В услужении (Мамин-Сибиряк) — ДО

I.

Аксинья просыпалась въ семь часовъ, и ей хотѣлось еще спать. Сквозь сонъ она слышала, какъ въ столовой били часы шесть, но торопиться ей было некуда. Господа поднимались только къ девяти часамъ. Иногда Аксиньѣ дѣлалось совѣстно, что она такъ безсовѣстно дрыхнетъ, и ей припоминалась недавняя скитальческая жизнь несчастной «копорки». Небось, тамъ вставала, въ пять часовъ, а то и въ четыре, если погода хорошая. Потомъ цѣлый день работаешь, не разгибая спины, а ужъ объ ѣдѣ и говорить нечего — такъ, что Богъ пошлетъ. На хозяйскихъ харчахъ, за такой рабочій день Аксинья получала двугривенный и была счастлива. Настоящая жизнь ей казалась какой-то сказкой, однимъ изъ тѣхъ хорошихъ сновъ, которые не сбываются, и она со страхомъ думала, что все это благополучіе можетъ разлетѣться, какъ дымъ. Аксинья вздыхала и даже закрывала глаза отъ страха, какъ курица, надъ которой мелькнула широкая тѣнь ястреба.

Господа у Аксиньи были хорошіе, больше — какіе-то удивительные. Ничего подобнаго она себѣ представить не могла и смотрѣла на нихъ, какъ дѣти смотрятъ въ балаганахъ на восковыхъ манекеновъ. Его звали Петромъ Васильевичемъ, ее — Ксеніей Александровной. Фамиліи господъ Аксинья никакъ не могла запомнить, да и не понимала, для чего существуетъ какая-то фамилія. Петръ Васильевичъ вставалъ раньше — часовъ въ девять, цѣлый часъ мылся, разсматривалъ себя въ зеркало, полоскалъ горло, чистилъ ногти, выстригалъ волосы въ носу — вообще чередился, какъ невѣста передъ вѣнцомъ. Барыня поднималась часомъ позже и мылась цѣлыхъ два часа, какъ утка. Аксиньѣ дѣлалось смѣшно до слезъ, что выдѣлывала надъ собой барыня. Баринъ въ это время пилъ молоко съ какой-то заграничной водой и читалъ газеты. Вмѣстѣ сходились они только къ двѣнадцати часамъ, когда былъ готовъ кофе.

— Луша!.. — кричала барыня, какъ только просыпалась.

Луша была горничная-подростокъ. Аксинья боялась этой юркой и нахальной дѣвчонки, которая знала все на свѣтѣ и постоянно ее донимала. Барыня не могла жить безъ этой Луши и цѣлый день звала ее: «Луша, подай это», «Луща, подай то», «Луша, отвори форточку», «Луша, найди мой платокъ» — и такъ безъ конца. Луша умѣла потрафить барынѣ во всемъ и на этомъ основаніи часто прикидывалась, что не слышитъ, какъ ее зовутъ, а то и прямо грубила.

— Какая ты безстрашная, Лушка! — удивлялась Аксинья.

— Молчи, копорка! — огрызалась Луша. — Деревня, деревня и есть. Ничего ты не понимаешь!

Луша была городская — дочь швейцара, и на этомъ основаніи презирала всякую деревенскую бабу. Она была такая худенькая, вертлявая, съ бѣленькимъ, востроносымъ личикомъ. Одѣвалась она въ платье, носила корсетъ и кокетничала своимъ накрахмаленнымъ бѣлымъ передникомъ. Аксинья подозрѣвала, что Луша утаиваетъ у барыни сдачу, воруетъ сахаръ и вѣчно что-то прячетъ по разнымъ угламъ. У барыни терялись носовые платки, шпилекъ выходило столько, какъ будто у нея было двѣ головы, исчезла однажды черепаховая гребенка и т. д. Аксинья боялась до смерти, какъ бы господа не подумали на нее, и боялась еще больше Луши, которой ничего не стоило оговорить кого угодно. Себя Аксинья чувствовала на мѣстѣ не прочной, точно жила по милости. Она плохо готовила и стѣснялась, что у нея нѣтъ ничего — ни платьевъ, ни фартуковъ, ни городскихъ ботинокъ, ни шубы. Все еще надо было постепенно заводить, а тамъ — въ деревню посылай. Аксинья невольно завидовала Лушѣ, у которой все было, да еще барыня надаритъ — то старое платье отдастъ, то ночную кофту, то свои башмаки.

— Счастлива ты, Лушка! — говорила Аксинья. — Вонъ сколько у тебя всякаго добра, какъ барыня одѣваешься.

— Нечего сказать, очень счастлива. Вертишься цѣлый день, какъ сорока на колу. То подай, то принеси… тьфу!

— Грѣшно тебѣ, Лушка! У воды безъ хлѣба не сиживала? Чего тебѣ надо: сыта, одѣта, сидишь въ теплѣ, никто тебя не бьетъ!

— Ахъ, ты, копорка несчастная! — удивлялась Луша. — Ты думаешь, я такъ и буду весь свой вѣкъ въ горничныхъ болтаться?

Аксинья только качала, головой и называла про себя Лушу отчаянной. Конечно, отчаянная. Вонъ какъ съ барыней разговариваетъ. Конечно, барыня ее любитъ, а все-таки. Тяжелая деревенская логика не могла уложить въ головѣ буйное поведеніе отчаянной питерской горничной. По-деревенски, Аксинья всего боялась.

