Кредитные дела

I Размышление о Лоренсе

На-днях производилось в лондонском банкротском суде любопытное дело. Существовала когда-то фирма, занимавшаяся кожевенною торговлею. По какому-то стечению обстоятельств, — в котором были ли виноваты сами торговцы этой фирмы или нет, мы не знаем хорошенько, — дела фирмы несколько расстроились. Один из компаньонов хотел распутать их слишком незамысловатым образом: капитал уменьшился, потому считал он нужным уменьшить и торговые обороты фирмы; тогда фирма устояла бы, не впутываясь в долги, превышавшие размер ее средств. Не так думал разрешить затруднение другой компаньон, по фамилии Лоренс; он находил, что дела можно вести блистательным образом и предлагал к тому очень остроумный способ. Товарищ Лоренса не согласился с ним, устранился от участия в делах. Лоренс остался полным хозяином оборотов, и торговля фирмы пошла удивительно: с каждым годом расширялись ее обороты, с каждым годом все богаче и богаче жил Лоренс, осыпая богатствами всех своих помощников. Восхитительный успех продолжался, ни много, ни мало, ровно одиннадцать лет. В конце одиннадцатого года явился Лоренс, неожиданно сам для себя, неожиданно для своих сподвижников и для публики, в банкротском суде. Тут остроумный способ торговли раскрылся весь начисто: он был гениален до прелестной простоты. Лоренс давал векселя на себя без счета; когда приходило время уплаты данных векселей, он уплачивал по ним очень исправно деньгами, полученными под другие векселя, выпущенные на сумму еще большую. Видя постоянную исправность уплат, денежные люди не колебались давать кредит Лоренсу; дисконтные банки ухаживали за ним с просьбами, чтобы он присылал им свои векселя для учета, присылал им как можно больше своих векселей. Счастливый негоциант выслушивал Просьбы с чувством собственного достоинства, отказывал многим желавшим давать ему деньги под его прекрасные векселя, уплата по которым так верна, и блаженными считали себя те дисконтные банки, брать деньги из которых благоволил он. Когда из показаний его самого и многочисленных свидетелей разъяснился такой ход дел, публика вместе с Лоренсом осталась в совершенном недоумении, зачем же, наконец, пришел кризис? как мог он притти? Не было никакого основания останавливаться блистательным оборотам: почему не тянулось таким же порядком и на 21 год, и на 101 год, и на всю вечность дело, так беспрепятственно тянувшееся 11 лет? Сам Лоренс, при всей своей коммерческой сообразительности, не мог понять этого. «Правда, — говорил он, — что своих денег у меня не было; правда, что, получив под свои векселя деньги у Джонса, я уплачивал Джонсу деньгами, взятыми у Смита, а Смиту — деньгами, взятыми у Брона, но и Джонс, и Смит получили уплату, продолжали верить мне, и Брон не сомневался, что получит уплату, да и действительно получил бы ее, потому что Джонс и Смит просили меня взять у них деньги под мои верные векселя. Отчего же вдруг приведен я в банкротский суд? Это нелепость, это вздор, это просто несчастье, и больше ничего как несчастье». Действительно, Лоренс был прав. Не было никакой причины ему становиться банкротом, кроме разве одной причины: несчастья, слепого несчастья, от которого не может иногда спастись негоциант никакою аккуратностью в уплатах.

Но биржевые люди — банкиры, оптовые торговцы — нимало не были удивлены такою развязкою блистательных оборотов Лоренса. Странное дело: эти биржевые люди, так хлопочущие о кредите, повидимому, только от кредита получающие возможность вести свои дела, все в один голос стали разъяснять публике, что одним кредитом прожить на свете никому нельзя, а каждый живет действительными доходами, получаемыми с действительного имущества, и если доходов слишком мало, если имущества нет или оно расстроено, то пользование кредитом скорее погубит человека, чем поможет ему. Странное дело, органы этих оборотливых биржевых людей, ведущих такие многосложные и мудреные спекуляции, каких никогда не только не суметь вести, но и никогда не понять нам с вами, читатель, некоммерческим людям, — органы этих гениальных спекулянтов, «Times» и «Economist», объяснили по поводу процесса Лоренса, что все биржевые и кредитные дела основаны не на каких-нибудь особенных выдумках, а исключительно на правилах, которые соблюдаются каждым рассудительным человеком между (нами, не коммерческими людьми, не имеющими никакого понятия о кредитных оборотах.

