Карл Фохт (Агафонов) — ДО

КАРЛЪ ФОХТЪ.

Да, были люди въ наше время, | Могучее, лихое племя — | Богатыри, не вы… | «Бородино», Лермонтовъ.

Мнѣ кажется, что изслѣдованіе само по себѣ и для себя, безъ результатовъ для жизни, безъ пользы для массъ, заслуживаетъ столько же уваженія, сколько напрасное копанье въ землѣ, которому ипохондрикъ можетъ, пожалуй, ежедневно удѣлять время, чтобы расшевелить свои застоявшіеся соки. Тогда только работа получаетъ право на уваженіе, когда оказываетъ какую-либо пользу ближнему. | «Лекціи о человѣкѣ». Карлъ Фохтъ.

I.

«Могучее, лихое племя, — богатыри, не мы», невольно думалъ я, глядя на погребальную колесницу съ останками Карла Фохта, неутомимаго борца за свободу и знаніе, безпощаднаго врага всякаго лицемѣрія и всякихъ пережитковъ…

Небольшая площадка передъ университетомъ, — кругомъ колесницы, покрытой цвѣтами, студенты въ синихъ, красныхъ и зеленыхъ беретахъ, съ красивыми знаменами различныхъ корпорацій, представители женевскаго кантона, профессора, родственники покойнаго, — торжественныя рѣчи… много рѣчей… Прекрасный день, прекрасное голубое небо, и все же какъ-то тускло и вяло, не чувствуешь той торжественности, которая даже въ печальныя минуты какъ-то возвышаетъ и объединяетъ людей.

Безцвѣтныя лица, безцвѣтныя рѣчи…

Полвѣка прошло лишь съ тѣхъ поръ, какъ Карлъ Фохтъ началъ свою дѣятельность, и какая страшная разница: онъ глубоко вѣритъ въ силу человѣческаго разума и въ свои собственныя силы; онъ просто и ясно смотритъ на міръ; онъ наслаждается жизнью и стремится сдѣлать ее пріятной для себя и для другихъ; у него есть свои идеалы, и бьется онъ за нихъ безстрашно и настойчиво, не щадя силъ, не боясь смерти; онъ безпощаденъ къ врагамъ, но и въ нихъ уважаетъ личность. Мы же — современная европейская интеллигенція — потеряли всякую вѣру и прежде всего не вѣримъ въ самихъ себя, мы тоже любимъ жизнь, но портимъ ее и себѣ и ближнему, въ основѣ этой любви лежитъ боязнь смерти; идеалы, за которые мы могли бы лечь костьми, растаяли исчезли… и у насъ бываютъ враги, но бьемся мы съ ними безъ, страсти, безъ убѣжденія, какъ будто по обязанности, мы съ удовольствіемъ бы уничтожили ихъ, если бы для этого достаточно было одного желанія…

Конечно, всегда бываютъ исключеніями въ сороковыхъ годахъ, когда дѣйствовалъ Фохтъ, были, люди приближавшіеся скорѣе къ намъ, чѣмъ къ нему, но за то, можно почти съ увѣренностью сказать, что теперь уже не встрѣтишь среди насъ Карловъ Фохтовъ, а тогда они давали тонъ жизни'. Я не говорю о Россіи — сороковые года наступили въ ней нѣсколько позже… мы русскіе всѣ періоды западноевропейской жизни и мысли переживали въ теплицѣ: слишкомъ поздно, слишкомъ быстро и въ миніатюрномъ видѣ. Русскіе люди сороковыхъ годовъ, конечно, не Фохты, хотя многіе изъ нихъ были даже выше его и по таланту, и по тонкости духовной организаціи, но въ нихъ не было той «спѣтости», цѣльности, которая такъ присуща знаменитому ученому; тѣмъ болѣе интересна характеристика, которую даетъ одинъ изъ русскихъ современниковъ Фохта: "Натура Карла Фохта реальная, живая, всему раскрытая — имѣетъ многое, чтобы наслаждаться, все, чтобъ никогда не скучать, и почти ничего, чтобъ мучиться внутренно, разъѣдать себя недовольной мыслію, страдать теоретически сомнѣніемъ и практически — тоской по несбывшимся мечтамъ. Страстный поклонникъ красотъ природы, неутомимый работникъ въ наукѣ, онъ все дѣлалъ необыкновенно легко и удачно; вовсе не сухой ученый, а художникъ въ своемъ дѣлѣ, онъ имъ наслаждался; радикалъ — по темпераменту, реалистъ — по организаціи, и гуманный человѣкъ — по ясному и добродушно ироническому взгляду, онъ жилъ цменно въ той жизненной средѣ, къ которой единственно идутъ дантовскія слова: Qui e l’uomo felice.

«Онъ прожилъ жизнь дѣятельно и беззаботно, нигдѣ не отставая, вездѣ въ первомъ ряду; не боясь горькихъ истинъ, онъ также пристально всматривался въ людей, какъ въ полипы и медузы, ничего не требуя ни отъ тѣхъ, ни отъ другихъ, кромѣ того, что они могутъ дать. Онъ не поверхностно изучалъ, но не чувствовалъ потребности переходить извѣстную глубину, за которой и оканчивается все свѣтлое, и которая, въ сущности, представляетъ своего рода выходъ изъ дѣйствительности. Его не манило въ тѣ нервные омуты, въ которыхъ люди упиваются страданіями. Простое и ясное отношеніе къ жизни исключало изъ его здороваго взгляда ту поэзію печальныхъ восторговъ и болѣзненнаго юмора, которую мы любимъ, какъ все потрясающее и ѣдкое. Его иронія, какъ я замѣтилъ, была добродушна, его насмѣшка весела; онъ смѣялся первый и отъ души своимъ шуткамъ, которыми отравлялъ чернило и пиво педантовъ-профессоровъ и своихъ товарищей по парламенту in der Paul’s Kirche.