Утромъ барыня, прежде чѣмъ выйти въ столовую, кричала Лушу разъ сто и гоняла ее то за холодной водой, то за теплой разъ по десяти. Потомъ надѣвала пестрый шелковый капотъ и выходила усталая, съ красными пятнами на лицѣ. Сна всегда ходила такой развалистой, тяжелой походкой, какъ женщины ходятъ послѣ родовъ. Баринъ выходилъ къ ней въ гостиную и какъ-то виновато спрашивалъ:

— Ну, какъ ты сегодня себя чувствуешь, Ксенія?

Она хмурилась и нехотя отвѣчала:,

— Да такъ… Ничего особеннаго.

Утромъ барыня всегда точно сердилась, а баринъ ухаживалъ за ней, какъ за тяжело больной. За кофе они мало разговаривали. Баринъ торопился на службу и уходилъ изъ дому въ часъ ровно. Барыня провожала его до дверей, клала обѣ руки на плечи и подставляла щеку для прощальнаго поцѣлуя.

— Ты вѣчно торопишься, Pierre… — лѣниво говорила она.

— Что дѣлать… служба! — оправдывался баринъ.

Баринъ уходилъ, и слышно было, какъ онъ торопливо спускался по лѣстницѣ. Барыня стояла нѣсколько времени въ передней, зѣвала и лѣниво возвращалась въ столовую, куда должна была явиться Аксинья за приказаніями относительно обѣда. Это былъ интересный моментъ. Барыня нѣсколько времени съ нѣмымъ отчаяніемъ смотрѣла на кухарку и еще съ большимъ отчаяніемъ спрашивала:

— Ну, что мы съ тобой будемъ сегодня дѣлать, Аксинья?

— Не знаю, барыня!

— Ахъ, ради Бога, не говори ты этого проклятаго слова: «не знаю». Я этого не выношу… Понимаешь?

— Супъ съ кореньями… биштексу… — начинаетъ перечислять Аксинья такимъ тономъ, какимъ читаютъ въ церкви поминанья.

— Опять супъ? — съ отчаяніемъ спрашивала барыня. — Луша, принеси Молоховецъ… Это невозможно — каждый день супъ.

Заказъ обѣда продолжался цѣлый часъ, такъ что Аксинью прошибалъ даже потъ. Барыня по книгѣ перебирала сотни кушаній, выбирала, а потомъ приходила въ отчаяніе и начинала снова выбирать. Это была настоящая пытка. Луша откуда-нибудь изъ-за косяка двери дѣлала Аксиньѣ гримасы и передразнивала барыню. Заказъ кончался тѣмъ, что барыня говорила съ отчаяніемъ:

— Дѣлай, что хочешь… Не все ли равно.

— А съ вермишелью, барыня?

— Отлично!

— А на второе — коклеты съ горошкомъ.

— Превосходно!

Самый трудный моментъ въ барскомъ домѣ этимъ заканчивался, и барыня уходила въ гостиную отдыхать.

— Ну, засѣла теперь ворона на гнѣздо! — объясняла Луша. — Теперь до самаго вечера будетъ барина ждать. Только всей и работы. Чучело гороховое, а не барыня. Она и говорить-то по-своему yе умѣетъ, а возьметъ книжку, вычитаетъ что-нибудь, а потомъ барину за обѣдомъ и разсказываетъ…

У Лущи кипѣла какая-то неукротимая ненависть къ барынѣ, точно она была ей соперницей. Аксинья, напротивъ, постоянно защищала ее. Что же, барыня добрая, а только, надо полагать, чѣмъ-нибудь больна.

— Онѣ всѣ такія, эти питерскія барыни! — спорила Луша. — И у всѣхъ одно ремесло: сидятъ, какъ кикиморы, и цѣлы дни ждутъ мужей или любовниковъ. Насмотрѣлась я достаточно, недаромъ пять мѣстовъ перемѣнила.

Подъ вліяніемъ этихъ разговоровъ съ Лушей Аксинья иногда сама начинала думать: «Экое житье кошачье этимъ барынямъ…». А потомъ ей дѣлалось совѣстно. «Что же, живутъ, какъ всѣ господа. Тоже, вотъ, купчиху другую взять или попадью — умирать не надо». Все-таки Аксинья и Луша относились въ барину съ большимъ уваженіемъ, чѣмъ къ барынѣ. Онъ свое мужское дѣло дѣлаетъ, на службу каждый день ходитъ, жалованье получаетъ и о женѣ вотъ какъ заботятся, впору хорошему гусю такъ-то. Луша даже заходила, что барыня не стоила барина.

— Навѣрно, онъ моложе ея… — увѣряла она. — И красивый… Бородка бѣлокурая, усы, а глаза каріе. Я больше всего люблю, чтобы у мужчины были карія глаза. Нѣтъ ничего пріятнѣе. Вонъ въ парикмахерской одинъ подмастерье есть, такъ глаза у него точно шилья. Такъ наскрозь и смотрятъ.