Положим, например, что я — домохозяин и что я спрошу у какого-нибудь рассудительного человека, никогда не бывшего на бирже, не знающего разницы между акциями и облигациями, кредитными знаками и звонкою монетою, — положим, что я спрошу у такого человека: «как мне жить, чтобы не дожить до банкротства?» Он скажет: «из получаемых вами доходов прежде всего поправляйте ваш дом, чтобы он мог приносить вам хорошие доходы. Сами вы проживайте только то, что останется у вас из доходов за ремонтом дома. Долгов на свои прихоти не делайте ни под каким видом и вообще будьте экономны». Я опять спрошу его: «но что же мне делать, когда мне кажется, что доходов с моего дома слишком мало для меня?» Он скажет: «тут нечего делать; когда доходы увеличатся, вы можете жить роскошнее, а теперь живите поскромнее». Я спрошу его: «но не моту ли я увеличить своих доходов надбавкою цен на квартиры?» Он скажет: «быть может, ваши соседи говорят, что вы берете с ваших жильцов слишком мало; быть может, жильцы других домов завидуют вашим жильцам, что они платят слишком мало; если так, вы можете набавить плату». — «Нет, — скажу я, — соседи толкуют, что я и теперь беру за квартиры слишком дорого; жильцы говорят то же, но их слушать было бы нечего; жаль одного: половина квартир вечно стоят у меня пустые». — «А если так, — скажет мне человек, никогда не бывавший на бирже, — если так, первая причина ваших затруднений та, что вы требуете с жильцов чрезмерной платы; попробуйте требовать меньше; — ваши доходы, наверное, увеличатся, потому что населится жильцами ваш дом, теперь стоящий наполовину пустым».

Какие пошлые, общеизвестные советы! Я недоволен ими, хочу добиться чего-нибудь более замысловатого и продолжаю разговор. Вы говорите, что мне будет выгода, когда квартиры в моем доме не будут стоять пустыми. Но моему делу не поможешь сбавкою цены: мой дом так грязен, печи в нем так дурны, полы так ветхи, лестницы так темны и вонючи, что из людей достаточных никто не поселяется в нем; мои жильцы чуть ли не все почти что нищие; немногие из них платят мне исправно; других хоть в тюрьму сажай, не платят, да и только. — «Если так, — скажет мне мой собеседник, — вы должны переделать дом, чтобы стали у вас жильцами достаточные люди». — Но ведь переделка стоит денег, откуда мне взять их? — спрошу я. — «На переделку дома не столько денег нужно, сколько охоты и рассудительности в хозяине. На исправление дома всегда найдутся деньги, как бы ни был беден хозяин», — скажет собеседник. — Значит, вы советуете мне занять денег? — спрошу я. — «Нет, — скажет он, — я советую совершенно иное; сколько вы получаете с дома?» — Две тысячи рублей. — «А сколько вы проживаете?» — Три тысячи рублей. — «Так вот, вы бросьте лишние претензии, которые не по вашим средствам, и проживайте одну тысячу, а другую употребляйте на поправку и переделку дома, и в скором времени он весь будет исправлен и будет давать вам не две тысячи, а пять тысяч рублей, — тогда вы можете и жить с некоторою роскошью, а до той поры экономничайте».

Все тот же тупой совет, известный и человеку, едва умеющему считать по пальцам! Я продолжаю расспрашивать в надежде добиться чего-нибудь приятнейшего: но неужели вы не советуете мне занять денег хотя бы для переделки дома? — «Что вам сказать на это? — отвечает упрямый собеседник: — нет надобности вам занимать, а без надобности занимать не годится. Мы уже объяснились, что ваше затруднение происходит от претензий ваших на роскошь, что если вы станете бережливы, у вас и без займа найдутся деньги для переделки дома. А если так, то направление ваших мыслей к займу кажется мне просто направлением их к продолжению мотовства. Расходуя больше вашего прихода, вы до сих пор занимали деньги; всем известно, что вы занимали на ваши прихоти, по вашему мотовству; если вы и теперь захотите занимать, кто поверит, что вы хотите занимать не на мотовство, когда каждому известно, что вам не понадобилось бы занимать, если бы вы сделались бережливы? Кто перестанет считать вас мотом, если вы будете попрежнему искать денег взаймы? кто согласится дать деньги моту иначе, как на условиях очень обременительных? Заключать вам теперь заем невыгодно. Прежде сделайтесь бережливы, и дождитесь, пока все убедятся, что вы стали бережливы; тогда вы можете достать деньги на сходных условиях, если вам нужно будет занять. Но ведь мы с того и начали, что тогда вам не будет надобности в займе. Думайте о бережливости, а мысль о займах бросьте».