«Въ этомъ жизненномъ реализмѣ было то общее, симпатическое, что насъ связывало; хотя жизнь и развитіе наше были такъ розны, что мы во многомъ расходились.

«Во мнѣ не было и не могло быть той спѣтости и того единства, какъ у Фохта. Воспитаніе его шло такъ же правильно, какъ мое безсистемно; ни семейная связь, ни теоретическій ростъ никогда не обрывались у него, онъ продолжалъ традицію семьи. Отецъ стоялъ возлѣ примѣромъ и помощникомъ; глядя на него, онъ сталъ заниматься естественными науками. У насъ обыкновенно поколѣніе съ поколѣніемъ расчленено; общей, нравственной связи у насъ нѣтъ»…

Да, у Фохтовъ не было розни между отцами и дѣтьми — это была тѣсная сплоченная семья, такія семьи довольно часто встрѣчались въ Германіи — это какіе-то духовные кланы, гдѣ самыя крайнія убѣжденія, самый послѣдовательный «матеріализмъ» уживался рядамъ съ семейными добродѣтелями и съ полнымъ повиновеніемъ отцовской волѣ. Здѣсь я не могу не привести блестящей характеристики семьи Фохта, сдѣланной тѣмъ же русскимъ авторомъ, довольно хорошо звавшимъ отца, мать и всю многочисленную семью Фохтовъ: "Въ однообразной, мелко и тихо текущей жизни германской встрѣчаются иногда, какъ бы на выкупъ ей, здоровыя, коренастыя семьи, исполненныя силы, упорства, талантовъ. Одно поколѣніе даровитыхъ людей смѣняется другимъ многочисленнѣйшимъ, сохраняя изъ рода въ родъ дюжесть ума и тѣла. Глядя на какой-нибудь невзрачный, старинной архитектуры домъ въ узкомъ, темномъ переулкѣ, трудно представить себѣ, сколько въ продолженіе ста лѣтъ сошло по стоптаннымъ каменнымъ ступенькамъ его лѣстницы молодыхъ парней съ котомкой за плечами, съ всевозможными сувенирами изъ волосъ и сорванныхъ цвѣтовъ въ котомкѣ, благословляемые на путь слезами матери и сестеръ… и пошли въ міръ, оставленные на однѣ свои силы, и сдѣлались извѣстными мужами науки, знаменитыми докторами, натуралистами, литераторами. А домикъ, крытый черепицей, въ ихъ отсутствіе опять наполнялся новымъ поколѣніемъ студентовъ, рвущихся грудью впередъ въ неизвѣстную будущность.

«За неимѣніемъ другого, тутъ есть наслѣдство примѣра, наслѣдство фибрина… Каждый начинаетъ самъ и знаетъ, что придетъ время, и его выпроводитъ старушка бабушка по стоптанной каменной лѣстницѣ, бабушка, принявшая своими руками въ жизнь три поколѣнія, мывшая ихъ въ маленькой ваннѣ и отпускавшая ихъ съ полной надеждой; онъ знаетъ, что гордая старушка увѣрена и въ немъ, увѣрена, что и изъ него выйдетъ что нибудь… и выйдетъ непремѣнно!

«Dann und wann, черезъ много лѣтъ, все это разсѣянное населеніе побываетъ въ старомъ домикѣ, всѣ эти состарившіеся оригиналы портретовъ, висящихъ въ маленькой гостинной, гдѣ они представлены въ студенческихъ беретахъ, завернутые въ плащи, съ рембрантовскимъ притязаніемъ со стороны живописца — въ домѣ тогда становится суетливѣе, два поколѣнія знакомятся, сближаются… и потомъ опять все идетъ на трудъэ.

Отецъ Фохта былъ профессоромъ медицины въ гессенскомъ университетѣ, но герцогское правительство не очень-то долюбливало безпокойнаго профессора, въ эпоху тугенбундовъ принимавшаго дѣятельное участіе въ этомъ движеніи и теперь выдававшагося самостоятельнымъ характеромъ и «крайностью» своихъ убѣжденій.

Онъ былъ нѣсколько разъ выбираемъ депутатомъ, но никогда, какъ и другіе либеральные профессора, не получалъ правительственной санкціи. Со стороны матери Фохтъ тоже имѣлъ не очень благонадежныхъ родственниковъ. Извѣстные Фоллены — Августъ и Карлъ, одни изъ главарей юной Германіи — демократическаго движенія двадцатыхъ годовъ, были ея братья. Они принуждены были оставить Германію; одинъ изъ нихъ эмигрировалъ въ Америку, другой нашелъ пріютъ въ Швейцаріи.

Карлъ Фохтъ былъ старшій изъ трехъ братьевъ: онъ родился 5-го іюня 1817 года, когда его отецъ былъ еще профессоромъ медицины въ Гессенѣ. Здѣсь посѣщалъ Карлъ гимназію и здѣсь же началъ съ любовью заниматься зоологіей. Но, конечно, эти занятія были чисто ученическія, да, вѣроятно, и учителя не были особенно сильны въ наукѣ; по крайней мѣрѣ, въ словахъ Фохта, что онъ считалъ ихъ «за великихъ зоологовъ, такъ какъ они знали названія всѣхъ мѣстныхъ бабочекъ», — слышится нѣкоторая иронія.

Карлъ кончилъ гимназію очень рано; 16-ти-лѣтнимъ мальчикомъ мы видимъ его уже въ гессенскомъ университетѣ; здѣсь онъ впродолженіи двухъ лѣтъ (съ 1833 по 1835 г.) съ особеннымъ увлеченіемъ занимается химіей подъ руководствомъ знаменитаго Либиха. Либихъ цѣнилъ своего способнаго ученика и очень вѣроятно, что Фохтъ сдѣлался бы химикомъ, если бы дольше остался въ Гессенѣ; по крайней мѣрѣ, первая его печатная работа была чисто химическая.