Аксинья въ теченіе двухъ мѣсяцевъ вызнала жизнь всего дома, выходившаго пятью этажами на Офицерскую. Да и какъ не узнать, когда прислуга разсказываетъ всю подноготную. Вездѣ одно и то же. Мужья день денской за службѣ, а жены сидятъ дома и цѣлые дни ихъ ждутъ. Хорошо еще, если есть дѣти, такъ будто мать при дѣтяхъ состоитъ, а въ сущности одна видимость — съ дѣтьми мамки да няньки, да бонны, да гувернантки, а мать только гостямъ ихъ показываетъ, да иногда погулять выведетъ. Были и злющія барыни, настоящія вѣдьмы, и Аксинья особенно цѣнила свою Ксенію Александровну, которая никогда худого слова не скажетъ.

— Какая она Ксенія! — возмущалась Луша. — Такая же Аксинья, какъ и ты. Зацѣпила барина, вотъ и лежитъ цѣлые дни да жретъ.

II.

Когда утромъ Аксинья бѣжала въ булочную или въ сливочную, на дворѣ ее встрѣчалъ второй дворникъ Уваръ и каждый разъ говорилъ одно и то же:

— А мнѣ за тебя отвѣчать доведется, Аксинья!

— Ты развѣ попъ, чтобы за другихъ отвѣчать?

— Попъ не попъ, а сказалъ тогда твоимъ господамъ, что ты изъ одной со мной деревни.

— Ну, какъ-нибудь замолишь… Ужъ больно грѣхъ-то великъ!

Уваръ былъ степенный мужикъ съ окладистой черной бородой и самой приличной лысиной. Онъ любилъ ходить въ церковь, часто сокрушался о своихъ дворницкихъ грѣхахъ и вздыхалъ, когда мимо него пробѣгала какая-нибудь шустрая кухарчонка. Уваръ жилъ въ подвалѣ при собственной женѣ, но эта собственная жена была чѣмъ-то постоянно больна и рѣдко показывалась на дворѣ. Выходило такъ, что Уваръ какъ будто и не женатъ. Аксинья чувствовала къ нему особенную благодарность, потому что онъ ее опредѣлилъ на мѣсто. И вышло это какъ-то шутя. Идетъ она по улицѣ и разыскиваетъ свою однодеревенскую кухарку, которая жила гдѣ-то на Офицерской. Уваръ стоялъ за воротами и остановилъ ее.

— Тебѣ кого, умница?

— А Матрену, изъ нашей деревни.

— Знаю! Грива на лѣвую сторону, а правое ухо порото?

Она хотѣла итти дальнее отъ зубоскала, но Уваръ ее остановилъ.

— Да ты постой, гладкая. Тутъ вашихъ Матренъ до Москвы не перевѣшать. А ты — изъ копорокъ? Такъ?

Дворникъ пристально оглядѣлъ ее съ ногъ до головы, что-то прикинулъ въ умѣ и широко вздохнулъ. «Эхъ, дѣвка хороша, а на огородахъ пропадетъ ни за грошъ». Уваръ еще разъ вздохнулъ и потомъ тряхнулъ головой и прибавилъ:

— А хошь, я тебя на мѣсто опредѣлю? Всю жисть благодарить будешь…

Аксинья посмотрѣла на него довольно недовѣрчиво, но дворникъ былъ степенный и въ годахъ.

— Ты вотъ что, умница… — началъ объяснять Уваръ, оглядываясь. — Знаешь поговорку: «ѣшь пирогъ съ грибами, а языкъ держи за зубами»? Поняла? Я вотъ тебѣ дамъ записку, а ты вечеромъ и приходи съ ней сюда. Поняла? И спроси второго дворника Увара. Поняла? Будто ты съ одной деревни со мной, и будто тебя сродственники прислали ко мнѣ. Поняла? Значитъ, какъ я состою при собственной супругѣ, такъ оно — тово. Поняла? и больше ничего.

— Ужо приду.

Она пошла, но дворникъ ее вернулъ, сунулъ гривенникъ и наставительно замѣтилъ:

— На пятачокъ въ баню сходишь, а на пятачокъ поѣшь. Поняла?

Аксинья пришла вечеромъ. Уваръ ее привелъ къ себѣ въ подвалъ, гдѣ жила собственная жена, и долго читалъ собственную записку. Потомъ онъ въ отчаяніи проговорилъ, обращаясь къ женѣ:

— Ужъ правду сказано, что деревенская родня, какъ зубная боль.

— Опять насчетъ мѣста? — полюбопытствовала жена.

— Около того… Ну, куда я съ ней дѣнусь? Вѣдь она по-городскому-то ступить не умѣетъ. Сидѣли бы у себя въ деревнѣ, а то лѣзутъ въ городъ. Вотъ, перво-наперво, больничныя деньги надо платить, потомъ — прописка, потомъ — полировка насчетъ одежи.

Уваръ даже выругался, подавленный этими неизмѣримыми величинами, Аксинья разсматривала его жену, худую и болѣзненную женщину, страдавшую водянкой, и не знала, что ей говорить.

— Ужо приди завтра утромъ… — рѣшилъ Уваръ. — Утро вечера мудренѣе.

Онъ догналъ ее на улицѣ, сунулъ двугривенный и проговорилъ уже совсѣмъ другимъ тономъ:

— Это тебѣ на постоялый, а завтра будешь на мѣстѣ. Одна тутъ кухарчонка изъ пятаго номера плохо себя оправдала, такъ я поговорю съ господами.

