Лекции по русской истории

Часть I НЕОБХОДИМОЕ ОБЪЯСНЕНИЕ

Некоторые непредвиденные обстоятельства надолго задержали издание «Лекций», предполагавшихся быть выпущенными еще в прошлом году. Полное издание «Источников удельно-вечевого уклада», в силу такого же рода обстоятельств, откладывается на неопределенное время.

Собственно «Летописи» отпечатаны давно и лежали в типографии без всякой пользы; я их решился теперь выпустить, основываясь на том, что они, составляя собою вполне законченное целое, не могут не представлять большого интереса для многих, не имеющих возможности познакомиться с составом наших летописей, по причине отсутствия в нашей исторической литературе подобного рода сочинения. Знакомые с условиями хода исторической науки не будут удивляться тому, что Н. И. Костомаров нашел теперь в этих «Летописях» много пробелов, которые необходимо было бы пополнить новыми источниками и сведениями, сделавшимися ему известными уже после отпечатания «лекций», которые, следовательно, являются точно в таком виде, в каком были читаны с кафедры в 1860 году. Замеченные же пробелы будут пополнены во втором издании, если ему суждено будет явиться в свет.

Гг., имеющие билеты и не получившие 6 и 7 листов, могут обращаться в книжный магазин Д. Е. Кожанчикова.

Там же могут быть приобретаемы и отдельные листы, начиная с 3-го, по 5 к. сер.

Л. Гайдебуров

ЛЕКЦИЯ ПЕРВАЯ (вступительная)

Мм. Гг.

Считаю долгом принести искреннюю благодарность почтенному сословию здешнего университета, удостоившему меня избранием по кафедре русской истории и в то же время начальству, благосклонно утвердившему такой выбор. Время покажет — окажусь ли я достойным такой высокой чести. Быть может, нет. В таком случае я оставляю эту кафедру, на которую теперь вступаю, с уверенностью, что этому причиною недостаток моих способностей и сил, а не желание оправдать лестное ко мне внимание.

Приступая к чтению русской истории, я знаю, что буду иметь честь излагать ее перед слушателями, которые вступили в университет с достаточным запасом приобретенного в учебных заведениях систематического знания внешних событий, а потому я не считаю нужным утомлять их последовательным повествованием по общепринятому порядку. Такое чтение не разнилось бы в сущности ни в чем от учебного преподавания, кроме подробностей в частях предмета; но, по большей части, такие подробности всегда могут быть легко приобретены из общедоступных сочинений. Цель университетского преподавания — не умножение сокровищ памяти, не знание новых фактов, а осмысление того, что уже приобретено заранее. Будет сообразнее с этой целью, если, при изложении отечественной истории, преподаватель станет иметь в виду не столько полноту своего курса, сколько — или разрешение вопросов, до сих пор остающихся спорным либо нетронутыми, или разъяснение таких сторон всей исторической жизни, которые почему-нибудь оставались у исследователей на втором плане, или же по своему свойству и применению к современным требованиям особенно заслуживают полнейшей обработки. С одной стороны преподаватель, сосредоточив свои силы на некоторых сторонах науки, будет в состоянии содействовать своими трудами дальнейшему движению науки, вместо того, чтоб повторять решенные другими результаты; с другой — слушатели познакомятся с приемами такого труда и это доставит облегчение тем из них, которые, в свою очередь, пожелают посвятить свои способности делу науки. Такой прием изложения может — или ограничиваться известными избранными эпохами, или обнимать хронологическое течение всей истории, но с избранных сторон. Я избираю последнее.

Все это, мм. гг., я считаю нужным предварительно вам высказать, дабы впоследствии не укоряли меня, когда, быть может, в моем чтении окажутся упущения некоторых сторон науки и на счет их усиленное внимание к другим.