Но отецъ Фохта въ 1837 году получилъ приглашеніе занять каѳедру медицины и мѣсто директора клиники въ Бернѣ и, конечно, принялъ это предложеніе, такъ какъ радъ былъ развязаться съ Гессеномъ.

Вскорѣ Фохтовскій домъ въ Бернѣ сталъ центромъ, гдѣ собиралась масса интереснѣйшихъ личностей — ученыхъ, литераторовъ, изгнанниковъ со всѣхъ концовъ Европы.

Въ Бернѣ Фохты занимали старинный домъ въ 2 этажа съ темнымъ входомъ и винтовой лѣстницей; въ каждомъ этажѣ находились лишь двѣ комнаты, одна на улицу, другая на югъ съ чуднымъ видомъ на снѣговыя вершины Берискаго Оберланда. 8 человѣкъ ребятъ размѣщались кое-какъ въ верхнихъ комнатахъ; отцовская комната была въ нижнемъ этажѣ, здѣсь же находилась и столовая со знаменитымъ столомъ, который старикъ Фохтъ заказалъ по собственному чертежу и который ежегодно самъ красилъ бѣлой масляной краской; самъ же растиралъ онъ и варилъ эту краску. Столъ былъ круглый на 14—16 человѣкъ, посрединѣ его, на особой подставкѣ, вертѣлся второй, меньшій кругъ, куда ставились блюда. Скатерти не полагалось. Каждый присутствующій вертѣлъ кругъ, пока блюдо не доходило до него, зѣвать нельзя было, и часто намѣченное блюдо пролетало мимо зазѣвавшагося новичка, и ложка его, вмѣсто миски съ супомъ, попадала въ горчицу.

Впрочемъ, скоро всѣ привыкали къ этому столу и находили изобрѣтеніе весьма практичнымъ.

Внизу, въ домѣ, находилась еще маленькая комнатка; тамъ стояла кровать и самая необходимая мебель. Комнатка эта служила убѣжищемъ изгнанникамъ.

Въ то время изъ разныхъ странъ въ Швейцарію бѣжала цѣлая волна «потерпѣвшихъ кораблекрушеніе». Всѣмъ этимъ бѣглецамъ знакома была комнатка и круглый столъ въ Фохтовскомъ домѣ, всѣ знали, что тамъ они найдутъ убѣжище. Старикъ Фохтъ не боялся общественнаго суда, разъ былъ убѣжденъ въ своей правотѣ; особенно характеренъ въ этомъ отношеніи слѣдующій эпизодъ: вѣнскій эмигрантъ, докторъ Кудлихъ посватался за одну изъ дочерей Фохта; отецъ быль согласенъ, но вдругъ протестантская консисторія потребовала метрическія свидѣтельства жениха. Разумѣется, ему, какъ изгнаннику, ничего нельзя было достать изъ Австріи, и онъ представилъ приговоръ, по которому былъ осужденъ заочно; одного свидѣтельства Фохта и его дозволенія было бы достаточно дли консисторіи, но бернскіе піэтисты, по инстинкту ненавидѣвшіе Фохта и всѣхъ изгнанниковъ, уперлись. Тогда Фохтъ собралъ всѣхъ своихъ друзей, профессоровъ и разныя бернскія знаменитости, разсказалъ имъ дѣло, потомъ позвалъ свою дочь и Кудлиха, взялъ ихъ руки, соединилъ и сказалъ присутствовавшимъ: «Васъ, друзья, беру въ свидѣтели, что я, какъ отецъ, благословляю этотъ бракъ и отдаю мою дочь, по ея желанію, за такого-то».

Въ Бернѣ Карлъ Фохтъ оставилъ занятія химіей, но за то пристрастился къ сравнительной анатоміи и физіологіи, которой занимался подъ руководствомъ извѣстнаго тогда физіолога Валентина.

Здѣсь онъ напечаталъ свои первыя работы по сравнительной анатоміи; матеріаломъ для этихъ работъ ему послужила коллекція пресмыкающихся, собранная знаменитымъ Александромъ фонъ-Гумбольдтомъ во время путешествія его по Америкѣ.

Не хотѣлось Фохту быть практическимъ врачемъ, не вѣрилъ онъ въ «медицинскую кабалистику», тянуло въ чистую науку, къ самостоятельнымъ изслѣдованіямъ, но воля отца — выше собственнаго желанія, и Фохтъ большую часть своего времени посвящаетъ медицинскимъ наукамъ.

«Лучше синица въ рукахъ, чѣмъ журавль въ небѣ», говорилъ старикъ, «больныхъ много повсюду, и на докторскомъ сѣдлѣ можно проѣхать по всему свѣту. Если не пригодится, то и не повредить. Станешь докторомъ, а потомъ можешь заниматься тѣмъ, что нравится».

Но слишкомъ уменъ былъ старикъ, чтобы настаивать долго на своемъ и противиться страстному желанію сына.

«Разъ вечеромъ, — разсказываетъ Фохтъ, — у отца былъ Агассисъ; всѣ сидѣли за круглымъ столомъ, дымились трубки, вино пѣнилось въ стаканахъ, и Агассисъ съ одушевленіемъ говорилъ о своихъ обширныхъ научныхъ планахъ; — но одному ему не подъ силу ихъ выполнить, нужна посторонняя помощь.

— Вы могли бы, конечно, помочь мнѣ въ горѣ, — обратился Агассисъ къ молодому Фохту. — Пріѣзжайте по окончаніи экзаменовъ ко мнѣ и помогите въ изслѣдованіяхъ.

Я взглянулъ на отца. Тотъ одобрительно кивнулъ головой.