Послѣднее ловкій дворникъ устроилъ въ тотъ же вечеръ, когда принесъ въ пятый номеръ дрова. Ксенія Александровна только-что отказала своей кухаркѣ и была рада, что такъ легко нашлась новая.

— Главная причина, барыня, что прямо изъ деревни… — объяснялъ Уваръ, встряхивая головой. — Значитъ, безъ поддѣлки… все настоящее… какъ есть. Конечно, она сперва-то ничего не знаетъ, а потомъ живой рукой оботрется. Не всѣ природными кухарками родятся… Ну, насчетъ тамъ сдачи будьте вполнѣ надежны и всякое прочее. Наша, деревенская… Прямо отъ пня…

Уваръ отлично зналъ барыню и попалъ въ самое слабое мѣсто. Ксенія Александровна всю жизнь страдала отъ женской прислуги и была довольна, что получитъ наконецъ нетронутое городской цивилизаціей дитя природы. И наружность Аксиньи ей понравилась. Такая здоровая дѣвушка, прелесть, и по-деревенски почти красавица.

Съ этого момента и началась легкая жизнь Аксинья. Ей трудно было первыя двѣ недѣли, пока привыкала къ мудренымъ господскимъ словамъ и выучилась готовить первыя кушанья. Барыня сама все ей показывала и не сердилась, когда случались маленькія и большія кухонныя неудачи.

Во всѣхъ затруднительныхъ случаяхъ главнымъ совѣтникомъ являлся все-таки Уваръ. Онъ зналъ, кажется, все на свѣтѣ и охотно помогалъ Аксиньѣ, начиная съ выбора ситца на первое платье и кончая отношеніями къ близкимъ и роднымъ.

— Ты по-деревенски какъ разъ хватишь желтаго или зеленаго ситцу! — училъ Уваръ. — А это совсѣмъ не модель. Розовенькій съ цвѣточками — еще можно. А лучше всего господа уважаютъ сѣрые колера, да оно и не такъ марко. Поняла?

Самымъ труднымъ являлся вопросъ о ботинкахъ, за которые нужно было заплатить сразу пять рублей. Такихъ денегъ Аксинья еще не держала въ рукахъ и пришла въ ужасъ.

— Ничего, привыкнешь! — объяснялъ Уваръ. — Ботинки — самая первая статья для настоящей кухарки. Поняла? Потомъ надо передники. Тоже, хоша ты и баба, а свою форму должна соблюдать.

Что огорчало Аксинью, такъ это то, что Уваръ запретилъ всякія сношенія со своей артелью копорокъ.

— Ни-ни, чтобы ни одна и не заглянула къ тебѣ! — грозилъ всевѣдущій дворникъ. — На всю жизнь осрамишься, если узнаютъ, что въ копоркахъ была. Другія-то кухарки проходу не дадутъ… Да и отъ господъ уваженія сразу не будетъ.

— Лушка и безъ того меня копоркой навеличиваетъ.

— Это она со злости, а настоящаго все-таки ничего не знаетъ. Ты это вотъ какъ должна чувствовать… Тоже вотъ чулки надо, носовыхъ платковъ купи два, уши вымой — однимъ словомъ, полировка вполнѣ. Потомъ надо будетъ оборудовать дипломатъ къ осени, а зимой — теплое пальто. Я уже все это прикину, что и къ чему. Сундучишко надобно завести.

Всего обиднѣе Аксиньѣ было отстать отъ своей артели, съ которой она вышла изъ деревни. И обидно и совѣстно. Она часто вспоминала старостиху Таисью, которая ее взяла на поруки у матери, а теперь она не смѣетъ ее даже чаемъ напоить. Очень даже нехорошо и предъ другими дѣвушками-копорками. То-то бѣдныя колотятся теперь на огородахъ: встань въ пять часовъ, спать — въ девять, хозяйскіе харчи тощіе — вотъ какъ намаются за лѣто. Аксинья боялась встрѣтиться съ кѣмъ-нибудь изъ нихъ на улицѣ и постоянно оглядывалась, когда бѣгала въ лавочку. Застыдятъ товарки, и Аксинья нѣсколько разъ поплакала про себя. Вторымъ больнымъ мѣстомъ была своя деревня. Аксинья хотѣла съ перваго же жалованья послать матери три рубля, но Уваръ строго ей запретилъ:

— И моды такой не заводи. Поняла? Ишь милліонщица какая выискалась… Сперва обзаведи все на себя, а тамъ и посылай. Сами деревенскіе и отлично можемъ все это дѣло понимать. Мать-то — вдова? Ну, обнакновенно. Съ братомъ, значитъ, живетъ?

— Нѣтъ, у дяди, а братъ — пьяница. Въ третьемъ году погорѣли отъ молоньи, такъ онъ послѣднюю коровенку пропилъ.