Опять все то же тупое заключение! Я начинаю досадовать. — Вы решительно не хотите, чтоб я пользовался кредитом, — говорю я упрямому собеседнику: — но ведь кредит — превосходнейшая вещь. — «Может быть, и превосходная, только не для вас, потому что вы не имеете кредита. Кредит имеют лишь те, которые не хлопочут искать его. К тем он сам приходит; а кто гоняется за ним, тот его не поймает, а поймает банкротство». — Я отчасти обижен и желчно возражаю: — Хорошо! пусть мой кредит расстроен; но разве я не должен хлопотать о его восстановлении? — «Кто вам говорит, не хлопотать? ради бога, хлопочите; но ведь мы уже говорили, чем приобретается кредит, — бережливостью: будьте экономны, будьте экономны, будьте экономны — вот вам и начало, и средина, и конец всех пригодных для вас рассуждений».

Мы думали всегда, что подобным нашему собеседнику образом могут рассуждать лишь скупые, безграмотные старухи, прячущие целковый за целковым в кубышку; но из рассуждений передовых финансовых людей Англии по поводу процессов Лоренса мы, к удивлению, увидели, что ничего иного не знают, ничем иным не руководятся и Ротшильд с Берингом, и Гледстон с Пальмерстоном. Мы все еще не теряли надежды: «что ж такое, в самом деле, думали мы: быть может, Гледстон отстал от науки, а Пальмерстон, как мы знаем, никогда не занимался политической экономией; Ротшильд и Беринг — не больше как искусные рутинисты2; да и вся Англия — страна привычек, рутинности. Мы слышали, что в другой стране, во Франции, блистательно ведутся дела на других основаниях. Будем изучать обороты Миреса и великого Перейры». Мы принялись за французские газеты и разочаровались. Вся Франция тревожится своею финансовой) будущностью. С удивительным искусством пользовались Мирес, Перейра и их покровители всеми тонкостями кредитных изобретений — и дошли до того, что дела их видимо приближаются к банкротству. Акции «Движимого кредита» падают и падают; акции миресовой «Кассы железных дорог» падают и падают. Эти великие животворители французской биржи, французской промышленности оказываются теми же Лоренсами, только в более широких размерах, — Лоренсами, влекущими в банкротство не сотни людей, как английский Лоренс, а десятки тысяч людей и чуть ли не самое государство.

Но что же Мирес и Перейра? Они все-таки частные спекулянты; быть может, замысловатые кредитные операции оказываются успешнее, когда совершаются самою государственною силою? Мы слышали, что был в Австрии знаменитый финансовый муж Брук3, который, приняв государственные финансы в расстройстве, довел их до цветущего состояния какими-то очень искусными способами. Мы знаем, что при нем, как и до него, Австрия постоянно расходовала гораздо больше, чем получает; но, несмотря на дефицит, Брук устроил все очень хорошо. Были до него какие-то кредитные учреждения, действовавшие неудовлетворительно; он перестроил их по новым основаниям, и дело пошло отлично. Были государственные имущества — он продал их и тем сделал, как мы слышали, очень выгодную спекуляцию. Как блистательно заключались при нем займы! как колоссально росли доходы! как ловко поднимал он государственные фонды перед заключением займов! какие огромные биржевые операции устраивал он для поднятия курса бумажных денег! какие суммы тратил он на улучшение вексельного курса! Сам Перейра не мог быть оборотливее, изобретательнее, находчивее, счастливее. Как и что именно делал Брук, этого мы уже не помним хорошенько, но довольно сказать, что вся Европа изумлялась ему. Посмотрим же, до чего дошла Австрия благодаря искусству Брука и его предшественников и его преемников, действовавших и действующих по той же системе.