— Отлично, — сказалъ Агассисъ, поднимая стаканъ вина, — увидимся въ Невшателѣ!..»

Спустя нѣсколько мѣсяцевъ послѣ этого разговора (въ 1839 г.) сдалъ Фохтъ докторскій и государственный экзамены и черезъ нѣсколько дней былъ уже въ Невшателѣ.

Тамъ проработали они втроемъ — Агассисъ, Фохтъ и Дезоръ цѣлыхъ 5 лѣтъ.

Обѣдали и жили у Агассиса. Нгікакихъ денежныхъ условій между ними не было. Если у Агассиса были деньги, онъ давалъ небольшія суммы Фохту и Дозору на необходимое.

Но, вѣроятно, не всѣ родственники Карла походили на его отца, и Фохтъ передаетъ интересный разговоръ съ однимъ изъ своихъ дядей, который въ Россіи, вѣроятно, былъ бы хорошимъ знакомымъ Фамусова.

«Когда я, спустя два года (послѣ отъѣзда изъ Берна въ Невшатель), — разсказываетъ Фохтъ. — во время одного путешествія для изученія глетчеровъ, посѣтилъ своего дядю, почтеннаго чиновника въ Германіи, то онъ встрѣтилъ меня слѣдующими словами: „Ну, Карлъ, у тебя вѣрно въ этомъ Невшателѣ казенное мѣсто?“

— Нѣтъ, дядя.

— Или городское?

— Также нѣтъ.

— Стало быть, тебя устроилъ на мѣсто профессоръ Агассисъ?

— Ничуть ни бывало.

— Но вѣдь отецъ не можетъ давать тебѣ денегъ!?

— Онъ мнѣ ихъ и не даетъ, дядя.

— Но, чортъ возьми, чѣмъ же ты живешь? Ты прилично одѣтъ, имѣешь карманныя деньги, повсюду путешествуешь… ужъ не воруешь ли ты, малый?

— Но, дядя, я зарабатываю то, что имѣю…

— Ну, ну, ну, жить вѣдь невозможно, не имѣя опредѣленнаго мѣста!..»

Агассисъ своими работами, своей неутомимой энергіей, своимъ замѣчательнымъ даромъ изложенія съумѣлъ привлечь въ маленькій Невшатель массу молодежи и возбудить въ ней неутомимую жажду научной дѣятельности. Ближайшими его сотрудниками все время оставались Фохтъ и Дезоръ, они работали такъ, какъ можетъ работать только юность и увлеченіе; часто, передъ окончаніемъ какой-нибудь работы, торопясь сдать ее въ типографію, проводили они цѣлыя ночи за письменнымъ столомъ, и это послѣ дня, посвященнаго утомительнѣйшимъ микроскопическимъ изслѣдованіямъ.

Лабораторію Агассиса Фохтъ называлъ «фабрикой» и любилъ разсказывать о той необыкновенной дѣятельности, которая царила здѣсь: въ среднемъ каждый мѣсяцъ они выпускали не менѣе 2-хъ печатныхъ листовъ, снабженныхъ многочисленными прекрасными рисунками.

«Это была, — говоритъ Фохтъ, — если можно такъ выразиться? научная фабрика съ артельнымъ хозяйствомъ. Внизу, у озера, домъ съ двумя большими магазинными помѣщеніями, биткомъ набитыми окаменѣлостями и другими матеріалами. Въ передней комнатѣ большой столъ, заваленный ископаемыми рыбами, чертежами и таблицами: здѣсь работалъ Дезоръ съ однимъ молодымъ человѣкомъ, который былъ разсыльнымъ, чистилъ сапоги и диктовалъ описанія. M-r Charles попалъ въ хорошую школу — Дезоръ держалъ его въ строгости и распекалъ за каждую ошибку; молодой человѣкъ сдѣлался впослѣдствіи въ Америкѣ извѣстнымъ зоологомъ. За этой комнатой слѣдовала другая, наполненная всевозможными принадлежностями для анатомическихъ и зоологическихъ изслѣдованій; здѣсь работалъ я по анатоміи рыбъ и шлифовалъ самъ на большомъ шлифовальномъ камнѣ чешую и зубы ископаемыхъ рыбъ, а также и свои ногти.

Утромъ въ 8 часовъ, лѣтомъ еще раньше, были мы уже за работой. Въ полдень подымались мы въ третій этажъ съѣсть супу съ кускомъ хлѣба — какъ второй завтракъ…»

Вечера они часто проводили среди невшательскихъ горожанъ, представлявшихъ, конечно, довольно сильный контрастъ съ нашими молодыми учеными; но это нисколько не смущало ихъ — они умѣли брать отъ жизни только то, что имъ было нужно, и чуждая имъ по духу среда не только не тяготила ихъ, а была даже интересна. Добродушно смѣялись они, напр., надъ Большимъ Совѣтомъ Невшателя.

Этотъ городокъ, не смотря на свои 5—6 тысячъ жителей, имѣлъ свой Большой Совѣтъ, состоявшій ни много, ни мало — изъ 100 членовъ, — каждый понедѣльникъ шли они въ собраніе, торжественные и важные, въ шелковыхъ чулкахъ и короткихъ брюкахъ, въ плащахъ съ бѣлыми воротничками. Засѣданіе происходило такъ таинственно, что даже, когда слуга приносилъ какія-нибудь нужныя вещи, его не впускали въ залу, и младшій членъ собранія долженъ былъ отворять дверь и брать то, что принесъ сторожъ. Между тѣмъ, предметы засѣданій далеко не заслуживали такой таинственности. Напримѣръ, когда Агассисъ — бюргеръ города Невшателя, сдѣлался членомъ Парижской академіи, то мудрая сотня долго разсуждала на ту тему, что теперь званіе невшательскаго гражданина должно сдѣлаться еще почетнѣе.