— Такъ, такъ… Извѣстная музыка. Вотъ они съ тебя и потянутъ жаренымъ и варенымъ. Вотъ какія письма будутъ писать, и въ каждомъ письмѣ какая-нибудь новая бѣда. Знаемъ — что у насъ въ Тверской губерніи, что у васъ въ Новгородской — церемонія одна. Вотъ ты учись говорить по-питерски, а то по-деревенски лопочешь: «нэ» да «оны». А на деревню не напасешься… Конечно, родительницѣ обязательно должна помогать, да только сама-то сперва на ноги стань, чтобы все въ аккуратѣ. Правильно тебѣ говорю. Родительницѣ-то будетъ лучше, когда ты сама себѣ вполнѣ понимать будешь…

Раздумавшись, Аксинья не могла не согласиться, что Уваръ былъ правъ кругомъ. А все-таки жаль и обидно. Ботинки-то можно бы и въ три рубля купить, а три выслать матери. Мало ли какъ другія кухарки щеголяютъ или отчаянныя Лушки. Аксинья просыпалась даже ночью и думала о своихъ ботинкахъ. Деревенская логика не укладывалась съ городской. А тутъ еще Луша вертится подъ носомъ и осмѣиваетъ каждый шагъ. Бѣсъ какой-то, а не дѣвка. Даже барыня и та заступалась иногда за Аксинью. Слушаетъ-слушаетъ и скажетъ:

— Какъ вамъ не совѣстно, Луша?

— А ежели она суща копорка, барыня?

— Глупости! И копорки — такіе же люди, какъ мы съ вами!

— Ну, ужъ это извините, барыня. Дослужилась я у васъ, что съ ко копоркой вровень сровняли… Низко вы меня понимаете.

— Перестань болтать вздоръ! Я этого не могу выносить!

Луша отводила душу потомъ, устраивая какую-нибудь каверзу Аксиньѣ съ ловкостью обезьяны.

III.

Отношенія Увара къ покой кухаркѣ, конечно, были замѣчены всѣми остальными кухарками, такъ что Аксинья чувствовала себя неловко, когда встрѣчалась съ прислугой гдѣ-нибудь въ мясной.

— Ну что, племянница? — здоровались съ ней.

— Какая я вамъ племянница далась?

— А такая… Потому какъ ты къ Увару въ племянницы опредѣлилась. Барыня-то думаетъ, что кухарку наняла, а вышла дворницкая племянница. Увару удовольствіе, а господа платятъ жалованье.

— Отстаньте!

— Чего отставать-то? Не ты первая. Раньше у него вотъ такая же племянница въ одиннадцатомъ номерѣ жила, да господа прогнали, потому что она оказалась съ прибылью.

Аксинья не знала, куда ей дѣваться отъ такихъ разговоровъ. А кухарки такъ и пристаютъ, точно осы. И въ мясной лавкѣ и въ мелочной приказчики начали ее звать племянницей. Аксинья даже плакала, но ничего не могла подѣлать. Отчаянныя эти питерскія кухарки, — имъ все равно. Только и дѣла, что зубы скалить. Всѣ косточки другъ другу перемоютъ. Удивляло Аксинью, между прочимъ, то, что Луша, которую она считала самой отчаянной изъ всей прислуги, не приставала къ ней и никогда не называла племянницей. Происходило это оттого, что Луша презирала всякую прислугу, а въ особенности женскую.

— Стала я связываться съ какими-то кувалдами! — коротко объясняла она.

Луша дружила главнымъ образомъ со швеями, о чемъ-то съ ними шепталась и вообще чувствовала себя въ ихъ обществѣ своей. Въ сущности, она не была злой, какъ убѣждалась Аксинья, и вотъ въ то же время могла устроить какую угодно каверзу.

Самому Увару Аксинья ничего не говорила. Ничего дурного отъ него она до сихъ поръ еще не видала, а только одно хорошее. Онъ не приставалъ къ ней, не позволялъ даже тѣхъ шутокъ, безъ которыхъ дворники не пропускаютъ мимо ни одной кухарки. Вообще былъ хорошій, степенный мужикъ, и Аксинья его жалѣла. Мужикъ еще въ полной порѣ, а жена больна. Только разъ Уваръ сказалъ ей:

— А ты не слушай, Аксиньюшка, что болтаютъ другіе протчіе. Насъ это не касаемо. Ежели бы была наша такая слабость, такъ сдѣлай милость, этого бабьяго сословія сколько угодно. Только мы себя не такъ понимаемъ… Намъ пустяковъ совсѣмъ даже не нужно. Наплевать… Ежели по душамъ, такъ это опять другая статья.

— Какъ это по душамъ-то?

— А такъ, глупая… Когда ничего не жаль — вотъ и вышло по душамъ. Значитъ, милъ сердечный другъ, и кончено. Въ лучшемъ видѣ.

Аксинья теперь отлично понимала, что значатъ эти слова, понимала, потому что сама начала переживать что-то новое, особенное и хорошее, какъ человѣкъ, который согрѣвается въ теплой комнатѣ. Раньше всѣ помыслы были сосредоточены на одномъ кускѣ хлѣба. Давила страшная деревенская бѣдность. А теперь Аксинья начала думать, что вотъ живутъ же на бѣломъ свѣтѣ другіе люди. Какъ-то умѣютъ устроиться. Смутно являлась мысль о своемъ углѣ, но Аксинья гнала эту мысль, какъ тайное преступленіе. Ей нравилось, напримѣръ, издали наблюдать, какъ работаетъ Уваръ, — не торопясь, степенно, съ достоинствомъ, какъ и слѣдуетъ настоящему мужику. Съ такимъ-то мужикомъ и бабѣ не житье, а масленица. Онъ и позаботится обо всемъ, и защититъ, и побережетъ. Однимъ словомъ, настоящій мужикъ, не охальникъ и не озорникъ.