В 1831 году доходы Австрии простирались до 121 миллиона гульденов, в 1847 году — до 151 миллиона: в целые 16 лет они возросли только на 25 %, — видно, что финансового искусства было тогда мало. Неудивительно, что при таком малом искусстве доходы не всегда оказывались достаточны на покрытие расходов. Правда, несмотря на неуменье возвышать доходы, с 1836 до 1843 года оставался излишек миллионов по шести гульденов в год, но зато в предыдущие пять лет и в следующие два года оказывался дефицит, миллионов около 15 или даже 18 в год, так что за все 16 лет, с 1831 до 1846 года включительно, у Австрии была недостача в доходах миллионов на 80 гульденов, то есть при этом неискусном управлении годовой дефицит по средней сложности составлял миллионов 5 гульденов.

С 1848 года уже не то; является чрезвычайная находчивость в приискивании средств, является великолепное уменье увеличивать государственные доходы: в 1847 году они составляли, как мы знаем, всего лишь 151 миллион, а в 1858 году — уже 282 миллиона: в 11 лет доходы увеличились почти вдвое. Какое торжество финансового искусства, какое процветание государственного бюджета! Вероятно, дефицит исчез? ведь требовалось на его покрытие но «прежнему неискусству всего 5 миллионов в год, а тут прибавка доходов измеряется целыми десятками и сотнями миллионов. Странное дело: нет, если доходы росли не по годам, а по дням, то дефицит рос не но дням, а по часам. С 1847 года до 1857 года включительно он составлял миллионов от 50 в год до миллионов 180 /в год, всего за 11 лет, ни больше, ни меньше, как 1180 миллионов с небольшим, то есть средним числом ежегодно миллионов но 105 с небольшим. 5 миллионов осталось, положим, в наследство от прежнего неискусства, а 100 миллионов с небольшим составляют уже чистый плод финансовой оборотливости.

Вы подумаете, однакож, в этот период 1847—1857 годов входят 1848 и 1849 годы, когда происходили и подавлялись в Австрийской империи восстания, когда велась война с сардинцами и венграми; верно, в эти два года и был какой-нибудь колоссальный дефицит, так страшно возвысивший среднюю цифру за весь период, а в другие годы было недочета, конечно, гораздо меньше. Нет; войны 1848—1849 годов произвели дефицит только в 195 миллионов гульденов, средним числом меньше, чем по 100 миллионов в год; следующие годы, — годы, когда Австрия не воевала, были еще урожайнее на дефицит. Самый меньший дефицит был в 1852 году, около 80 миллионов; во все другие совершенно мирные годы он был еще гораздо больше. Надобно, впрочем, сказать правду: миллионов 150 лишних накинулось в 1854 и 1855 годах, благодаря тоже военным подвигам австрийского правительства. В это время, видите ли, были сражения в разных турецких областях и в Крыму. Вот от этого-то в 1854 году был дефицит около 180, а в 1855 году — около 185 миллионов, всего 365 миллионов, между тем как в следующие два года, когда войны уже нигде не было, дефицит ограничился лишь 210 миллионами с небольшим, — в лишних 155 миллионах, за предыдущие два Года, явным образом виновата война. „Позвольте, — замечаете вы, — да ведь, сколько помнится, Австрия не участвовала в войне и не могла даже опасаться, что какая-нибудь из воюющих сторон намерена коснуться хотя бы одною дробинкою, не только пулею, австрийских границ. Ни Австрия не хотела воевать тогда ни с кем, ни Россия не хотела воевать с нею, ни Турция, ни Франция, ни Англия, — так зачем же было австрийцам и изубытчиваться?“ Как зачем? Соседи воюют между собою и не хотят воевать с австрийцами; надобно же им показать, что австрийцы тоже могут воевать, только не хотят. Вы замечаете, что это в некотором смысле уже мотовство, вроде того, как купеческие сынки бьют иногда стекла в трактирах, не для того чтобы затеять драку, а только для того, чтобы показать: „ты, дескать, думаешь, что у меня мало денег, так вот же тебе: бью и плачу; а ты смотри и дивись“.

