Ленность грубого простонародья

ЛЕНОСТЬ ГРУБОГО ПРОСТОНАРОДЬЯ

Книга почтенного нашего экономиста г. Горлова навела нас на мысль познакомить читателя с одним из бесчисленных примеров того, как несправедливые жалобы и неосновательные опасения людей, погрязших в узком и грубом предрассудке обветшалой рутины, легкомысленно принимаются публикой, поддерживаются толпой мнимых ученых, привыкших без разбора повторять всякие устарелые мнения, и, наконец, надолго принимаются обществом за научную истину, между тем как нужно только присмотреться к фактам, чтобы убедиться в пустоте противных чувству справедливости и здравому понятию о человеческой природе доводов, которыми прикрывается близорукое своекорыстие. В предисловии к руководству г. Горлова мы нашли обещание с особенным вниманием рассматривать те вопросы политической экономии, которые имеют непосредственное отношение к важнейшим нынешним заботам русского общества. Мы вздумали посмотреть, что говорит он об уничтожении обязательного труда. Оказалось, что по его свидетельству освобождение рабочих классов вообще приносило убыток их бывшим владельцам и влекло за собою уменьшение производства страны, то есть обеднение общества. Главнейшим примером этому выставляется у г. Горлова оовобождение негров в английских колониях. Мы нимало не виним г. Горлова за такой тусклый взгляд на дело: виноват не он, а составители французских книжек и книг, которым он безотчетно следовал. Но важность не в том, кого винить, а в том, чтобы раскрыть неосновательность мнения, противного справедливости. Мы обращаем внимание на этот вопрос потому, что в известной части нашего общества господствуют те же опасения и, ничего еще не видя, слышатся те же самые жалобы, какими наполнили Европу землевладельцы английских колоний. Работники, которые прежде принуждались к труду властью господина, ленивы; если есть между ними некоторые немногие не совсем негодные люди, то и эти немногие по грубости своих привычек удовлетворяются очень малым и ни за какие деньги не станут работать много и усердно, а станут жить кое-как: получив хотя самую грубую пищу и одежду с своего небольшого участка, они будут лежать на печи, не нуждаясь ни в чем лучшем. Наше земледелие почувствует недостаток в работниках, и нивы наши запустеют. Это мы слышим каждый день. То же самое говорили плантаторы английских колоний; французские сочинители, слова которых легковерно принимаются за авторитет не одним г. Горловым, утверждают, что английские плантаторы говорили справедливо.

Досада, производимая легкомысленным повторением вздорных претензий, заставила нас вспомнить статью об освобождении негров в английских Вест-Индских колониях, недавно помещенную в «Edinburgh Review» (july, 1859). Журнал этот не может быть подозрителен для наших консерваторов: если он когда-нибудь грешил наклонностью к прогрессу, он давно излечился от такого недостатка1. Он свирепо нападает на Диккенса за отрицательное направление и за непочтительность к начальству. С великим презрением он говорит о демагоге Брайте, который злонамеренною, но бессильною рукою пытается потрясти все основы английской славы и национального благосостояния2. Он жалеет, что нельзя вполне восстановить прежних уголовных наказаний против работников, отказывающихся работать по цене, которою они недовольны, но советует парламенту восстановить наказание против таких мятежников, насколько это можно после долговременной потачки, которая необдуманно дана им. Словом сказать, это журнал хороший и благонамеренный. Посмотрим, что говорит даже он об экономических последствиях уничтожения обязательного труда в английских Вест-Индских колониях.

