсь оставаться нельзя.

— Ничего не знаю…

Анисья опять сдѣлала попытку кинуться въ ноги, по старушка остановила ее жестомъ издали.

— Однимъ словомъ, я не ожидала, Анисья, что ты такая… Если бы я знала раньше, то, конечно, не взяла бы тебя. Ты постоянно была въ комнатахъ, все подавала, и вдругъ оказывается… Я удивляюсь твоей смѣлости. Самое лучшее, по-моему, тебѣ отправиться въ деревню. Да…

— Нѣтъ, я ужъ лучше помру, а къ себѣ въ деревню не пойду.

— Не болтай глупостей… Нужно же куда-нибудь дѣваться? Ну, куда ты пойдешь?

— Не… не знаю… Мамушка въ деревнѣ-то одна… у зятя она живетъ… Зачѣмъ же я ее-то буду страмить? Свои деревенскіе проходу не дадутъ… Сейчасъ-то я одна буду мучиться, а матушка ничего не знаетъ…

— Все равно, послѣ узнаетъ. Да… Вотъ матери тебѣ совѣстно, а насъ всѣхъ обманывать не было совѣстно? Кажется, ты не можешь пожаловаться на насъ.

— Что вы, барыня, да я…

У Анисьи перехватило горло отъ слезъ.

— Пожалуйста, безъ этого!.. — предупредила ее старушка, — Нужно было раньше плакать, пока не надѣлала глупостей, а теперь нечего…

Порывшись въ книжкахъ, старушка достала тоненькую синюю тетрадку, подсчитала и заявила:

— Да, такъ… Ты забрала деньги за полмѣсяца впередъ.

— Это когда мамушкѣ къ Пасхѣ деньги посылала.

— Хорошо, хорошо. Я поговорю съ Сергѣемъ Иванычемъ относительно этихъ денегъ. А ты собирайся… Сегодня ночь можешь переночевать, а потомъ…

Въ этотъ моментъ въ комнату вошелъ самъ Сергѣй Иванычъ. Онъ мелькомъ взглянулъ на опухшее отъ слезъ лицо Анисьи и сразу понялъ, что здѣсь только-что состоялось жестокое объясненіе.

— Мама, я пришелъ сказать тебѣ, что Анисья остается у насъ, т.-е. остается пока.

— Анисья, ты можешь уходить…

Анисья не двигалась.

— Анисья, кажется, тебѣ говорятъ? Что это такое? Кажется, у насъ всѣ съ ума сошли…

— Баринъ, голубчикъ… не заступайтесь вы за меня… — торопливо заговорила Анисья, дѣлая новую попытку броситься въ ноги. — Я ужъ лучше сама уйду… Одинъ конецъ, все равно… сама виновата…

— Вотъ что, Анисья.... — заговорилъ съ какой-то торопливостью Сергѣй Иванычъ, удерживая дѣвушку одной рукой отъ новой попытки броситься въ ноги. — Теперь вы идите, а тамъ увидимъ. Да, увидимъ… Во всякомъ случаѣ, вы ничего не бойтесь… Я васъ не дамъ въ обиду.

Когда Анисья вышла, старушка проговорила.

— Вѣдь рыцарство не обязательно, Сережа… И потомъ, что это за рабская манера бросаться въ ноги при каждомъ удобномъ случаѣ. Вотъ эта Анисья какъ-то разбила мою чашку и сейчасъ бросилась въ ноги… Развѣ кто-нибудь этого требуетъ въ нашемъ домѣ? Просто какія-то низшія животныя…