Было время, когда сумма внешних явлений, образующих то, что называется государственной или политической жизнью, составляло все, чего можно было требовать от науки. Так и следовало: внешность прежде всего обнимается, скорее усваивается. Таким образом История Государства Российского Карамзина была созданием самым удовлетворительным в свое время. Заслуга почтенного историографа тем важнее, что он внес в свое сочинение зрелую критику. С своим великим талантом, Карамзин уже не ограничивался односторонностью внешности и в своем сочинении оставил зачатки и указания нового изложения для будущих деятелей науки. Когда все безмолвно поклонялось его авторитету, назад тому лет тридцать явился смелый человек, выступивший на учено-литературное поле больше с отвагою мысли, чем с ученым авторитетом; то был Полевой с его Историй Русского Народа. Названием, данным своему сочинению, он заявлял требование, что история русского государства недостаточна, необходима еще история народа. При быстро подвижной работе нашей мысли, многим едва известно по имени это сочинение. Я не имею целью, в настоящее время, делать его оценки; скажу только, что, при многих достоинствах, полемический тон мешал автору взглянуть на предмет своего изложения беспристрастно и спокойно; подражание западным теориям побуждало его прилагать, нередко не кстати, к отечественным событиям несвойственные взгляды, а более всего недостаток источников воспрепятствовал осуществиться на деле названию, избранному автором. Одно только название более всего оставалось много знаменательным для нас от этого творения талантливого писателя. С тех пор, в течение последних тридцати или, точнее, двадцати пяти лет, наша ученая историческая литература значительно обогатилась. Правительство оказало деятельное содействие в собрании и обнародовании древних актов и памятников; археографическая комиссия, московское общество истории и древностей, киевская археографическая комиссия, одесское общество истории и древностей, археологическое общество и, наконец, частные лица издали в свет богатые запасы старинных письменных памятников; публичная библиотека обогатилась редкими сокровищами и расширила свой дружелюбный доступ труженикам и любителям наука; наши почтенные ученые, один за другим, представили плоды своих добросовестных работ над разными вопросами и сторонами отечественной истории; сознана важность языкознания для изучения жизни народа; собраны этнографические данные, — вместе со всем этим уяснилась необходимость истории народа и теперь только наступает пора, когда возможно приступить к ней, хотя бы только для того, чтобы проложить первую тропинку для следующих деятелей, которым будет суждено изменить ее в торную дорогу.

Теперь, мм. гг., я считаю нужным представить вам в кратких словах сущность того понятия, которое я составляю себе об истории народа вообще. Не стану теперь распространяться в подробностях, предоставляя поверку и подтверждение моего взгляда самому ходу изложения науки.

Едва ли нужно доказывать, что всякое политическое общество, с его движениями и изменениями, относится к народу, как явление к его сущности, как внешность к внутреннему содержанию, так что определительность, какую мы даем кругу, в который заключены политические явления, зависит от степени нашего понятия, какое мы составили себе о народе. Так, приступая к истории политического общества, под именем русской истории, мы вправе спросить себя: какого политического общества история предстоит нашему изучению? Той ли державы, которая существует теперь под именем русской империи? Но, если мы станем рассматривать все признаки, составляющие это понятие, то найдем, что все они сгруппировались между собой и составили то явление, которое мы называем, в настоящее время, русской державой, только с Петра Великого; и многие, обращая исключительное внимание на один вид государственной жизни, справедливо, с своей точки зрения, говорят, что для них только с этого времени история представляет живой и непосредственный интерес. В прежние времена существовало другое государственное тело, до того отличное от настоящего, что многие из его важнейших признаков составляют для нас предмет археологических исследований. Еще несходнее наше государство с удельно-вечевой Русью, а языческий период мелькает нам из глубокой дали, совершенно чуждым нашему политическому свету, мерцанием. Что же соединяет все эти периоды, которые, не смотря на их отличие друг от друга, никто однако не исключил еще из науки русской истории? Не земля, потому что коль скоро мы будем иметь в виду историю всего того, что случилось на земле, где теперь живем, или той, которой обитатели вступили в политическое единство с государством нашим, то придется говорить, как об отечественном элементе, и о быте Пантикапеи; она, однако, не имеет к нам более близкого отношения, как вообще история греческих колоний, и, касательно Пантикапеи, нужно было бы пуститься в изучение греческой истории. Нам бы пришлось излагать историю готов, некогда властвовавших над нашей страной, и предаться изучению древне-германского мира, — а это отвлекло бы нас от прямой нашей цели. Очевидно, то. что образует единство между различными видами государственной или политической жизни — есть народ, ибо только на основании сознания тождества нашего народа, как в отдаленные, так и близкие к нам времена, можем мы называть отечественными обитателями таких, которые более имеют между собою несходства, чем подобия. На основании тождества народ, в различных государствах, в одно и то же время существующих, или существовавших, без всяких признаков политической связи, история этих государств может составить одну историю. Такое явление встречается и в нашей истории, когда в XIV веке образуются два русских государства, — московское и литовское. Наконец, к одной и той же истории с известным государством может принадлежать и часть другого государства, коль скоро в этой части народ составляет единое тело с тем, который живет в первом из государств. Так, к единой истории свободной Греции будет всегда принадлежать судьба Фессалии и островов Архипелага, остающихся под властью Турции. Это приложимо и к русской истории. Червонная Русь в XIV веке выступила из политической связи с остальной Россией, но судьба ее до тех пор будет принадлежать к русской истории, пока народ червонно-русский не потеряет русского языка и начал русской жизни. Таким образом, излагая только историю государственной жизни, если мы хотим быть основательными, то невольно будем в своем изложении подчинять принцип государственности идеи народности, ибо только народность дает связь странам, не имеющим между собой никакого политического связующего признака. Доказывать, что внешние явления политической жизни не могут у нас составить истории народа, кажется, нет необходимости, ибо это само по себе слишком ясно.