Если есть страны, удобные для лености простонародья, то уж это, конечно, острова Вест-Индского архипелага. Там не то, что у нас. Нет нашей зимы, нет нашей надобности в теплом жилище, платье; несравненно меньше надобности в самой пище. Разве в июле так безопасен у нас человек от холода, как там в самое холодное время года. При таком тепле пища требуется желудком только для возобновления мускулов, а не для согревания тела, как у нас, и человек там целую неделю будет сыт тем, что нужно у нас съесть в один день, чтобы не мучиться голодом. Десятой части того, что нужно у нас для поддержания жизни, довольно там, чтобы жить в избытке; но и это немногое нужное достается не так, как у нас. Земля там не чета нашему чернозему, — она, быть может, и не так прославлена за свою благодатность, но с одной десятины человек собирает там столько, сколько не соберет у нас с двадцати черноземных десятин, и на обработку этой одной десятины нужно употребить ему в пять раз меньше труда, нежели у нас на десятину даже в тех местах, где не знают удобрения. Да и земля попадает в руки человеку там не так, как у нас: пустопорожних пространств, никому не принадлежащих, на Ямайке столько, сколько у нас в какой-нибудь Барабинокой степи, а паспортов и разрешений на поселение там не у кого и брать: поселился где хочет, и никому до того дела нет. Кажется, при таких обстоятельствах должно быть в простонародьи там поменьше охоты работать по найму, чем у нас. И какое простонародье там? Не наши мужики, о которых только из нас же некоторые полагают, будто они ленивы, но которые давно заслужили в Западной Европе славу своей неутомимостью, — нет, африканская раса, о которой огромное большинство и немецких, и французских, и английских ученых твердит, что леность прирождена ей. Не такие авторитеты, как г. Бланк 3, говорят, что негр ненавидит всякий труд и может работать только из-под палки. Посмотрим же, было ли разорительно при таких работниках и при таком климате уничтожение обязательного труда для вест-индских землевладельцев; и если бы оказалось, что их жалобы на леность освобожденных негров несправедливы, что негры нанимаются в работу охотно и работают усердно, что хозяйство с наемным трудом, даже на Ямайке, гораздо выгоднее обязательного труда для землевладельца, то, вероятно, можно будет заключить, что в нашем климате наш народ подаст еще меньше причин каждому, хотя сколько-нибудь рассудительному и расчетливому, землевладельцу жалеть об уничтожении обязательного труда.

Мы могли бы вместо перевода представить только извлечение из статьи «Edinburgh Review». Но факты, на которые мы обращаем внимание читателя, противоречат мнению, чрезвычайно распространенному, и мы не хотим подавать повода к подозрению, что сколько-нибудь изменили их: пусть говорит сам «Edinburgh Review».

Лет сто тому назад, когда чернокожие люди редко попадались к северу от Твида, старая шотландская леди, встретив однажды на улице негра, с величайшим удивлением воскликнула: «Посмотрите, господа, чего нельзя сделать за деньги!» Точно так же могла бы воскликнуть и английская нация. Ценою 20 миллионов фунтов мы создали свободного вест-индского негра. Посмотрим теперь, благоразумное ли употребление дали нашему капиталу?

Многие высокие авторитеты уже отвечали на этот вопрос. Они объявили, что наши Вест-Индские острова, некогда богатейшие и прекраснейшие в мире, теперь пришли в окончательный упадок, что их города разрушаются, брошены жителями, разорены; гавани пусты, торговля уничтожена, земледелие впало в агонию, старые склады запасов истощены, владетели этих некогда плодородных стран томятся в бедности или умерли с горя; наконец, негры, для которых все это было сделано, с каждым днем становятся более дикими, ленивыми, скотоподобными. Вот, говорят эти высокие авторитеты, вот что сделала наша филантропия. Посмотрим, справедливо ли все это. Вопрос заслуживает некоторого внимания. Освобождение английских невольников было поступком беспримерным в истории человечества. Мы не знаем другого примера такой благородной жертвы, принесенной целым народом. Английская нация нашла рабство делом жестоким; нашла, что оно нарушает закон любви; потому она решилась уничтожить рабство и приняла на себя все издержки по этому делу. За освобождение невольников она заплатила 20 миллионов фунтов стерлингов.

Можно ли, взвесив все обстоятельства дела, назвать этот поступок безрассудным? Правда ли, что он внес в мир страдания, а не благоденствие? Правильным решением таких вопросов, конечно, стоит заняться. Дать на них ответ утвердительный, значило бы опровергнуть старый, благородный афоризм: «справедливость вредна не бывает». Если освобождение негров привело к злу, а не к добру, то всякий будет иметь право сказать, что права человека сами по себе достойны всякого уважения, но что, исключительно уважая их, человек рискует остаться в дураках.

Мы вовсе не отвергаем того, что вест-индским землевладельцам пришлось пережить трудный период в 1847 и следующих годах4. Неудивительно, что составилось тогда мнение, будто освобождение невольников нанесло смертельный удар нашим некогда процветавшим колониям. Публика не хотела принять в соображение, что крик отчаяния плантаторов раздался четырнадцать лет после уничтожения невольничества, непосредственно после переворота совершенно иного рода. Публика не заметила также, что до нее доходил не общий голос вест-индского населения, а главным образом только вопли тех землевладельцев, которые жили в Англии. Эти вопли, естественно, звучали всего громче, но не были выражением мнения массы населения. Публика весьма естественно пришла к мысли, что гибель постигла все наши сахарные плантации, хотя на самом деле пострадали только некоторые из них. Весьма естественно, что когда перестал раздаваться «этот яростный, ужасный вопль страдания» (выражаясь словами, употребленными тогда в речи королевы), мир заключил, что его заглушила смерть; между тем как на самом деле он замолк, потому что кризис миновался. Мир вообразил, будто наши сахарные колонии исчезли с лица земли, хотя на самом деле они быстро приобретают ценность, какой до освобождения никогда не имели.