Оно судите, как хотите, но ведь лишний расход тут был всего на 165 миллионов; да в 1848—1849 году лишнего расхода от войны было никак не больше 105 миллионов, всего от военных обстоятельств в дефицит вошло лишних 260, ну положим 280 миллионов; а ведь дефицит за 1847—1857 годы составляет не 280, а 1180 миллионов, — откуда же произошли остальные 900 миллионов дефицита за эти 11 лет? Их уже австрийцы не могут приписать ни чужим, ни другим войнам. Эти 900 миллионов, как вы хотите, а уже непременно составляли прямой плод высшей финансовой сообразительности, уменья пользоваться кредитом.

Цифра недурная: с лишком по 80 миллионов в год за науку искусного пользования кредитом. Не мало уплачено за нее австрийцами, но уплата произведена еще не вся: с будущего финансовая оборотливость тоже будет собирать порядочную долю в виде процентов за прошлые уроки. Чтобы не ввязываться в длинные расчеты, мы прямо возьмем 1850 год, когда войны в Италии и Венгрии уже не было, и 1857 год, когда новая война в Италии еще не начиналась. В 1850 году проценты, платимые по государственному долгу, составляли менее 50 миллионов гульденов, а в 1857 году — уже около 92 миллионов: в 7 лет совершенного мира проценты государственного долга возросли почти вдвое; всего прибавилось их на 42 миллиона, как раз по 6 миллионов в год обременения на все будущее время.

Хороша оборотливость. Лоренс вел такие обороты ровно одиннадцать лет. Австрия ведет их вот уже 12 лет, целым годом дольше Лоренса. Видно, большому кораблю не только большое, но и долгое плавание.

Но если Лоренс находил удовольствие в искусных кредитных оборотах, то, по крайней мере, надобно отдать ему справедливость: он добывал себе деньги именно на то, чтобы они служили ему в удовольствие. Какую квартиру нанимал он! какие дачи устроил себе! в каких брильянтах блистала его любовница! какие вина были у него за столом, и какие гости сидели у него за обедами! какие девицы сидели у него за ужинами! У какого человека с изящным вкусом, с артистическими стремлениями достанет духа осудить Лоренса за некоторую, может быть, несколько излишнюю трату денег на такие действительно милые наслаждения? Угрюмый рассудок говорит: „нерасчетливо поступал Лоренс“; но живое сердце шепчет: „мне понятно его увлечение!“ А на какие же вещи тратилась Австрия? какие наслаждения покупала она ценою оборотов, подобных лоренсовым? О, Венера и Купидон! плачьте! плачьте, музы и грации! плачь и ты, златокудрый Феб! не на вас пошли эти сотни и тысячи миллионов промотанных денег, — они пошли на содержание в тунеядстве и нищете сотен тысяч людей, которые изобильно жили бы честным и для всех полезным трудом, если бы не отвлечены были к тунеядству раздачею этих несчетных сумм, если бы не оторваны были от полезного труда на праздную жизнь из этих сумм. В 10 лет, 1848—1857, из всей суммы расхода, составлявшей около 3300 миллионов, на войско было истрачено 1512 миллионов, с лишком по 151 милл. в год. До 1848 года содержание войска стоило в год около 60 миллионов; благодаря финансовой оборотливости получена была возможность тратить на войско с лишком по 90 миллионов в год лишних против прежнего. Сумма дефицита за эти 10 лет — 1130 миллионов; вычтите из них прибавившиеся от финансовой оборотливости 915 или 920 миллионов лишних расходов на войско, остается всего каких-нибудь 215 или 210 миллионов дефицита; они образовались надобностью уплачивать проценты по займам, сделанным на содержание армии, надобностью увеличить число чиновников по взиманию размножившихся податей, надобностью увеличить число полицейских для взыскания недоимок, разросшихся от увеличения податей, — вот он и весь дефицит ушел на эти статьи.

Вы опять не вздумайте сказать, „что в сумме прибавившихся расходов на войско слишком значительную долю, вероятно, составлял расход на армию в годы войны“, — разумеется, во время войны возрастали расходы на войско; но главная масса расходов сделана была на него, когда никакой войны у австрийцев не происходило и не предвиделось. В 1848 и 1849 годах, когда была война, на содержание армии пошло всего 237 миллионов, — это за два года, а на каждый год за целое десятилетие приходится по 151 миллиону, то есть на каждые два года с лишком по 300 миллионов, а в два военные года было израсходовано гораздо меньше, — значит, в остальные восемь мирных лет было израсходовано больше; значит, в мирное время на содержание войска шло гораздо больше, чем даже в военное время.