Но история народа не достигается также так называемой внутренней историей, последовательным изображением законодательства, учреждений и быта, отлично от внешних событий, ибо явления общественной и домашней жизни все еще внешность: за ней кроется потребность уразумения народного духа, как причины, и, вместе, содержания этой внешности. Знать о существовании какого-нибудь учреждения в известную эпоху еще недостаточно, и такое знание, взятое само по себе как факт, может повести к ошибкам, если мы не знаем, как народ в свое время понимал то или другое учреждение, в какой степени оказал участие в его появлении и какое действие произвело оно на его жизнь. Народный обычай, черты домашнего быта, обряд народного увеселения, — все это еще внешность, не жизнь народная, а только ее выражение. Жизнь народная заключается в движении его духовно-нравственного бытия: в его понятиях, верованиях, чувствованиях, надеждах, страданиях. Нельзя судить о благосостоянии экономического быта народа, не зная, как народ понимал или понимает довольство или недостаток. Нельзя судить о важности бедствий народных, не зная, в какой степени они в свое время производили влияние на чувство народа. Нельзя произносить приговоров над доблестями или пороками человеческими, не зная в какой степени оправдывало или обвиняло их народное убеждение. Исследование развития народной духовной жизни — вот в чем состоит история народа. Тут основа и объяснение всякого политического события, тут поверка и суд всякого учреждения и закона.

Сказанное теперь мною не новость; но часто случалось, что, при сознании необходимости поставить на первый план духовную самодеятельность народа — историк терялся во внешних явлениях и упускал ее из вида. Я далек от того, чтоб придавать слишком малое значение уразумению внешности; напротив, только это основательное знание и может повести к уразумению народной жизни; без критики и без внимательного рассмотрения внешних подробностей невозможно приступить к внутреннему содержанию, иначе мы будем принимать мечты за существенные выводы из явлений. Поэтому не только нельзя обвинить направления, обращенного исключительно ко внешности, но следует сознаться, что в настоящее время история народа не может быть удовлетворительно составлена прежде, чем не будет достаточно критически обработана во всех подробностях история внешних явлений. Вот почему я считаю такое сочинение, как прекрасные исследования г. Погодина, сочинением первой важности. Если бы таким способом разработана была вся русская история, мы были бы значительно облегчены в нашем предприятии. Но пока этого нет; я и не воображаю, чтоб предприятие это увенчалось успехом; я буду доволен и тем, если оно возбудит в вас, мм. гг., сочувствие и найдется из вас другой, более меня даровитый, который воспользуется предложенной вам мыслью.