Во время пятилѣтняго пребыванія въ Невшателѣ Фохтъ принималъ участіе во всѣхъ трудахъ Агассиса, но, кромѣ того, напечаталъ нѣсколько весьма интересныхъ самостоятельныхъ работъ, сдѣлавшихся классическими. Въ нихъ Фохтъ является однимъ изъ первыхъ послѣдователей «клѣточной теоріи» Швана, — теоріи, сдѣлавшей громадный переворотъ въ изученіи организованнаго міра.

Изслѣдованія Карла Фохта надъ развитіемъ зародыша у рыбъ и амфибій послужили исходнымъ пунктомъ для всѣхъ послѣдующихъ работъ въ этой области.

Но невшательскіе друзья не были тѣми узкими спеціалистами, которые составляютъ теперь преобладающій элементъ среди современныхъ ученыхъ; ихъ интересовала вся природа, вся совокупность явленій, они добивались стройнаго міросозерцанія, они не могли корпѣть цѣлую жизнь надъ какимъ-нибудь маленькимъ вопросикомъ, который, зачастую неразрѣшенный, переходитъ въ наслѣдство отъ одного Вагнера къ другому.

Лѣтомъ они отправлялись въ горы отдыхать, но отдыхъ собственно состоялъ въ смѣнѣ одной работы другою: зоологическихъ изслѣдованій — геологическими экскурсіями. Еще въ 1836 году Агассисъ познакомился въ Бе, маленькомъ городкѣ Водскаго кантона, съ геологомъ Шарпантье, тотъ развилъ ему свою теорію о происхожденіи эрратическихъ валуновъ. Шарпантье на основаніи детальныхъ и продолжительныхъ изслѣдованій доказывалъ, что всѣ эти камни, разсѣянные по швейцарской территоріи, принесены сюда не водой, какъ то думали до сихъ поръ, а глетчернымъ льдомъ, и что, слѣдовательно, глетчеры (ледники) простирались въ былыя времена гораздо дальше, чѣмъ теперь. Послѣ экскурсій съ Шарпантье Агассисъ убѣдился въ правильности взглядовъ молодого геолога, — это убѣжденіе еще болѣе усилилось въ Агассисѣ послѣ изслѣдованій, произведенныхъ имъ въ окрестностяхъ Невшателя; тогда на собраніи естествоиспытателей въ Невшателѣ Агассисъ развилъ передъ ними такъ называемую «глетчерную теорію». Съ нѣкоторыми поправками эта теорія принимается и теперь; она утверждаетъ, что въ эпоху, предшествовавшую современной, большая часть сѣверной и средней Европы была покрыта толстымъ, въ нѣсколько сотъ футовъ, а можетъ быть, и больше, слоемъ льда; этотъ гигантскій глетчеръ (ледникъ), которому нѣкоторое подобіе мы находимъ въ современной Гренландіи, медленно, впродолженіи многихъ столѣтій, двигался по направленію съ СЪ на ЮВ. Послѣ періода наступанія ледника, насталъ періодъ его отступанія; можетъ быть, даже было нѣсколько такихъ смѣнъ, и наконецъ Европа освободилась отъ льда, оставивъ только, какъ воспоминаніе о сѣдой старинѣ, небольшіе ледники на высокихъ горахъ.

Большинство тогдашнихъ геологовъ сильно оспаривали эту теорію, особенно рѣзко отзывался о ней знаменитый Леопольдъ фонъ-Бухъ — тогдашнихъ геологовъ.

Агассисъ рѣшилъ отвѣчать не словами, а фактами, и организовалъ детальнѣйшее изслѣдованіе современныхъ ледниковъ, чтобы выяснить такимъ образомъ законы ихъ дѣятельности. Такая экспедиція была осущестилена въ 1840, 1841 и въ 1842 годахъ. Фохтъ принималъ въ ней самое дѣятельное участіе. Вотъ какъ описываетъ онъ это, дѣйствительно, одно изъ интереснѣйшихъ научныхъ предпріятій.

«Весною начались приготовленія къ экскурсіямъ на нижній Аарскій глетчеръ. Гримсельгоспицъ былъ исходнымъ пунктомъ. Въ первомъ, 1840 году, мы пробыли на глетчерѣ всего 8 дней и расположились лагеремъ подъ громадной каменной глыбой, получившей торжественное названіе «Hôtel Neuchatelois». На второй годъ была разбита маленькая палатка, на третій — большая, въ 60 фут. длиною, раздѣленная на три части: первая — столовая и рабочая комната, средняя — наша спальня, задняя — спальня проводниковъ и рабочихъ.

«Каменная глыба служила кухней и каминомъ, такъ какъ строго-на-строго было наказано, чтобы въ палаткѣ, не смотря на рѣзкую перемѣну температуры, никогда не зажигали огня. Въ ясный, яркій день, случалось нерѣдко, что мы днемъ возились на глетчерѣ въ однѣхъ рубашкахъ, а спустя часъ послѣ захода солнца замерзала вода въ стаканахъ. Агассисъ руководилъ всѣмъ. Дезоръ, который оказался вскорѣ неутомимымъ ходокомъ по горамъ, заботился о выступахъ въ верхнихъ частяхъ и на вершинѣ; на мнѣ лежали зоологическія и микроскопическія изслѣдованія и наблюденія за рабочими, когда Агассисъ и Дезоръ были въ отлучкѣ; хорошій топографъ Вильдъ изъ Цюриха занимался съемками; аптекарь Николе составлялъ горную флору, а художникъ Буркгардтъ срисовывалъ окрестности.