Вы скажете: „да как же это могло быть?“, вы скажете: „да это невозможно, да это что-нибудь не так!“ И я сказал бы то же самое, если б однажды не случился при мне анекдот такого рода, который, впрочем, и вам известен по старинным сборникам анекдотов. Пришел в магазин мужской обуви господин и потребовал, чтоб ему дали хорошие сапоги; ему подали; он спросил цену; ему сказали, что сапоги стоят 7 рублей; он нашел тогда, что сапоги дурны, и потребовал лучших. Ему подали другую пару, объявив, что она стоит 15 рублей; он заплатил 15 рублей и ушел очень довольный. Тогда я спросил продавца: „каким же образом нашлись у него сапоги в 15 рублей, когда мне и всякому известно, что самый лучший сорт продается у него по 7 рублей?“ Он сказал, что принужден был подать сапоги худого сорта господину, которому не понравился лучший сорт, и взять 15 рублей за пару, продающуюся по 5 рублей. „Зачем же вы так дурно поступили?“ спросил я. — Что ж было мне делать? — отвечал он, — лучший сорт ему не понравился, я должен был подать ему другой сорт, то есть худой; а не взять с него лишних денег не мог, чтобы не подорвать репутацию своей лавки: ведь он бы пошел по городу и кричал, что у меня нет хороших сапог».

На этом основании очень можно понять, как несражающаяся армия в мирное время могла стоить дороже, чем сражающаяся армия стоила во время войны. Расчетливое правительство расходует деньги, когда нужно и сколько нужно; но кто бы помешал австрийскому правительству измерять свою военную силу количеством расходов на эту силу?

Одно мотовство может иметь наружность, совершенно различную от другого. Золото, бронза, брильянты, тонкие вина, — когда мотаются деньги на такие вещи, мот окружен блеском роскоши. Но войдите в один из тех славившихся в старину широкою жизнью помещичьих домов, которых, к счастью, остается уже немного, — вы увидите наружность совершенно иного рода: комнаты грязны, пыльны, по углам висит паутина, стекла в окнах слеплены из кусков грязной замазкой; в грязной передней, зараженной нестерпимым запахом, сидит десяток оборванных парней; по двору и по комнатам шмыгают другие парни, столь же оборванные, и десятки женщин, на которых жалко взглянуть: такая нищенская на них одежда, такие испитые у них лица; этот вертеп нищеты и грязи — такое же жилище мотовства, как великолепная квартира, вся залитая блеском, — или нет, в этом доме, при всей его нищенской отвратительности, гораздо больше мотовства, чем в блестящей квартире. Один мот сорит деньги, давая своему камердинеру жалованье, какого не получает профессор; другой мот сорит еще больше денег, содержа 100 человек голодной дворни, когда очень достаточно было бы иметь ему человека два или три прислуги. Австрия мотает в последнем роде.

Есть в австрийском мотовстве два направления, из которых и каждое в отдельности достаточно бывает, чтобы вести государство к развязке, к какой пришел Лоренс. Австрия старается иметь как можно больше армии. По мирному положению в период, о котором мы говорим, австрийская армия должна была иметь более 360 тысяч человек, то есть на 100 человек населения был один солдат, а считая, что мужчины, способные к работе, составляют пятую часть населения, — один из 20 мужчин был солдатом, то есть ничего не делал и содержался на счет других. Но в совершенно мирное положение никогда не была приводима австрийская армия в годы, о которых мы говорим, хотя мы берем период, прошедший для Австрии без всякой войны и без всякого серьезного опасения войны (1850—1857 гг.) Большую половину этого времени австрийская армия находилась на разных средних ступенях между мирным и военным положением; а много времени находилась она и вполне на военном положении, находиться в котором не было ей ровно никакого реального основания. По военному положению австрийская армия простирается до 685 тысяч с лишком, то есть из 10 способных к работе мужчин один служит солдатом, то есть содержится на счет других. Вот теперь вы и считайте, может ли достать государственных доходов на содержание такой громадной массы людей, как бы скудно ни содержать их.