При чтении истории русского народа я ничуть не буду оставлять ни внешней былевой, ни бытовой истории; напротив, как сказал уже, только в данных той и другой я буду искать своей цели. Мы будем обращать внимание на такие явления, которые откроют нам нравственное бытие народа и его духовную деятельность. Мы не станем следовать за утомительным рядом княжеских усобиц и войн с иноземцами, но выберем из них только то, что укажет нам степень народного участия в них, народный взгляд на них и влияние их на жизнь народную. Мы не остановимся даже на каком-нибудь громком государственном событии более того, сколько требовать этого будет уразумение воздействия его на народный быт и воспитание. Мы не станем преклоняться перед биографией лиц, выходящих из массы; для нас они будут важны единственно потому, что они принесли с собой из массы и что сообщили массе их дарования. Нам не будет важен никакой закон, никакое учреждение сами по себе, а только приложение их к народному быту; нас не займет никакой литературный памятник, если мы не будем видеть в нем ни выражения народной мысли, ни той силы, которая пробуждает эту мысль; в таком случае для нас гораздо важнее народная песня, даже полная анахронизмов в изложении внешнего события. Если мое чтение примет образ непрерывного повествования, то преимущественно в тех эпохах, когда проявляется народная самодеятельность. Что для историка, имеющего на первом плане государственную жизнь, составляет не важные черты — у нас будет предметом первой важности; так, например, повествования наших летописцев о неурожаях, наводнениях, пожарах и разных бедствиях, заставивших народ страдать, о затмениях и кометах, пугавших его воображение, для нашего способа изложения будут гораздо важнее много другого.

Не отклоняясь от идеи народный жизни, мы должны будем обратить особенное внимание на состав русского народа, проследить историческую этнографию, разветвление народностей, их взаимные столкновения, противодействия, возникновения и увядания. Только такое изучение может дать нам понятие о том — как сложился наш народ, и открыть те элементы, которые его создали. Едва ли в мире есть держава, которая составлена из одной народности и едва ли есть народ, в котором бы нельзя было открыть настоящего или прошлого существования составных частей. В последнее время на Россию указывали, как явление в политическом мире противоположное тому, какое представляют Австрия и Турция, столь ярко вызывающие разнохарактерность народностей в своем составе. Мне кажется, Россия, по составности своего народа, не отстает от других. Назад тому лет двадцать обращали внимание на один только славянский элемент, даже собственно на одну господствующую политически великорусскую народность; казалось, что историк, и даже историк народа, должен иметь в виду эту господствующую народность, а другие, не оказывавшие политической самобытной жизни, или потерявшие ее, не удостоивались от историков независимого рассмотрения. Народности- финские, литовские, сибирские, татарские остались без внимания, даже богатые и важные, в свое время, исследования о них наших незабвенных путешественников XVIII века Палласа, Лепехина, Гмелина мало сообщили нашей истории. В последнее время труды наших академиков, русского географического общества и многих скромных сотрудников губернских ведомостей значительно расширили круг сведений, относящихся к этнографии инородцев. Однако, ни отношения их к нашей народности, ни место, какое они должны занимать в истории, не указано. Замечательно, что две народности, более всего сблизившиеся с нами, карельская и мордовская, исследованы меньше прочих. Но между тем взгляните на этнографическую карту Кеппена, припомните при этом положение этих народов в древних наших летописях и проследите в памяти ход, какой избрал в своем растяжении славянский элемент, и вы придете к заключению, что так называемые инородцы не оставались без сильного влияния на образование сильного народного склада и что в наших жилах течет их крови, может быть, столько же, сколько и славянской. При том же, многие из этих народов существуют до сих пор, и в наш век пора бы сознательно сказать, что несправедливо пророчить им бесследное уничтожение. Если мы говорим: история русского народа, то принимаем это слово в собирательном смысле, как массу народов, связанных единством одной цивилизации и составляющих политическое тело.

Жизнь народная, под влиянием внешних явлений, испытывала важные изменения и, вследствие их, являлась в своеобразных укладах, определяемых суммой согласных признаков. Главных укладов я нахожу два: удельно-вечевой и единодержавный.

Признаки первого: раздробление целого без совершенного его уничтожения, самобытная жизнь частей без нарушения взаимного сходства, перевес обычая над постановлением, побуждения над законом, произвола над учреждением, личной свободы над сословностью, чувства над долгом, родственности над государственностью, слабость власти, неопределительность форм, народоправление в образе частных веч, движение и брожение. Во втором укладе части сплачиваются, формы определяются, личность улегается в сословные разграничения, обычай преобразуется в постановление, закон стремится дать направление и суть побуждениям, родственность и народоправление покоряются государственному началу.