«Въ іюлѣ и августѣ мѣсяцахъ, когда мы были навысотѣ 8.000 футовъ, на большомъ Аарскомъ глетчерѣ, въ 4-хъ часахъ пути отъ Гримсель, у насъ не было недостатка ни въ занятіяхъ, ни въ удовольствіяхъ. Домъ Агассиса въ Невшателѣ былъ страннопріимнымъ домомъ для всѣхъ естествоиспытателей, какъ швейцарскихъ, такъ и заграничныхъ. Такъ что вскорѣ и «Hôtel Neuchatelois» сдѣлался какой-то голубятней, куда то прилетали, то улетали различные гости. Многіе занимались серьезно и долгое время, другіе оставались одну ночь. Съ туристами и любопытными много не церемонились, а попросту предлагали вернуться назадъ въ Гримсель, которая во все время экспедиціи была «полна гостей».

«Это была въ высшей степени оживленная жизнь. Послѣ дневныхъ экскурсій и изслѣдованій всѣ собирались въ тѣсный кругъ, закутанные въ плащи, за стаканомъ дымящагося грога. Свѣчка, вставленная въ бутылку, освѣщала эту красивую группу. Кого здѣсь не было — англичане, французы, нѣмцы, швейцарцы, итальянцы, американцы. Сколько горячихъ споровъ, возбужденныхъ новыми взглядами, новыми открытіями… Такъ тянулась, порой, цѣлая ночь. Здѣсь завязывались самыя дружескія, самыя тѣсныя связи…»

Чуднымъ, свѣжимъ, горнымъ воздухомъ вѣетъ отъ этой научной Одиссеи! Мы на всѣхъ съѣздахъ говоримъ о необходимости научныхъ ассоціацій, о важности организованной работы и все же, въ большинствѣ случаевъ, продолжаемъ, какъ кроты, копаться въ своихъ маленькихъ норкахъ. Между тѣмъ, сколько научныхъ вопросовъ требуютъ именно такой, артельной, систематической работы.

Понятно, что впродолженіи трехъ лѣтъ Агассисъ и его помощники собрали массу наблюденій, которыя въ концѣ концовъ заставили весь ученый міръ принять «глетчерную» теорію. Но когда отстаиваешь какой-нибудь новый взглядъ, — мало фактовъ, нужна пропаганда, нужна борьба. Въ исторіи науки часто новая правда долго считается ересью только потому, что ее не смогли ясно формулировать и самоотверженно защитить. Наши невшательскіе друзья умѣли дѣлать и то, и другое.

Мы видѣли уже, что Агассисъ не испугался авторитета Леопольда фонъ-Буха, но Агассисъ и самъ уже былъ большимъ человѣкомъ въ наукѣ.

Въ 1840 г. и въ 1843 г. на съѣздахъ естествоиспытателей въ Эрлангенѣ и въ Майнцѣ мы присутствуемъ при интересномъ и поучительномъ зрѣлищѣ. Молодой ученый зоологъ, смѣло, ясно и убѣдительно отстаиваетъ передъ всѣмъ ученымъ міромъ Германіи новую геологическую теорію. Противники его — авторитетные спеціалисты и среди нихъ снова Леопольдъ фонъ-Бухъ. Вечеромъ, въ кафе, въ Эрлангенѣ, Леопольдъ фонъ-Бухъ встрѣчаетъ Фохта, завязывается жаркій споръ, довольно продолжительный. Наконецъ, старикъ поднимается и, прощаясь съ молодымъ противникомъ, говоритъ: «Ну, я пойду теперь въ театръ, а вы ступайте-ка домой, чтобы подготовить тѣ глупости, которыми хотите угостить насъ завтра».

На слѣдующій день Фохтъ излагаетъ передъ собраніемъ «свои глупости». Бухъ сидитъ противъ него, держа между колѣнами трость и опираясь на нее подбородкомъ; онъ ворчитъ и покашливаетъ; Но все же въ Эрлангенѣ они разстались довольно мирно. Гораздо болѣе острой была ихъ встрѣча въ 1843 году, на Майнцскомъ съѣздѣ естествоиспытателей. Леопольдъ фонъ-Бухъ употреблялъ всѣ усилія, чтобы не допустить Фохта до трибуны, и даже позволилъ себѣ намекнуть на желтоносыхъ птенцовъ, которые суются туда, гдѣ ничего не понимаютъ. Только благодаря настойчивости и энергіи попалъ молодой ученый въ число ораторовъ съѣзда. Задѣтый за живое, возмущенный такимъ пріемомъ борьбы, Фохтъ говорилъ даже лучше и убѣдительнѣе, чѣмъ обыкновенно, и кончилъ свою рѣчь слѣдующими словами: «Пѣснь истины разносится по свѣту, все равно, поютъ ли ее желтоносые, или сѣдые». Какую смѣлость нужно было имѣть, чтобы вести себя такъ, какъ велъ Фохтъ, пойметъ, конечно, всякій ученый, которому приходилось имѣть дѣло съ «генералами отъ науки». Впослѣдствіи Фохту вспомнили эту смѣлость. Когда гессенскій университетъ пригласилъ Фохта на каѳедру зоологіи, тамошній министръ народнаго просвѣщенія протестовалъ противъ приглашенія, мотивируя это тѣмъ, что Фохтъ непочтительно велъ себя съ такимъ «ветераномъ науки», какъ Леопольдъ фонъ-Бухъ; но послѣдній хотя и былъ «генералъ», но генералъ благородный: онъ написанъ министру горячее письмо, въ которомъ просилъ не вмѣшиваться въ его личныя дѣла и не прикрывать ими своихъ политическихъ соображеній.

Геологическія изслѣдованія невшательской колоніи, ея жизнь на аарскихъ глетчерахъ, Фохтъ описалъ весьма живо и талантливо въ своей книгѣ «Въ горахъ и на глетчерахъ».