Но самая наклонность к ненужному содержанию громадной армии не участвует в произведении австрийского дефицита так сильно, как другая особенность австрийского порядка дел: пристрастие к бюрократизму. Самая чрезмерность армии произведена собственно этим пристрастием, развитию которого в свою очередь способствует. Зачем нужно было громадное количество войск в каждой австрийской провинции, — в каждой провинции даже из тех, которым не мог никогда грозить никакой внешний враг (если бы когда и явился этот не являвшийся внешний враг) и которые сами не имели никакой наклонности отторгаться от Австрии, как, например, все области, называющиеся немецко-славянскими, то есть целая половина Австрии, от Тироля до венгерских границ, от Богемии до Альп? Зачем все эти земли, совершенно безопасные, были постоянно наводнены войсками? Присутствие войск было нужно для охранения внутренней тишины. Жители, совершенно преданные австрийскому правительству, были, однакоже, недовольны. Чем же были они недовольны? Обременительностью податей и стеснительностью административного порядка. Обременительные подати были нужны на содержание слишком громадной армии и слишком многочисленного состава бюрократических управлений. А бюрократизм, служивший причиною недовольства и одною из причин обременительности податей, сам был нужен потому, что при обременительности податей много было хлопот с их собиранием, и при недовольстве жителей правительство не могло оставить жителям простора ни в чем: должно было за всем наблюдать, во все вмешиваться. Смотрите же, какая удивительная цепь причин и последствий: дефицит происходил от чрезмерности расходов на армию; чрезмерная величина армии возникала из недовольства жителей; недовольство жителей порождалось чрезмерным бюрократизмом, а чрезмерный бюрократизм порождался, — чем он порождался? — просто сам собою; но когда он родился, то уже без него нельзя было удержаться порядку, потому что тут родилось и недовольство жителей со всеми своими последствиями от дефицита до возрастания все того же чрезмерного бюрократизма, который лежит в корне всего. С чем бы можно было сравнить такое сцепление обстоятельств, чтобы стало оно понятнее для нас, простых людей, знакомых лишь с мелкими делами частной жизни? Положим, например, что вы, читатель, вздумали строить дом. Для этого нужны вам работники, подрядчики; вы (должны смотреть за ними, потому что без хозяйского глаза нельзя же обойтись делу. Если вы ограничитесь действительно нужным размером хозяйского надзора и хозяйского вмешательства, постройка пойдет у вас, как идет у всех добрых людей, довольно успешно и не с разореньем, а с выгодой для вас. Но что, если бы, — извините за обидное предположение: оно делается только для пояснения мысли, а не потому, чтобы могла в самом деле притти вам в голову такая нелепость, — что, если бы вам вздумалось, что ни подрядчикам, ни работникам вовсе уже вы не можете доверять ни в чем и должны вы иметь надзор за каждым движением каждого из них? К каждому подрядчику вы поставили бы своего приставника, к каждому работнику также; и "вот, сверх известного количества людей, трудящихся и на свою, и на вашу пользу, у вас явилось бы еще такое же количество людей, не производящих никакой, хотя бы кому-нибудь полезной работы, а состоящих на вашем содержании. Этим хлопотливым тунеядцам вы должны давать жалованье. На расплату с подрядчиками и работниками у вас достало б денег, если б не было этих приставников; но теперь ваши средства поглощаются платою бесчисленным приставникам, и на расплату с подрядчиками и работниками у вас недостает денег. Подрядчики и работники, не получая расплаты, не хотят работать или работают плохо, — вот вам уже и готово доказательство, что ваши приставники необходимы: вы действительно нуждаетесь в людях, которые принуждали бы к работе, понукали бы в работе подрядчиков и работников. Но скольких приставников вы ни содержите, какой бдительный надзор ни учреждайте, работа все-таки идет плохо, а расходы у вас вдвое больше, чем были бы без приставников, и вы с хлопотами, с огорчениями идете к разорению через дело, которое было бы, как бывает у всех рассудительных людей, и легко, и выгодно для вас, если б не пришла вам в голову странная мысль не полагаться ни на кого из людей, кроме ваших приставников.

Вот точно таким порядком и устроилась Австрия; это называется бюрократическим порядком. Он бы всем хорош, только одна небольшая беда с ним: при нем ничто в государстве не может итти успешно; есть в нем и другая неприятность, но уже совершенно ничтожная: он разорителен.