В этих двух укладах жизнь нашего народа. Нельзя и думать определить точных между ними хронологических границ уже и потому, что основа их — жизнь неуловимая, своенравная, не улегающаяся ни в какие систематические рамки. Только приблизительно можем мы определить время первого уклада от древнейших веков до XVI века, когда начала противоположного уклада преобладают, хотя старая жизнь пробилась и после, а элементы новой являлись ощутительно и во времена седой старины. Так, например, в X и XI веках Владимир и Ярослав показывают некоторые признаки единовластия, а в XVI и XVII веке, когда единовластие делается торжествующим, не раз порядок удельный как будто хочет возобновиться: так в завещании Иоанна IV сыновьям его назначаются уделы. Некоторые враждебные отношения козачества к властям в XVII веке имеют также характер древней вечевой вольницы, противодействующей единодержавному порядку, административной формальности и сословному неравенству. XIV и XV века могут назваться временем переходным от одного уклада к другому; тогда господствоваю столько же новых, как и старых начал — федеративных и единодержавных, так что, смотря с одной или другой точки зрения, можно их относить и к тому и к другому укладу.

В течение своего господства над русской жизнью, каждый из этих укладов может представлять несколько видов, означающих известный строй государственного и народного быта, действующих на народные понятия и зависящих от их направления. Обращаясь вглубину древности, мы найдем, что русский народ представляется разделенным на племена; между ними, насколько указывают нам это скудные источники, нет внешних признаков связи, но непременно должна существовать внутренняя, хотя бы в зародыше. Достаточно указать на общее сознание единоплеменности и дунайского происхождения. В половине IX века появляются признаки внешнего соединения, сначала на севере; призываются князья, связь распространяется и, к концу X века, захватывает всех русских славян и некоторые финские народы. Сначала, как мы сказали уже, проглядывают вместе с ней и начала единодержавности, но потом удельность берет верх и обозначается ясно. Под именем удельности я не разумею только родовой связи княжеского рода, но признаю гораздо шире значение этого слова. Удельность есть такой строй, когда самобытные части, не смешиваясь химически воедино и не прекращая своего отдельного существования, все вместе образуют одно государственное тело. Связь их может более или менее выражаться внешними признаками, поддерживаться теми или другими институциями, но принцип удельности остается один и тот же. Единство княжеского рода было главной видимой институцией нашей удельности, но это не есть непременное условие ее существования; институция могла замениться, с развитием народа, другой, третьей, а удельность все-таки не прекращалась бы. Наша удельность с институцией княжеского рода была естественный переход от того неопределенного положения, в котором, как мы уже сказали, лежали зародыши, как удельности, так и единодержавности. Естественно, что, отделяясь от последней, удельность тем более должна была сохранить подобия с единодержавностью, чем ближе находилась к времени своего выхода из неясного, смешанного состояния, и напротив, чем далее, тем единодержавные признаки становились бледнее и должны были совершенно исчезнуть. С половины XII века удельный принцип совершенно берет верх; вместо произвольных княжеств выступает самобытность земель по природному делению: на севере расцветает Новгород, готовый дать новый толчок русскому удельному миру. Вдруг — нахлынули монголы. Это плачевное событие остановило механизм русской жизни. Удельность, не достигши полноты своей, так сказать, застывает в своем течении, замерзают ее горячие силы, двигавшие ее вперед. -Когда я воображаю Русь после нашествия завоевателей, то мне приходит на память сказка, в которой волшебная флейта заставляет присутствующих делать такие самые движения, с какими их застала, лишив их способности переменить на другие или остановиться вовсе. Так наша Русь, парализованная нашествием и порабощением, с своим удельным укладом, продолжала около века бессознательные движения на прежний лад, не имея ни сил переменить этого лада, ни освободиться от тяжкого кошмара. Наконец, в XIV веке начинается на востоке, под нравственным влиянием Сарая, а на западе, по поводу пробуждения Литвы, прогрессивное шествие нового уклада — единодержавного. Долго он шел нетвердым шагом, пока не подоспели на помощь новые элементы: на востоке византийский, на западе польский или, лучше сказать, при посредстве его, западный.