Странно, что вмѣстѣ съ тѣмъ Аксинья какъ-то начала бояться Увара; чѣмъ больше онъ ей нравился, тѣмъ больше она начинала его бояться. Разъ ей показалось, что онъ хотѣлъ ее обнять, и она даже отскочила отъ него. Вѣдь другіе и не это позволяли, особенно огородники-ярославцы, но то было другое. Аксиньѣ хотѣлось уважать Увара, какъ хорошаго человѣка, и она боялась потерять это уваженіе къ нему. Всѣ эти мысли проходили въ ея головѣ неоформленными массами, какъ застилаютъ ясное небо безформенныя осеннія облака.

— Нѣтъ, онъ хорошій, — увѣряла Аксинья самоё себя, точно отъ этого сама дѣлалась лучше.

Вспоминая по пути свое прошлое — деревенскія посидѣлки, лѣтніе хороводы, страдную пору и всѣ моменты, когда дѣвки и парни пользуются чисто-деревенской свободой, Аксинья даже краснѣла. Ей хотѣлось забыть деревенскую грубость и зоологическую откровенность и жить «по душамъ», какъ говорилъ Уваръ. Человѣкъ, который надѣваетъ чистое, свѣжее бѣлье, приблизительно переживаетъ такое же ощущеніе, точно въ этомъ свѣжемъ бѣльѣ онъ и самъ сдѣлается чище и лучше.

Всѣ эти дѣвичьи страхи оборвались совершенно неожиданно. Господа хотѣли провести лѣто въ городѣ, но появилась холера, и они сейчасъ же рѣшили переѣхать на дачу въ Павловскъ.

— Какая тамъ холера, — ворчала Луша. — Это все наша вычитываетъ въ газетахъ, а баринъ ей вѣритъ.

Луша по вечерамъ все чаще и чаще исчезала изъ дому и раза два приходила только подъ самое утро. Аксиньѣ приходилось скрывать ея отсутствіе, и ей совѣстно было говорить барынѣ, что Луша ушла въ больницу навѣстить двоюродную сестру, что у нея заболѣла тетка и т. л.

Сборы на дачу произошли съ необыкновенной быстротой. Ксенія Александровна каждое утро со страхомъ брала въ руки газету и приходила въ ужасъ. Холера надвигалась съ юга, какъ лѣтняя грозовая туча. Холерные бюллетени Ксенія Александровна выучивала наизусть и приставала съ ними къ мужу, какъ осенняя муха.

— Pierre, холера уже въ Курскѣ… Было два случая.

— Что жъ изъ этого? — равнодушно спрашивалъ Петръ Васильевичъ.

— Какъ что? Черезъ нѣсколько дней она будетъ въ Москвѣ, а тамъ по Николаевской дорогѣ черезъ день будетъ у насъ. Нѣтъ, это ужасно, ужасно, ужасно… Нужно принять мѣры.

— Что же, можно… —равнодушно соглашался Петръ Васильевичъ. — Да, примемъ мѣры.

— Я не выношу запаха карболки и хлора. У меня есть какое-то предчувствіе, Pierre. Это смѣшно, но вѣдь наука еще въ младенческомъ состояніи и со временемъ будетъ считаться вотъ съ этими предчувствіями. Повѣрь мнѣ, что будетъ такъ!..

Нанимать дачу ѣздилъ Петръ Васильевичъ и, когда пріѣхалъ, получилъ отъ жены сильную головомойку. Ей все не правилось, до помойной ямы включительно. Садикъ при дачѣ напоминалъ давно небритую бороду, отъ оконъ дуло, печи дымили, сосѣди — какіе-то гостинодворскіе купцы, которые о гигіенѣ понятія не имѣли. Аксинья могла только удивляться ангельскому терпѣнію барина. На пятый день послѣ переѣзда на дачу получена была телеграмма, что холера появилась въ Петербургѣ.

— Я говорила… — повторяла Ксенія Александровна упавшимъ голосомъ. — Вотъ и смѣйся надъ предчувствіями.

Луша дулась дня три и тоже находила все нехорошимъ. Развѣ такія дачи бываютъ у настоящихъ господъ? Курятникъ какой-то. Впрочемъ, она быстро успокоилась, потому что по вечерамъ начала пропадать въ паркѣ и возвращалась домой съ букетомъ цвѣтовъ. Разъ Аксинья замѣтила, что Луша какъ будто не совсѣмъ въ умѣ. Она улыбалась, что-то бормотала и кому-то грозила кулакомъ.

— Лушенька, Христосъ съ тобой, да ты пьяная?! — ахнула Аксинья.

— Молчи, копорка… Ничего ты не понимаешь. Да…

— Распослѣднее это дѣло, Луша, когда баба запьетъ.

— Э, все равно. Живи веселѣе — скорѣе повѣсятъ. Что мнѣ господа — наплеватъ. Да… Захочу — хоть завтра буду сама барыней.

Луша сидѣла на кровати у Аксиньи, не снимая люстриновой накидки и шляпы. Она носила перчатки и ходила съ зонтикомъ. Аксинья смотрѣла на нее и жалѣла ее хорошей, бабьей жалостью. Такая-то она тоненькая да блѣдная, а по лицу румянецъ пятками. Глаза совсѣмъ пьяные и улыбка, и языкъ заплетается.

— Ахъ, Луша, Луша, нехорошо!