Долгое и внимательное изучение этого вопроса непреодолимой силой привело нас к заключению, что публика ошиблась в своих предположениях. Мы надеемся, что читатель, который последует за нами до конца этой статьи, согласится, что освобождение невольников оказывается выгодным для плантаторов, даже если откинуть все, кроме денежной стороны вопроса. Мы представим доводы, которые положительно доказывают, что если бы Англия даже совершенно не думала о тех благородных принципах, которые подвинули ее на великое дело, если бы она просто с тонкобдительным расчетом искала своей выгоды, — и тогда освобождение невольников было бы с ее стороны делом полезным и умным.

Итак, вот простой вопрос, на который мы искали ответа. Не заботясь о гуманности, нравственности, имея в виду один только карман, мы хотели узнать, была ли эманципация хорошей или дурной спекуляцией. Она, без сомнения, была выполнена с доброй целью; но разорили ли филантропы Вест-Индию, или, напротив, спасли ее от неизбежного, безотлагательного разорения и поставили "а путь к здоровому и блистательному благоденствию? Пусть это будет пробным камнем великого опыта, сделанного в 1834 году. Осудим его безусловно, не обращая никакого внимания на его благородство, если он привел бывшие невольничьи колонии к разорению. Но если бедствия, постигшие Вест-Индию в 1847 году, должны очевидно быть отнесены к другим причинам, если они были только мимолетной грозой, если, по устранении этих причин, Вест-Индия нашла в свободе источник благосостояния, неизвестного во дни рабства, — тогда провозгласим величие совершенного нами освобождения.

Факты приводят нас к утвердительному ответу. Они показывают, что невольничество с страшной быстротой увлекало наши колонии к гибели; что, продлись оно еще полстолетия, положение их стало бы неисправимым. С другой стороны, эти факты нам показывают, что теперь под влиянием свободы наши колонии с каждым днем становятся богаче и счастливее. Торговля их расширяется, земледелие совершенствуется, население становится развитее, промышленнее, нравственнее.

Никогда еще судьба целого народа не подвергалась столь коренному перевороту, как тот, который испытали 800 000 британских негров при переходе из рабства к свободе. Когда в ночь 31 июля 1834 года начал раздаваться звук двенадцатичасового колокола, они еще были, в глазах закона, вещами, движимым имуществом, вьючным скотом, собственностью своих владельцев; когда замолк этот звук, они стали людьми свободными, поднялись до уровня тех самых людей, которые прежде владели ими. Весь порядок вещей изменился до такой степени, что теперь нелегко составить себе живое понятие об уничтоженном состоянии общества, хотя еще осталось достаточное количество следов от главных черт этого безобразного прошедшего. Просматривая кипы документов о невольничьих колониях во время борьбы за эманципацию, мы были удивлены ужасными размерами жестокости, порождаемой невольничеством. Есть много людей, убаюкивающих себя легким и сладким убеждением, что плантации наши пользовались благами кроткого управления и что рассказы о варварстве, будто бы господствовавшем в них, — не более, как чистый вздор. Мы нашли слишком много причин переменить свой взгляд на этот вопрос. Но, несмотря на мрак рабства, на его слишком частые ужасы, кажется, что и в этой атмосфере иногда играл солнечный луч. Восхитительная картина блестящей стороны невольничества показана нам Льюисом5, человеком с поэтической душой и чрезвычайно добрым сердцем, поехавшим на свои плантации по сознанию своих обязанностей относительно невольников. Он прибыл в Ямайку 1 января 1816 года. Тяжелые работы обора жатвы только что кончились, и негры находились в самом веселом расположении духа. Воздух был упоительно благоуханен. Запах пахучих дерев напоминал Льюису «живительный, пропитанный благоуханиями воздух рая». Местность имела чрезвычайно живописный характер, при яркой зелени растительности, и оживлялась игрушечным видом негритянских домиков, окруженных небольшими садами с пахучими кустарниками. Радость невольников при виде своего господина выразилась шумно. Они пели, плясали, кричали, шутя толкали друг друга, катались по земле; и все наперерыв, мужчины, женщины и дети, громко болтали. Матери подымали своих черных, лоснящихся ребятишек, смеясь во весь рот, и кричали: «Масса, масса, посмотри: вот будет массе хороший негритенок». Была и женская красота для пополнения картины. Представительницей ее была Мери Уайггинс, негритянка чистой крови с великолепными зубами, с кротким и блестящим взором. Старые слуги семейства Льюиса собрались взглянуть на него и обнаружили теплоту энтузиазма, составлявшую необыкновенно приятный контраст с холодными английскими манерами. Он расчувствовался в атмосфере добрых взглядов и кротких слов, ждавших его ответной улыбки. Пурпурные горы с трех сторон замыкали местность, домики, рассеянные вокруг, давали всей сцене вид необыкновенной жизни. Картина была тем заманчивее, что вся обстановка отличалась щеголеватым видом. Негры были одеты в куртки и панталоны совершенно белые или с красными и голубыми полосками. Тут толпа негров несла на головах спелый тростник на мельницу. Там другая относила выжимки. Стада индюшек искали под деревьями убежища от зноя. Река была наполнена утками и гусями. Кузнецы и плотники стучали молотами и топорами. Тяжелые телеги, запряженные шестью или восемью волами, свозили с полей груды маиса. Черные ребятишки укладывали его в магазины или дрались со свиньями, такими же черными, как и они сами, и с такой же деятельностью принимавшимися красть зерно, чуть только ребятишки выпускали их из виду. Вот картина, поразившая взор мистера Льюиса, когда он явился на открытой галлерее своего дома.