Начинается история единодержавного уклада в России — на востоке в форме Московского царства, на западе в форме Великого Княжества Литовского, скоро соединенного с Польшей. Как на востоке, так и на западе единодержавный уклад, по течению времени, разбивается на две половины. Начало XVIII века служит приблизительной между ними взаимной гранью. Явления, составляющие существенные признаки первой половины на востоке: сосредоточение народного могущества в особе царя, святость самодержавной власти, как истекающей от Бога; развитие законной формы, перевес власти над общинностью, торжество государственного начала над народным, стремление к расширению пределов русской земли, замкнутость домашнего быта, зачатки сближения с Западной Европой и усвоение европейской промышленности и государственной защиты. Противодействующая этому укладу сила является в козачестве. В Западной Руси эта половина обозначается постепенным соединением народности русской с польской; аристократическое начало играет ту роль, как самодержавие на востоке и находит себе противодействие в козачестве. И здесь, и там козачество является выражением пережившей свое господство удельности, как будто силящейся помолодеть и найти другой строй для своего обновленного бытия. В начале XVIII века сменяет первую половину уклада — другая, где развивается то, к чему первое служило подготовкой. Восточная Россия с сильно развитым самодержавием и государственным слитием частей, с стремлением к расширению пределов, выступает на чреду европейских держав и усваивает европейские начала промышленности и государственного охранения. Козачество, как единый противодействующий остаток древней удельности, падает, оставя на западе России видимое торжество Польши, но в самом деле надорвавши ее силы до того, что через несколько времени западная Русь дополняет собою совершившееся окончательно единодержавие.

Предстоящий курс я посвящаю изложению удельного уклада русской жизни. Я почитаю нужным прежде всего сделать обзор источников русской истории удельного уклада, указать их состав, определить их достоверность, их значение в умственной деятельности народа, потом перейти к древним литературным памятникам и наконец, к правительственным и юридическим актам, не касаясь их, однако, с тех сторон, которые составляют предметы особых наук — истории русской литературы и истории русского законодательства. От отечественных источников я перейду к иностранным, представлю обзор восточных, византийских, польских, немецких, ливонских, скандинавских и западных. Окончив обзор источников, я представлю очерк доисторического существования славян в Европе, отделение русских из восточных славян и судьбу их до начала державы в IX веке. Приступив к описанию русской державы, я постараюсь, сколько дозволят мне мои силы и станет умения, обратить внимание на исследование важного и еще нерешенного вопроса о происхождении Руси с новой точки зрения. Вслед затем я обращу ваше внимание на соотношение раздробления России на княжения, с единственным этнографическим наделом народа. Мы представим с одной стороны, что соединяло народ русский в жизни и разделяло его во все время удельного уклада. Потом сделаем обзор проявления народного нравственного развития, народных понятий, взгляда на себя и на мир, народных страданий, народных верований и убеждений, народного воспитания, народных пороков, — словом народной жизни во всех землях и будем останавливаться на таких важных событиях, в которых проявилась народная самодеятельность. Таким образом мы начнем с Киева и южной Руси, перейдем к землям кривичей и великому Новгороду, потом к Суздальской земле, наконец к Москве и встретимся там с господством единодержавного уклада. Потом мы сделаем обзор жизни, быта и отношения к нам всех так называемых инородцев. Мы начнем наше историко-этнографическое путешествие с запада литовским племенем, потом перейдем к финскому северному, потом к финскому восточному, далее к турецкому и монгольскому и, наконец, к народам прикавказским. Обзор судьбы сибирских инородцев, кавказских горцев и закавказских предоставляется единодержавному укладу, ибо эти народы поступили в одно тело с нами уже во время господства единовластия. Такого рода обозрение удельно-вечевого уклада русской истории будет предметом моих чтений в настоящем академическом году.

Летописи

Приступая к обозрению источников удельно-вечевого уклада, мы начнем с летописей. Сперва объясним и покажем общий их характер и значение; потом перейдем к изложению состава первой нашей летописи, называемой Несторовою, определим ее характер, покажем составные ее части, и значение ее, как источника для узнания жизни народной; потом перейдем к Киевской летописи и ее продолжению — Волынской или, правильнее, Галицко-Волынской летописи и т. д.