Пробовали ль вы, читатель, советоваться с хорошими докторами, то есть не с теми докторами, которые имеют очень большую практику, а с теми, которые хорошо знают медицину и часто не имеют никакой практики? Если не пробовали, то я и не советую, потому что они на ваши просьбы о лекарствах отвечают обыкновенно советами очень скучными и не имеющими никакого отношения к вашей болезни. У вас, например, хроническое расстройство желудка; кажется, следовало бы прописать микстуру; нет, хороший доктор обыкновенно не прописывает вам никаких особенных медицинских средств, а на все ваши жалобы и просьбы твердит одно: «вы ведете нездоровый образ жизни; пока вы будете вести его, не поможешь вам никакими лекарствами; а когда вы перемените образ жизни, ваше хроническое расстройство пройдет само собой, без всяких лекарств». Не знаю, как вы, а я с такими господами не люблю советоваться и, с незапамятных лет страдая расстройством желудка, с незапамятных лет пользуюсь у докторов более любезных, которые постоянно врачуют меня разными потогонными, мочегонными, слабительными, крепительными, пилюлями и микстурами. Зато, по крайней мере, я могу при помощи этих докторов вести такой образ жизни, какой мне нравится.

Скажите, кроме шуток: могут ли какие бы то ни было кредитные операции пособить финансовым делам Австрии? Разве такими средствами лечатся такие болезни?

Недавно один из моих добрых знакомых, видя меня в денежном затруднении, спросил: сколько нужно мне в год, чтобы жить без затруднений? (он, как я догадываюсь, хотел предложить мне занятие с выгодным жалованьем, а может быть, хотя даже дать денег взаймы, чего я не могу по совести посоветовать никому, желающему получить деньги обратно). На такой щекотливый вопрос я откровенно отвечал: «мне нужно в полтора раза больше, чем каковы бывают или будут мои доходы». — «То есть как же это?» спросил он. — «А вот как. Я получал прежде две тысячи рублей и проживал три. Теперь получаю четыре тысячи и проживаю шесть». — «Но если (он перебил меня) — но если дать вам десять тысяч рублей в год?» — «Я буду проживать пятнадцать тысяч», — скромно отвечал я. Мой знакомый не продолжал разговора, — и какое предложение хотел он мне сделать, осталось неизвестным для меня.

Устройство Австрии таково, что все равно, как бы ни увеличивались ее доходы, она должна расходовать гораздо больше, чем получает; она держится такой системы, при которой расходам ее не может быть никакого предела, кроме физической невозможности достать из каких бы то ни было источников больше денег, чем достает она. Возьмите, например, прошлый год. Почему она заключила мир с императором французов после Сольферинской битвы? Только потому, что не могла достать больше денег на продолжение войны. Если бы какою-нибудь новою кредитною операциею она достала еще несколько сотен миллионов, она стала бы вести войну еще несколько месяцев. Какой успех могло бы иметь продолжение войны? Каждому очевидно, что оно вело бы только к дальнейшим потерям. Если бы Австрия в июле не была остановлена безденежьем, она в августе или сентябре потеряла бы Венецию. Но она сохранила Венецию и потеряла только Милан, потому что достала меньше денег, чем хотела. Если бы она не достала нисколько денег, она не потеряла бы и Милана, потому что не начала бы войны. Да и теперь что до сих пор удерживало Австрию от новой войны? Одно только безденежье. Будь у ней деньги, она прошлою осенью начала бы войну для завоевания Ломбардии; прошлою зимою начала бы войну для восстановления прежнего порядка в Тоскане и Романье; нынешнею весною начала бы войну для восстановления Франциска; нынешним летом начала бы войну для удержания сардинцев от вторжения в Умбрию, нынешнею осенью начала бы войну для разрушения Итальянского королевства, и вот ныне зимою давно бы уж начала войну с венграми, если бы не задерживалась безденежьем. Это все равно, что пьяница: даете ли вы ему деньги, не даете ли вы ему денег, все равно он без денег: сколько ни давайте, — все пропьет. Жалкая болезнь; но прежде, чем явится у больного решимость излечиться от своего порока, никакими деньгами не достигнете вы, чтобы не было прорех на его локтях: он в тот же день проматывает или рвет в драке всякую одежду, какую вы дадите ему.