Вот каким аркадским благоденствием пользовались невольничьи плантации доброго и богатого владельца. Но оказывается, что и этот эдем не был безусловно счастлив.

Под кротким управлением мистера Льюиса дела шли очень мирно; но и тут он стал замечать вещи, которые далеко ему не нравились. Он сам говорит, что «безмерны были его удивление и досада», когда он открыл, что делалось в плантации прежде, чем стали ожидать его приезда. Письма его отца постоянно были наполнены самыми положительными приказаниями о хорошем обращении с невольниками. Управитель, которого он выбрал, пользовался отличнейшей репутацией. При всем том, он позволил надзирателю — своему помощнику — обращаться с неграми так жестоко, что было время, «когда они положительно вынуждены были взбунтоваться, и почти все лучшие невольники разбежались....» «Если бы я сам не отправился на Ямайку, — прибавляет мистер Льюис, — то, по всей вероятности, не имел бы и самой неполной идеи о том, какому ужасному обращению были подвергнуты эти несчастные создания». Его управитель ничего не сказал ему прямо, а только покачал головой и дал ясно понять бедному Льюису, что с невольниками нельзя иметь дела без бича. Необходимость этого двигателя скоро выяснилась самому Льюису, потому что вместо 33 бочек сахару в неделю, которые выделы-вались до его прибытия, невольники стали выделывать всего 13 бочек. «Негры развращены», — замечает Льюис; но скоро он пришел к тому же заключению и относительно белых, живших в колонии: плантаторы обвинили его перед судом за излишнюю снисходительность к его же собственным невольникам. Осматривая другую свою плантацию, которую считал «совершеннейшим подобием рая», он к прискорбию увидел, что она была «адом на земле».

А каким земным адом были плантации других владельцев, можно судить по простому, неприкрашенному рассказу мистера Уитли, бывшего в 1832 году бухгалтером в плантации Нью-Грунд, на Ямайке. Рассказ этот так жив, что мы решаемся передать одну из многих сцен, находящихся в нем. Заметим, что эти возмутительные жестокости вовсе не были явлением исключительным.