Летописи наши — это записки, писанные отчасти светскими людьми, отчасти духовными. Было мнение, что составление их принадлежит исключительно последним, но это несправедливо, ибо в некоторых летописях прямо заметно светское положение писателей. Летописей было чрезвычайное множество; большая часть их издана, но многие еще до сих пор находятся в рукописях, как, например, Нижегородская, Вятская, чрезвычайно важная, и Тверская, которой пользовался Соловьев. Летописи имеют тот общий характер, что все они исходят от одного начала, так что до XII века образуют одну общую летопись, и только с этих пор разветвляются на местные. В этом отношении они имеют большое сходство с историей русской жизни и русского быта: сначала в русской земле сохраняется единство, которое прекращается разделением ее в XII веке на многие княжества.

Не следует думать, что летописи и прежде были так написаны, какими дошли до нас: первоначальный вид их не дошел до нас, и мы имеем только позднейшие сборники, на которых видны следы первоначального состава. Важность и достоинство летописей состоит, во-первых, в том, что они писались не для удовлетворения простого любопытства, но и для специальных практических целей: они имели официальный характер. Доказательством их официальности служат следующие примеры: в Никоновской летописи говорится: «первые наши властодержцы без гнева повелевающе вся добрая и не добрая прилунившаяся… написовати»; — это служит доказательством того, что князья действительно повелевали писать эти летописи. В другом месте той же самой летописи упоминается о том же: «прежначални отцы нам предаша, мы же не приминухом писати»! В Волынской летописи говорится, что в 1289 году князь Василько Мстиславич приказал летописцу записать крамолу городу Берестья; следовательно, следы этого обыкновения мы видим еще в XIII веке. Далее, когда в XIV веке князь Василий Васильевич Темный судился с Юрием Шемякою перед ханом, то доказывал права свои по «отечеству и деденству», а Юрий искаше престола летописцы и старыми списки. Когда Иоанн III замышлял уничтожить свободу Новгорода (1471 г.), то взял с собой человека, знавшего летописную мудрость, чтобы показать новгородцам их старинные преступления против князей и убедить их в том, что достоинство князя существовало издревле.

Надо также принять во внимание споры наших городов между собой, в которых они должны были ссылаться на предшествовавшие события; следовательно, князья руководствовались свидетельством летописей, которые поддерживали их в спорах и недоумениях.

Что летописи наши имели юридическое значение, это, наконец, подтверждается еще тем, что в них найдены многие памятники нашего древнего юридического быта: договоры первых наших князей с греками, Русская Правда, разные другие договоры князей, духовные волынского князя Василька, а впоследствии даже ханские ярлыки. Все эти обстоятельства ясно показывают, что летописи велись под надзором князей и вообще под влиянием правительства.

Кроме этих общих летописей, были еще летописи церковные. При церквах и в монастырях были люди, записывавшие события, касающиеся церкви вообще, и в особенности той церкви или того монастыря, где велась эта летопись. В такие летописи вносили причины основания, а также имена основателей, жертвователей и возобновителей церкви, для вечного поминовения, так как монастыри и церкви обязывались молиться за них при жизни и по смерти. Иногда то, что записывалось в церковной летописи, имело вид долгового обязательства; так, в новгородской летописи под 1391 годом записано, что Софийская церковь дала Новгороду серебра при таком-то владыке. Может быть, это было и пожертвование, а не долговое обязательство, но во всяком случае записано оно было не из простого любопытства.

В этих монастырских и церковных летописях записывались разные естественные события, предзнаменования и также бедствия народные, имеющие, по народному верованию, связь с предзнаменованиями. Это делалось с той целью, чтобы благочестивые люди на будущее время могли остерегаться, замечая что-либо, и молитвами отклонять гнев Божий. Так, например, в летописи Нестора под 1071 годом, сказано: «в си времена приде волхв, прелщен бесом, пришед бо Кыеву глаголаше сице, поведая людем, яко на пятое лето Днепру потещй вспять и землям преступати на ина места, яко стати Гречьски земли на Руской, на Гречьской, и прочим землям измеяитися; его же невегласи по-слушаху, а вернии же насмехаются, глаголюще ему: бес тобою играет на пагубу тобе». Далее говорится о погибели этого кудесника в одну ночь от беса.