Пять лѣтъ проработалъ Фохтъ съ Агассисомъ, но, наконецъ, пришлось разстаться. Агассисъ сильно запутался въ денежныхъ дѣлахъ: онъ не умѣлъ считать денегъ, а только все больше и больше расширялъ свои научныя изслѣдованія и предпріятія. Не помогла и поддержка Гумбольдта, который часто присылалъ Агассису довольно значительныя суммы отъ короля прусскаго. Единственнымъ выходомъ являлся отъѣздъ въ Америку, Куда Агассиса давно уже звали. Со слезами на глазахъ уговаривалъ Агассисъ Фохта ѣхать вмѣстѣ съ нимъ, но тотъ рѣшительно отказался, ему хотѣлось «встать на свои ноги» и выйти изъ подъ научной опеки Агассиса; его тянуло въ крупный научный центръ. Всего съ 100 франками въ карманѣ, но съ несокрушимой энергіей, съ твердой вѣрой въ свои силы прибылъ Карлъ Фохтъ въ Парижъ лѣтомъ 1844 года. Здѣсь онъ познакомился съ самыми выдающимися естествоиспытателямми — Мильнъ-Эдварсомъ, Катрфажемъ, Валянсіеномъ, Лакоцъ-Дютьеромъ, Эли де-Бамономъ, Іоганномъ Миллеромъ и др. Знакомство и общеніе съ цвѣтомъ европейской науки еще болѣе усилило дѣятельность Фохта. Онъ продолжаетъ свои спеціальныя зоологическія изслѣдованія, выпускаетъ нѣсколько интересныхъ работъ объ анатомическомъ строеніи и развитіи зародыша у гастероподъ и брахіоподъ, работаетъ надъ учебникомъ геологіи, пишетъ рядъ популярныхъ статей для нѣмецкой газеты «Allgemeine Zeitung», которыя вышли потомъ отдѣльной книгой подъ названіемъ «Физіологическія письма». Кромѣ того, для той же «Allgemeine Zeitung» писалъ Фохтъ обстоятельные отчеты о засѣданіяхъ Парижской академіи. Черезъ своихъ ученыхъ друзей Фохтъ познакомился съ членами академіи и не пропускалъ ни одного ея засѣданія. Эти отчеты, въ которыхъ онъ былъ, конечно, вполнѣ безпристрастенъ и независимъ и не щадилъ посредственностей, тоже навлекли на него нападки на старую тему о неуваженіи авторитетовъ.

«Физіологическія письма» имѣли громадный успѣхъ; они тотчасъ были переведены на нѣсколько иностранныхъ языковъ, въ томъ числѣ и на русскій, и создали автору громкое имя. Въ нихъ Карлъ Фохтъ является послѣдовательнымъ «матеріалистомъ» и подвергаетъ рѣзкой критикѣ гипотезу о «жизненной силѣ». «До открытія электричества, — заключаетъ онъ одну изъ глазъ этой книги, — и громъ считали сверхестественнымъ явленіемъ; но чѣмъ болѣе расширялись наши свѣдѣнія о природѣ, тѣмъ болѣе исчезало въ ней все таинственное. То же самое находимъ мы и въ физіологіи; жизненная сила есть тотъ неизвѣстный, который вездѣ находится въ запасѣ, но всегда оказывается несостоятельнымъ при точномъ изслѣдованіи, и который тѣмъ болѣе теряетъ значеніе, чѣмъ болѣе расширяются наши знанія. Еще въ началѣ настоящаго столѣтія въ организмѣ не было ни одного отправленія, при объясненіи котораго жизненная сила не играла бы значительной роли; но теперь ссылка на нее при объясненіи какого-нибудь явленія уже не имѣетъ никакого научнаго значенія и служитъ не болѣе, какъ простымъ выраженіемъ нашего незнанія».

Усиленная научная и литературная дѣятельность не отнимали у тогдашнихъ ученыхъ всего времени; Фохтъ съ удовольствіемъ вспоминаетъ маленькій домикъ въ одной изъ тѣхъ небольшихъ улицъ, которыя давно уже исчезли во время перестроекъ Парижа. Тамъ собирались они, молодые, энергичные, веселые, будущія свѣтила науки, — Мильнъ-Эдварсъ, Катрфажъ, Мюллеръ, Рудольфи, Фохтъ, Дюркгеймъ, — тамъ проводили цѣлые вечера, мечтая о большой научной экспедиціи въ южныя моря. Детально разрабатывали они планъ этой экспедиціи: въ ней принимаютъ участіе представители всѣхъ отраслей естествознанія, капитанъ и вся команда въ волномъ подчиненіи и распоряженіи ученыхъ, средства дастъ государство… Мечты не сбылись, но Фохтъ, вѣроятно, извлекъ много пользы изъ этихъ дебатовъ, когда, впослѣдствіи, снаряжалъ экспедицію на островъ Янъ-Майенъ.

Парижъ въ это время былъ научнымъ центромъ, куда съѣзжались со всѣхъ концовъ міра учиться и работать: особенно много пріѣзжало нѣмцевъ-врачей. Тогда еще не было той дикой вражды между нѣмцами и французами, которая превратила теперь всю Европу въ сплошной солдатскій лагерь. Фохтъ по личному опыту звалъ, какъ трудно иностранцу, особенно безъ большихъ средствъ, безъ знакомыхъ, устроиться въ большомъ городѣ, — пропадаетъ даромъ масса времени и часто послѣдніе гроши; другое дѣло, если знать, куда обратиться за справкой, за помощью, другое дѣло, когда найдешь своихъ соотечественниковъ, но разсчитывать на это возможно только при нѣкоторой организаціи; Фохтъ и стремится создать таковую для нѣмецкихъ ученыхъ, онъ вкладываетъ въ это дѣло всю свою энергію и, наконецъ, послѣ долгихъ хлопотъ, основываетъ «Общество нѣмецкихъ врачей въ Парижѣ».