«12-й пример. Замужнюю женщину, мать нескольких человек детей, однажды утром притащили к дому надзирателя, обвиняя в покраже курицы. Доказательством преступления представили несколько перьев, будто бы найденных в ее хижине. Надзиратель спросил ее, может ли она заплатить за птицу. Она дала ему какой-то ответ, которого я не мог ясно расслышать. Надзиратель повторил свой вопрос и снова получил такого же рода ответ. Тогда он сказал: „Разложите ее“. При этих словах женщина наполнила воздух криками ужаса; лицо ее страшно изменилось, губы мертвенно побледнели. Надзиратель с ругательством повторил свое приказание. Женщину тогда растянули на земле, два негра стали держать ее. Платье и рубашка были сорваны с ее спины, и, обнажив ее таким грубым образом, ее подвергли ударам бича. Наказание этой несчастной было бесчеловечно жестоко. Она была довольно полна собой, и бич глубоко врезывался в тело при каждом ударе. Она сильно рвалась из рук палачей и громко стонала, но не произносила ни одного слова. Только однажды у нее вырвался умоляющий вопль: она просила, чтобы не выставляли ее наготы. Женская стыдливость заставляла ее страдать еще больше, чем жестокая физическая боль. Но на эту просьбу надзиратель отвечал только грубой бранью, и бичевание продолжалось. Несмотря на свое отвращение, я досмотрел дело до конца, считая удар за ударом. Их насчиталось пятьдесят, между тем как колониальные законы ограничивали произвол владельца или управителя тридцатью девятью. Несчастная жертва была страшно истерзана. Когда ей позволили встать, она снова громко вскрикнула. Надзиратель разразился грубым ругательством и погрозил снова „разложить“ ее, если она не уймется. Затем он приказал отвести ее в госпиталь и поставить в колодки. В колодках ее продержали несколько ночей сряду, а днем заставляли заниматься какой-нибудь легкой работой во дворе госпиталя. Она была истерзана так жестоко, что не могла быть послана в поле в течение нескольких дней».

В четырех «коронных колониях» английское правительство могло повелевать. Оно потребовало, чтобы каждый плантатор под присягой представил отчет о наказаниях, которым подвергались его невольники. В этих присяжных отчетах за 1828 и 29 годы показано 68 921 наказание. Закон в коронных колониях ограничивал число ударов двадцатью пятью. Его постоянно нарушали; но мы все-таки положим, что средним числом давали только 20 ударов. При таком счете число ударов, правильным порядком розданных неграм, в одних этих четырех колониях, в течение только двух лет, доходит до 1 350 000! Плантаторы показали, что из этого числа 25 094 наказания, или, при той же средней цифре, полмиллиона ударов пришлись на долю женщин!

Итак, кажется, довольно ясно, что бич и страх бича должны были иметь своим следствием необъятную массу физического и нравственного страдания. В этом отношении освобождение, без всякого сомнения, значительно увеличило благосостояние человека, заменив тиски страха приманкой награды. Но самой чудовищной, поразительной чертой вест-индского общества при невольничестве был тот факт, что невольники вымирали в размере, который даже тогда называли «ужасным».

Не рассказы о жестокостях открыли парламенту весь вред, всю нелепость невольничества. В уме государственных людей Англии смертельный удар был нанесен ему отчетами о движении народонаселения. Из восемнадцати островов только одиннадцать прислали такие отчеты; но и тут уже обнаружился «ужасный» факт, что в течение двенадцати лет число невольников на этих островах уменьшилось на 60 219 человек. Вместо 558 194 их тогда оказалось 497 975. Из этого факта каждому легко было> понять, что система невольничества не может держаться. Замучивая вест-индских негров работою до смерти, можно было получать хорошие доходы в течение известного времени: но à la longue это не могло быть выгодной аферой. Вопрос о народонаселении стал главным, можно сказать — единственным предметом прений о невольничестве в 1831 и 32 годах. Можно ли было назвать невольничество поголовным убийством рабочего сословия наших сахарных островов — вот вопрос, который и с денежной стороны, и с нравственной стороны был разобран в долгих, горячих спорах. Результатом их было полное подтверждение ужасного факта. По выражению Марриета, невольники вымирали «как чумные овцы». Итак, что бы ни говорили в пользу вест-индского невольничества, оно все-таки должно быть заклеймлено тем приговором, что негры от него вымирали. Наступило освобождение, и дело вдруг переменилось. В следующие двенадцать лет число негров в десяти колониях (важнейшие колонии не прислали отчетов) увеличилось на 54 076 человек. Одного этого факта довольно для оправдания освобождения. Какие бы бедствия оно ни повлекло за собой, все же смерть всех невольников была бы вреднее для владельцев. А между тем дело именно шло к этому, и даже весьма быстро. Если бы смертность продолжалась в тех же размерах, невольники все вымерли бы в течение одного столетия. Предоставляем здравому смыслу наших читателей решить, могло ли быть выгодным продолжение такого порядка вещей.