— Молчи, копорка. Дуры мы, вотъ что. Все бережемся, все боимся, а для чего, спрашивается? Кому это нужно? Гдѣ это наши суженые-ряженые? Да изъ нашего брата бабъ хоть огородъ городи… да.

— Не всѣмъ замужъ выходить. У всякой своя судьба…

— Судьба?! Ха-ха… Тьфу! Вотъ тебѣ и вся твоя судьба…

Раскачиваясь и закрывая глаза, Луша мурлыкала модный съ то время романсъ:

Паулина, бойся увлеченья!

Паулина, дѣвица Паулина…

Луша путала слава и мотивъ и улыбалась счастливой улыбкой.

— Съ тѣмъ кончено… — бормотала она. — Помнишь, изъ парикмахерской? Ну его… Всю зиму обѣщалъ свезти въ Нѣмецкій клубъ и надулъ. Да.. А здѣсь кавалеровъ хоть отбавляй. Съ какимъ я гусарскимъ писаремъ познакомилась. Аксинья, ты — копорка и ничего не понимаешь. Первое дѣло, деликатное обращеніе. «Мудмуазель, позвольте шеколаду?» Вотъ какъ… И на Петербургъ наплевать. Да… Переѣду въ Царское, гдѣ гвардейскіе полки стоять!.. Все красавцы, на подборъ, какъ молочные зубы. Распослѣдняя кухарчонка и та какъ живетъ въ Царскомъ — умирать не надо. Почему я не могу быть барыней? Шиньонъ вотъ куплю, рукава расфуфырю…

— Ложись спать, отчаянная.

Лушѣ вдругъ сдѣлалось грустно. Она начала бранить какого-то «измѣнщика», а потомъ обняла Аксинью и заплакала.

— Ахъ, Аксинья, Аксинья, пропала моя голова!

Кончилась эта сцена тѣмъ, что Луша стала просить три рубля, а такъ какъ такихъ денегъ у Аксиньи не оказалось, то она ее обругала и ткнула зонтикомъ въ бокъ.

Господа въ это время были заняты холерой. Ксенія Александровна боялась выходить въ паркъ — вѣдь самый воздухъ насыщенъ холерными запятыми! И даже сдачу, которую Аксинья приносила изъ лавочки, клала въ мѣдную кастрюлю и велѣла прокаливать въ духовомъ шкапу. Она была окружена холерными запятыми, которыя видѣла даже во снѣ.

IV.

Дачная привольная жизнь пришлась Аксиньѣ совсѣмъ по душѣ. Она теперь могла видѣть, какъ живутъ настоящіе господа. Всѣ жили одинаково: мужья утромъ уѣзжали на службу, жены заказывали обѣдъ и потомъ цѣлый день ждали возвращенія мужей, нагруженныхъ городскими покупками, какъ верблюды. Луша ненавидѣла всѣхъ барынь и разсказывала про нихъ ужасныя вещи.

— Дармоѣдки онѣ всѣ и всѣ прикидываются больными, — увѣряла Луша. — Вонъ наша теперь постоянно въ нервахъ валяется… А дураки-мужья всему вѣрятъ.

Раньше Аксинья смотрѣла на господъ чуть не съ благоговѣніемъ, какъ на особую породу людей, а сейчасъ она начинала соглашаться съ Лушей. Что же, конечно, Ксенія Александровна добрая, это вѣрно, а опять то сказать, съ чего ей злиться? Сыта, одѣта, обута, никакой работы — этакъ-то и всякій будетъ добрымъ. Разъ Аксинья даже нагрубила барынѣ. Это случилось въ самый критическій моментъ, именно, когда барыня заказывала обѣдъ.

— Что это съ тобой, Аксинья? — изумилась Ксенія Александровна.

Аксинья молчала, закусивъ губы. Это разстроило барыню на цѣлый день. Вечеромъ она жаловалась мужу и нюхала какую-то соль. Петръ Васильевичъ прошелъ въ кухню и съ дѣланой строгостью проговорилъ:

— Аксинья, мнѣ не нравится ваше поведеніе. Смотрите, если повторится что-нибудь подобное въ слѣдующій разъ…

Баринъ не докончилъ угрозы, махнулъ рукой и ушелъ сконфуженный. Аксинья ничего не поняла изъ его словъ, но страшно перепугалась — баринъ еще никогда не говориль съ ней.

— Ахъ, ты, копорка несчастная! — смѣялась Луша. — А ты бы сказала барину, что, молъ, я въ нервахъ… У насъ не барыня, а какая-то холера. Сдѣлай милость, не стало ихняго брата… Хочешь, хоть завтра же опредѣлю на мѣсто въ Царское? И сама туда же уйду… Вотъ гдѣ житье прислугѣ… А главное — кавалеры на подборъ. Ей-Богу, уйдемъ… Меня ужъ зовутъ.

Аксинью тоже сманивали на другое мѣсто. Утромъ, когда она ходила въ зеленную, то каждый разъ встрѣчала старушку, гулявшую съ костылемъ. Эта старушка разъ остановила ее и начала разспрашивать, у кого она служитъ, сколько получаетъ жалованья, довольна ли своими господами.

— Если не нравится, такъ я тебя съ удовольствіемъ возьму, — прибавила она. — И еще полтину жалованья прибавлю.

— Нѣ… — по-деревенски отвѣтила Аксинья.