Церковные летописи также имели не один местный характер, что можно видеть из следующего места летописи: под 1542 годом записано, что игумен Тихвинского монастыря, приехав в монастырь на Лысой горе, вошел в келью келаря, рассматривал летопись и нашел, что она ведется исправно, только имена церковных владык записаны не все.

Можно себе представить, какое огромное число летописей было у нас, если в каждом монастыре велась своя отдельная летопись. Действительно, несколько таких монастырских записок до нас дошло целиком; например, 3-я новгородская летопись, приложение ко 2-й новгородской, 6496—7224, где отмечены только церковные события, перечень новгородских владык и проч.

Другое важное значение наших летописей то, что они были писаны большей частью современниками и очевидцами событий. Это можно заключить как по слогу и характеру рассказа, так и по тому, что в летописи вошли многие события, о которых никто не мог написать, кроме лиц, прямо участвовавших в них; наконец, это можно видеть особенно из тех мест, где летописец говорит о себе. Так например, под 1051 г. об основании Печерской Лавры и ее дальнейшей истории ясно сказано, что эти события описаны современником; летописец говорит, что он пришел в Киево-Печерский монастырь к преподобному Феодосию: «к нему же и аз придох худый и недостойный раб, и прият мя лет ми сущю 17 от рожденья моего». Под 1064 годом летописец рассказывает о разных дурных предвещаниях и, между прочим, говорит, что он вместе с другими был в Киеве, когда вытащили из реки сетями урода: «его же позоровахом до вечера». Под 1090 г. летописец говорит, что приехал новый митрополит и прибавляет, что не знает — будет ли он такой, как прежний. Под 1093 годом, описывая погребение святого Феодосия, летописец говорит, что он был очевидцем этого события. Под 1096 годом, в рассказе о нашествии Полоцкого хана Боняка (прозванного русскими Шелудивым) на Печерский монастырь, читаем: «и придоша в монастырь Печрский, нам сущим по кельям, почивающим по заутрени… нам же бежащим за дом монастыря… нам нисходящим (со стены) с оружием». Ясно, что писавший был не только современник, но и очевидец, знающий все подробности события. Под 1097 годом летописец рассказывает, что князь Давид Игоревич послал его к ослепленному Васильку, называет самого себя Василем, и указывает, что он находился тогда во Владимире Волынском… Под 1106 г. читаем: «преставися Ян, старец добрый… от него же и аз многа словеса слышах, еже и вписах в летописаньи сем». Под 1114 годом летописец говорит, что он посещал Ладогу.

По Киевской летописи, промежуток времени от 1146 до 1157 года описан с такими подробностями, какие мог знать только очевидец. Под 1171 г. летописец говорит о себе, что он ездил в Вышгород за телом умершего князя Владимира Мстиславича. Под 1175 годом летописец, описывая смерть Андрея Боголюбского, взывает к душе убитого и просит ее молиться за живого князя, брата Андреева. Под 1180 годом суздальский летописец рассказывает, что он участвовал в войне, был в походах, что стража неприятельская перешла через реку, что наши сделали то и то. Под тем же годом далее: «сторожеве Романове перебродилися бяху через Оку и укрепишася с нашими сторожи, и Бог поможе нашим сторожем…» Слово наши показывает, что летописец был суздалец. Далее, под 1226 годом говорится, что он (т;, е. летописец) стоял на стене города Галича в то время, когда к нему подступали враги и нападал король венгерский. Под 1230 годом летописец, говоря о событиях в южной Руси, сказывает, что ему сообщили о них очевидцы. Под 1279 годом говорится о смерти Владимира Васильевича и прибавляется, что его сын жив еще. В 1421 году, по поводу наводнения в Новгороде, летописец говорит о причинах наводнения, сравнивает виденное им лично с тем, что записано в прежних сказаниях. Этих свидетельств достаточно для доказательства, что известия в наших летописях записывались современниками. Эти два качества наших летописей: официальное значение, какое они имели в древности, современность летописателей описываемым событиям, составляют важное достоинство их достоверности.