Мы показали, как убийственно было страдание, которому невольничество подвергало рабочие классы Вест-Индии. Мы бросили взгляд на притеснение, которое они выдерживали, и показали, как они вымирали от него. Итак, принимая в соображение массу народа, было не только добрым, но и благоразумным делом разорвать их цепи. И теперь, может быть, покажется странным, что было когда-нибудь время, когда желали продолжения такого порядка вещей ради выгод небольшого числа лиц. Но защита системы сделалась уже окончательно нелепой, когда оказалось, что она не имела даже плачевной заслуги обогащать тех, для чьих выгод ее поддерживали. В Вест-Индии яснее, чем где-нибудь, обнаружилась истина, что замена естественного порядка вещей искусственным есть близорукое безумие. Действительно, плантаторы были люди, владевшие богатейшими землями в мире. Им принадлежало большое число людей, которых они могли заставлять работать сколько хотели. Они пользовались монополией до того строгой, что даже сахар других владений Англии, сахар Индии и Сингапура, был устранен от конкуренции с ними. И, несмотря на все это, с самого начала нынешнего столетия эти люди беспрестанно представляли министру колоний и парламенту записки, наполненные жалобами, стонами и горем. Даже№ 1805 году, еще до запрещения привоза невольников из Африки, плантаторы говорили, что положение их становится все более и более затруднительным и грозит им неминуемым разорением. Это действительно было справедливо.

Если бы мы привели здесь все эти, теперь забытые, жалобы плантаторов, они показались бы скучны. Мы только посмотрим, в каком положении были денежные дела плантаторов в 1830 году, когда невольничество и монополия достигли полнейшего своего развития, за три года перед уничтожением невольничества.

В 1830 году лорд Чендос представил от имени вест-индских плантаторов просьбу, свидетельствовавшую «о тяжелых бедствиях, с которыми они борются». В своей речи он объявил, что они «не в состоянии выдерживать долее это бедствие, что они приведены в положение, которое вынуждает их просить помощи парламента». Брайт (конечно, не нынешний Брайт6) говорил: «бедствия вест-индских колонистов не имеют себе подобных в целом государстве. Многие семейства, прежде жившие в изобилии, теперь приведены к окончательной нищете». West-India Reporter" также приводит отчет о коммерческого состоянии Вест-Индии, в котором сказано: «Положительные свидетельства доказывают, что только быстрые и энергические меры могут спасти большинство плантаторов от разорения, которое в противном случае неминуемо должно постигнуть их в весьма непродолжительном времени». Производство колоний уменьшалось. Так, в течение пятилетия, заключенного 1820 годом, из Ямайки было вывезено 585 172 бочки сахару, а в пятилетие, заключенное 1830 годом, всего только 493 784 — уменьшение <на> 91 388 бочек. А если возьмем десятилетия, заключенные 20 и 30 годами, то увидим в течение последнего уменьшение на 201 843 бочек.

Другой факт очевидно показывает, что эти бедствия постоянно бы усиливались, если бы невольничество не было уничтожено. Голландская колония в Суринаме подверглась тому же разорению, которое постигло и наши острова. Сохранение невольничества нисколько не изменило в ней дела. Перед нами обширная колония, где невольничество поддерживается во всей своей силе и прелести. К чему же привел этот порядок вещей? — К разорению почти окончательному. «Из 917 плантаций 636 совершенно оставлены! Из числа прочих 65 производят только лес или съестные припасы». Небольшой остаток других близок к гибели.

Итак, вот положение дел, с которым приходилось бороться государственным людям 1833 года. Перед ними была система, поддерживавшаяся одной только силой. Она лишала 800 000 невольников всяких гражданских и человеческих прав, считала их животными, назначенными только обогащать своим трудом немногие английские семейства. Она умерщвляла этих людей и в то же время привела их владельцев к бедственному состоянию, «не имеющему себе подобного»; привела этих джентльменов Англии к позорной необходимости просить «помощи» парламента. Наконец она постоянно уменьшала производительную силу плодородных островов Вест-Индии. Убийство рабочего класса, разорение владельцев — вот блистательное дело невольничества, вот порядок вещей, к которому многие взоры все еще обращаются с нежным сожалением. Сам Карлейль, главный ненавистник филантропов, с обычной своей силой сказал нам:

Чтобы успеть в этом мире, чтобы достигнуть счастия, победы, развития, человеку или народу нужно только одно: узнать отношение истинных законов мира к нему и к его целям, и затем с постоянством и верой следовать этим законам. Они приведут его к победе. Кто бы ни поставил его на этот путь, может быть назван его другом из друзей. И по той же причине следует назвать нашим врагом из врагов того, кто совращает нас с этого пути.