— Какъ знаешь. Я тебѣ же добра желаю…

Луша постоянно роптала на своихъ господъ, которые живутъ, какъ кикиморы. У другихъ господъ постоянно гости, значитъ, на чай сколько перепадетъ, а у этихъ только и бываетъ единъ рыжій докторъ, который ничего не даетъ. Впрочемъ, разъ, одѣваясь въ передней, онъ внимательно посмотрѣлъ на Лушу, которая подавала пальто, и та подумала, что вотъ онъ разступится, но докторъ, вмѣсто того, чтобы дать на чай, проговорилъ:

— Покажи-ка языкъ… У тебя нездоровый цвѣтъ лица.

Луша позеленѣла отъ злости и ругала рыжаго доктора два дня. Есть сквалыжина. Что она — собака какая-нибудь, чтобы показывать языкъ? Проклятый докторъ однако устроилъ ей еще большую непріятность. Лушу назвала барыня и спросила:

— Луша, вы серьезно нездоровы, т.-е. вы…

У Луши показались слезы на глазахъ. Она начала клясться и божиться, что знать ничего не знаетъ.

— Перестаньте, докторъ знаетъ…

— Ей-Богу, барыня! Вотъ сейчасъ провалиться.

— Мнѣ жаль васъ, Луша. Такая молодая дѣвушка и такъ дурно себя ведетъ… Я думала лучше о васъ.

Послѣ этого разговора Луша вдругъ присмирѣла. Проклятый рыжій докторъ угадалъ… Она теперь ходила съ заплаканными глазами и начала замѣтно полнѣть. По ночамъ на нее нападалъ страхъ, она будила Аксинью и говорила:

— Аксинья, мнѣ страшно…

— Перестань, глупая.

— Нѣтъ, нѣтъ. Ты ничего не понимаешь… Я скоро умру.

— Всѣ помремъ.

— Нѣтъ, вы будете жить, а я умру. Сама виновата… Знаешь, есть въ городѣ одна акушерка, которая барынямъ вытравляетъ. Я къ ней пойду.

— Нѣтъ, это ужъ совсѣмъ грѣшно.

— Грѣшно?

— И прощенья не будетъ. Надо терпѣть…

— Куда же я съ ребенкомъ?

— Какъ-нибудь устроишься Ребенка можно на воспитаніе отдать, а сама въ мамки пойдешь. Не ты первая… А травить младенца грѣшно.

Луша имѣла самыя смутныя представленія о томъ, что грѣшно и что не грѣшно, а деревенская Аксинья знала это твердо, и Луша слушала ее. Теперь Аксинья оказывалась и знающѣе и разсудительнѣе, чѣмъ она, развратная питерская горничная. Луша не имѣла понятія о материнствѣ и, когда гдѣ-нибудь на улицѣ встрѣчала беременную женщину, со страхомъ обходила ее подальше. Аксинья знала все. Недаромъ она съ шести лѣтъ жила въ деревенскихъ нянькахъ. У нея былъ цѣлый репертуаръ дѣтскихъ болѣзней и разныхъ домашнихъ средствъ.

— Больше всего ребята мрутъ отъ живота и отъ горлышка, — объясняла она тономъ спеціалистки. — Много ли ему надо, ребенку! Однова дыхнулъ и готовъ. Матери-то какъ убиваются…

— А зачѣмъ онѣ убиваются?

— Тоже жаль, глупая. Ничего-то ты не понимаешь, а еще городская.

— Отлично понимаю. Это тѣ убиваются, у которыхъ мужья есть! А тутъ слава Богу, если помретъ…

— Да вѣдь младенчикъ не виноватъ! Въ емъ тоже душа… Можетъ, незаконная-то мать еще побольше убивается, да только никто не пожалѣетъ. Подлецы эти мужчины.

Самымъ больнымъ мѣстомъ Луши быль вопросъ объ отцѣ. Она откровенно призналась Аксиньѣ, что не знаетъ, который изъ двухъ отецъ — парикмахерскій подмастерье или гусарскій писарь.

— Родится младенецъ, тогда и видно будетъ, — успокоивала Аксинья.

Луша страшно тосковала и въ минуты отчаянія увѣряла, что утопится.

Вмѣстѣ съ этимъ у нея проявлялась какая-то отчаянная нѣжность къ предполагаемому отцу № 2-й. Она подарила ему тросточку, потомъ два галстука, потомъ украла серебряную ложечку тоже для него, потомъ купила серебряную цѣпочку. Ея мечтой было подарить ему серебряный портсигаръ, какой былъ у Петра Васильевича, но пока стащить не рѣшалась.

Аксинья отъ души жалѣла глупую питерскую горничную, а у самой бѣда висѣла надъ головой. Какъ-то вечеромъ дачный дворникъ вызвалъ ее за ворота. Тамъ на лавочкѣ сидѣлъ Уваръ. Аксинья сильно смутилась, когда онъ оглядѣлъ ее съ ногъ до головы.

— Ничего, есть окончательная полировка, — спокойно проговорилъ онъ, здороваясь за руку. — Значитъ, вполнѣ на линіи теперь… Вонъ какое лицо нагуляла, скоро мѣста въ кожѣ не останется. Пріѣхалъ провѣдать… Душно въ городѣ-то, я и того, махнулъ въ Павловскъ. Какъ живешь-можешь?