Въ французской столицѣ Фохтъ пробылъ 2 года; лѣтомъ 1846 г. онъ отправляется въ большую экскурсію по Вогезамъ, Шварцвальду, Юрѣ и Альпамъ, осенью же мы видимъ его уже въ Бернѣ, куда онъ пріѣхалъ, чтобы окончательно отдѣлать и выпустить въ свѣтъ свой учебникъ геологіи. По этому руководству училось нѣсколько поколѣній нѣмецкихъ студентовъ, оно выдержало 5 изданій, послѣднее вышло въ 1879 г. Но въ Бернѣ было не до геологіи. Какъ разъ въ это время въ Германіи вспыхнули такъ называемые «картофельные» и «хлѣбные» бунты, вызванные, между прочимъ, сильнымъ вздорожаніемъ этихъ продуктовъ. Эти народныя волненія отразились и въ Швейцаріи, а между прочимъ и въ Бернѣ; но здѣсь они имѣли нѣсколько водевильный характеръ, и Фохтъ съ большимъ юморомъ разсказываетъ, напримѣръ, какъ онъ спасалъ одного бернскаго чиновника, котораго толпа остановила на улицѣ, требуя какихъ-то разъясненій; тотъ, было, приготовился уже держать рѣчь, но два предводителя толпы, — столяръ и каменотесъ — заспорили между собой; одинъ настаивалъ, чтобы чиновникъ говорилъ на улицѣ, другой утверждалъ, что сіе не подобаетъ. Кончилось тѣмъ, что народные вожди начали таскать другъ друга за волосы, а Фохтъ воспользовался этимъ и извлекъ своего знакомаго изъ довольно непріятнаго положенія. Фохтъ, какъ мы увидимъ дальше, не задумываясь, рисковалъ жизнью во имя демократическихъ идеаловъ, но въ такого рода уличныхъ волненіяхъ, которыя не имѣли подъ собою твердой почвы и не могли привести ни къ какимъ серьезнымъ результатамъ, онъ, конечно, не только не принималъ участія, но даже былъ прямымъ противникомъ ихъ. Не долго оставался Фохтъ въ Бернѣ, зимой онъ уже путешествуетъ по Италіи, а въ 1847 году поселяется въ Ниццѣ, гдѣ посвящаетъ свое время спеціальнымъ зоологическимъ изслѣдованіямъ и популярно-научной книгѣ «Океанъ и Средиземное море», въ которой описанія природы Италіи, моря, различныхъ встрѣчъ и людей смѣняются живыми научными бесѣдами. Здѣсь, въ Ниццѣ, нашъ молодой зоологъ получилъ приглашеніе занять профессорскую каѳедру въ своемъ родномъ городѣ Гессенѣ. Мы уже знаемъ, какъ было противъ Фохта герцогское правительство, но все же ничего не могло подѣлать, такъ какъ кандидатуру выставилъ и энергично отстаивалъ самъ знаменитый Либихъ. Это назначеніе произвело сильный переполохъ среди гессенскихъ профессоровъ: какъ, онъ, этотъ страшный Фохтъ, этотъ революціонеръ науки явится въ ихъ мирную семью, онъ, который довелъ свое неуваженіе къ приличіямъ и къ общественному мнѣнію до того, что носить такую чудовищную бороду, какой Гессенъ никогда еще не видывалъ. Молва о фохтовской бородѣ шла изъ Гейдельберга, гдѣ молодой зоологъ случайно былъ проѣздомъ; не смотря на короткій путь, борода выросла до гигантскихъ размѣровъ, — разсказывали, что Фохтъ можетъ обматывать ее кругомъ головы. Неужели онъ въ такомъ видѣ выйдетъ на каѳедру?! Этотъ вопросъ занималъ всѣхъ — и старыхъ, и молодыхъ. Молодежь утверждала, что Фохтъ не побоится и будетъ читать лекціи при бородѣ; болѣе положительные люди не могли себѣ представить такой дерзости. Образовались двѣ партіи, и страсти разгорѣлись до того, что аккуратные, бережливые нѣмцы начали держать довольно значительныя пари. Молодые хотя и вѣрили въ смѣлость Фохта, но вѣдь для того, чтобы явиться на университетскую каѳедру съ такой ужасной бородой, нужна безумная, отчаянная отвага, и они стали сомнѣваться; а вдругъ онъ струсить и обрѣется, пропали тогда наши денежки, надо написать ему письмо и просить поддержать свою славу, а, главное, не вводить ихъ въ расходъ. Фохтъ пожалѣлъ тощій кошелекъ молодыхъ гессенскихъ ученыхъ, но борода, хотя и далеко не такая ужасная, какой ее описывали въ Гессенѣ, могла дѣйствительно принести ему много хлопотъ. Что дѣлать? Съ обычной своей находчивостью и юморомъ разыгрываетъ онъ слѣдующій фарсъ: является съ визитомъ, какъ вновь назначенный профессоръ, прежде всего къ самому герцогу и его сыну; послѣдній принялъ его «очень милостиво» и аудіенція продолжалась такъ долго, что герцогскій адъютантъ провожалъ молодого профессора уже съ болѣе низкими поклонами, чѣмъ при докладѣ. Послѣ этого визита, заранѣе предвкушая всю прелесть предстоящей сцены, отправился Фохтъ къ ректору университета. Испуганно и вопросительно остановились очи почтеннаго старца на знаменитой бородѣ, зашевелились, было, губы, но Фохтъ упредилъ его и началъ подробно разсказывать, съ какой любезностью принялъ его наслѣдный принцъ, какъ долго разспрашивалъ о Швейцаріи и т. д. и т. д. Ужасный вопросъ замеръ на губахъ ректора… разъ, тамъ во дворцѣ… то что же онъ можетъ сказать.