Это оказалось совершенно справедливым в Вест-Индии, где произвольное установление искусственных законов вместо естественной свободы человека готово было привести к уничтожению рабочего класса и окончательному разорению плантаторов.

Мы не имеем в виду разбирать, почему невольничество должно было привести не к богатству, которого от него ждали, а к этому непредвиденному разорению. Заметим только, что это безумие везде имело те же роковые последствия.

Замена свободного труда невольничьим имела значительное влияние на постепенный упадок Римской империи. Россия, одна из всех христианских государств, до сих пор удерживала своих крестьян в неволе; и Россия далеко отстала от остального христианского мира и в денежном, и в нравственном богатстве.

Но всего поразительнее этот факт в невольничьих штатах Северной Америки. Путешественники свидетельствуют, что, несмотря на роскошь почвы и климата, эти штаты имеют жалкий вид, если сравнить их с свободными штатами Союза. Американский агроном, мистер Ольмстед, разобрав вопрос с тактом практического фермера, представляет нам неопровержимые доказательства разрушительного влияния невольничества и превосходно объясняет, почему наем человека, годного к данной работе, непременно обойдется дешевле, чем содержание целой орды людей, из которых работа выжимается страхом кнута. Читая его печальный рассказ о бедствиях невольничьих штатов, ясно понимаешь, как много должно теряться производительных сил вследствие настойчивого, постоянного сопротивления, которое эта система выжимания труда встречает в работнике. Можно сказать, что она поощряет его леность к самому энергическому сопротивлению.

Под ее влиянием него не только всеми силами старается употребить возможно большее время на возможно меньший труд; но, по согласной жалобе всех негровладельцев, становится до такой степени невнимательным, что уничтожает всякую возможность земледельческих и мануфактурных усовершенствований. Невольникам нельзя доверить никакой машины. При невольничьем труде необходимо иметь самые простые инструменты, отказаться от всех усовершенствований, ускоряющих работу. Эта язва так ужасно тяготела над Вест-Индией, что даже плуг (с тех пор вошедший во всеобщее употребление) был неизвестен во время невольничества.

В необходимой тенденции рабства к развитию в рабочем классе лености и неспособности заключается, по нашему мнению, истинная причина, по которой оно всегда разоряет народ, держащийся его. Не знаем, справедливо ли такое объяснение, но, во всяком случае, мы видели, что вест-индские плантаторы быстро стремились к этой пропасти. Потому британский парламент не сделал ошибки, когда положил конец этому положению дел. Даже те, которые находят, что освобождение негров им повредило, жалуются теперь уже не на самое дело, а на способ введения его в английских колониях. Они горько жалуются, что невольников освободили с торопливостью, между тем как при введении постепенных мер, приспособленных к облегчению переворота, все пошло бы отлично. Но если это справедливо, аболиционисты имеют полное право обвинить в этом только самих плантаторов, которые не согласились на постепенное приготовление. Мы не хотим порицать плантаторов, они трусили, и потом дорого заплатили за свою непредусмотрительность. Но мы должны упомянуть об ошибке, которую они сделали.

Всего любопытнее в этой истории то, что люди, которые требовали переходных мер, теперь подвергаются обвинению от тех самых людей, которые сопротивлялись им до последней крайности; и обвинению в чем же? — В препятствовании этим мерам! Но пока руководители аболиционистов7 не потеряли всякой надежды склонить вест-индских плантаторов сделать хотя что-нибудь для приготовления своих невольников к освобождению, они сильно хлопотали об этих предварительных мерах. Когда в 1823 году мистер Бекстон сделал первое предложение об уничтожении невольничества, он прямо объявил:

Цель наша — уничтожение невольничества, уничтожение полное, обнимающее все пространство британских владений. Мы, однако, не думаем ни о быстром окончании этого дела, ни о внезапном освобождении негров. Мы имеем в виду такие подготовительные распоряжения, которые с медленной постепенностью, в течение известного числа лет, понемногу привели бы нас к уничтожению невольничества, сделав сначала негров способными пользоваться свободой.

Он в особенности требовал освобождения молодых детей невольников, чтобы вследствие этого невольничество могло постепенно исчезнуть.

Что могло быть умереннее этих стремлений? Циркулярные письма, отправленные, вследствие этого диспута, на невольничьи острова Кеннингом, просто «советовали» колониальным властям принять какие-нибудь временные меры, которые могли бы приготовить негров к свободе. Ярость, вызванная этими спасительными советами, показала аболиционистам, как неосновательна была надежда, что плантаторы согласятся на постепенное уничтожение невольничества.

Одну из «переходных мер», так кротко предложенных Кеннингом, должен был бы, кажется, охотно принять каждый англичанин, в какой бы части света он ни жил. Кеннинг предлагал прекратить бичевание женщин. Очевидно, что нельзя было надеяться на возвышение нравственного уровня невольников, пока их жены, сестры и матери были подвергнуты бичу всякого разбойника, поставленного над ними. С чего же было и начинать улучшения, если бы колонисты не согласились отказаться от такой привилегии? И однако, во всех колониях было решено — сохранить вредный и возмутительный обычай.

Аболиционисты или, точнее, английская публика решилась покончить с этими шутками и сказала прямо, что если невольничество нельзя ослабить понемногу, так оно должно быть уничтожено. «Ученичество» было, однако, новой попыткой дать свободу как-нибудь постепенно. Раздражение владельцев и невольников было его единственным следствием. Оно не допускало ни бича, ни заработной платы; и потому, вместо приготовления негров к энергической работе по найму, оно только усилило разрыв между ними и их прежними владельцами.

Мы пришли теперь к концу первого периода в истории английской Вест-Индии — периода невольничьего труда. Мы видели, что при этом порядке вещей рабочие вымирали, производительность слабела, земледелие находилось в варварском состоянии, торговля падала и сами владельцы — английские джентльмены — «приведены были к положению, заставившему их просить помощи парламента». Мы видели, что не аболиционистов, а тех, кто спорил с ними, следует обвинять в непринятии подготовительных мер для переходного периода. Обращаясь к этому периоду, мы можем прямо заметить, что тотчас за уничтожением невольничества последовало сильное уменьшение в количестве вырабатываемого сахара. Плантаторы не привыкли обращаться с неграми, как с свободными людьми, которых можно было только поощрять, а не принуждать к работе. Мы могли бы наполнить сотни страниц описанием болезненных и бесплодных усилий плантаторов, чтобы всякими неправдами избежать ужасной необходимости: обращаться прилично с своими бывшими невольниками, заманивать жалованьем тем самых людей, которых незадолго перед тем могли сечь за малейшее проявление лености. Эти усилия имели единственным следствием внушение неграм отвращения к плантаторам и решимости зарабатывать себе хлеб где бы то ни было, только не на сахарных плантациях. Притом очень многие плантаторы сами заставляли негров оставить принадлежавшие им коттеджи и земли, надеясь, что эта угроза заставит их работать за меньшую плату. Но результатом был только переход негров на другие места.

Итак, в течение известного времени в колониях господствовало некоторое затруднение. Многие плантаторы находили очень трудным приспособить свою обстановку и самих себя к новому порядку вещей. Притом в 1843 году страшное землетрясение опустошило группу Подветренных островов. На Антигое из 172 сахарных заводов 117 были совершенно разрушены. В городе Сен-Джоне целая треть домов была разрушена, а значительная часть остальных повреждена до того, что не могла уже служить жильем. Вслед за тем разразился ураган, и следы этих двух бедствий были еще заметны шесть лет после того. Снесенные церкви, вырванные деревья, разрушенные дома поражали глаз Берда еще в 1849 году. Сахарный тростник пострадал ужасно. Но еще более гибелен был ряд засух, которые, с двумя только исключениями, продолжались от 1840 по 1849 год. Шести засух в течение восьми лет было бы, конечно, достаточно для разорения плантаторов, если бы они даже владели миллионами невольников.

Все эти обстоятельства, конечно, страшно затруднили дело, и мы нисколько не отрицаем, что вест-индские владельцы понесли много убытков в течение этих лет. Но многочисленные свидетельства согласно утверждают, что вскоре после эманципации дела стали устроиваться. Выражаясь словами членов комиссии, занимавшейся исследованием состоянии Гвианы в 1850 году, скажем, что «обнаружились все признаки перемены к лучшему; количество обрабатываемой земли увеличилось, сбор с полей также; в трудящемся населении стало заметно более прилежания к работе, и вообще состояние его свидетельствует о быстром прогрессе». Невольничество кончилось в 1834 году; ученичество—в 1838; а только в 1847 наступил для колоний кризис, разразившийся тогда над целым миром.