История русского конкордата (Щебальский) — ДО

ИСТОРІЯ РУССКАГО КОНКОРДАТА

Сношенія Россіи съ Римомъ съ 1845 по 1860 годъ, А. Н. Попова.

(Журналъ Мин. Нар. Просвѣщенія, 1870).

Двадцать пять лѣтъ тому назадъ случилось событіе выходящее изъ ряда обыкновенныхъ. Два монарха владѣвшіе престолами на противоположныхъ концахъ Европы, оба воплощавшіе идею неограниченной власти, хотя и въ различныхъ формахъ, въ различныхъ сферахъ проявленія, — встрѣтились между собою и протянули другъ другу руку съ желаніемъ взаимнаго соглашенія. Это соглашеніе послѣдовало и облечено было въ торжественную форму договора. Какія же имѣла оно дальнѣйшія послѣдствія? Какія новыя условія внесъ этотъ договоръ въ жизнь тѣхъ до кого онъ касался, и въ сущность вопросовъ которые были предметомъ соглашенія? А вопросы эти имѣли величайшую, первенствующую важность. Соглашеніе происходило между видимымъ главой одной изъ двухъ великихъ христіанскихъ церквей и покровителемъ другой. Оно касалось, конечно, не догматическихъ вопросовъ, но такихъ однакожь которые были установлены соборными рѣшеніями и распоряженіями палъ, имѣющими для католиковъ силу почти каноническую. На чемъ же сошлись эти два абсолютизма встрѣтившіеся между собою со взаимнымъ дружелюбіемъ? Не образовалось ли между ними, такъ-сказать, нейтральной почвы, ни которой могъ бы пробиться ростокъ свободы?… Ботъ мысли и вопросы которые возбуждаютъ любопытные матеріалы изданные А. Н. Поповымъ подъ заглавіемъ Сношенія Россіи се Римомъ съ 1846 по 1850 годъ. Посмотримъ что отвѣтятъ они намъ на эти вопросы.

Съ самаго начала постоянныхъ сношеній нашихъ съ Римомъ, сношеній вообще не отличающихся дружелюбіемъ, рѣдко доходили они до такой степени натянутости какъ въ началѣ сороковыхъ годовъ, именно въ продолженіе нѣсколькихъ лѣтъ предшествовавшихъ заключенію конкордата между нашимъ и римскимъ дворами. Предполагая прослѣдитъ по матеріаламъ изданнымъ г. Половымъ переговоры относящіеся къ этому трактату, я нахожу не лишнимъ, пользуясь нѣкоторыми другими матеріалами, указать слегка и на отношенія которыя существовали между означенными дворами предъ началомъ переговоровъ: это дастъ возможность читателямъ оцѣнить какъ велика была та пропасть которую конкордатъ 1847 года вознамѣрился засыпать и уничтожать.

I.

Въ 1839 году совершилось, какъ извѣстно, присоединеніе къ православной церкви унитовъ сѣверо-западнаго края. Это важное событіе завершило дѣло религіознаго возсоединенія Русскаго народа, начавшееся вскорѣ послѣ втораго раздѣла Польши; униты оставались, въ числѣ около 250 тысячъ душъ, только въ предѣлахъ Царства Польскаго. Важное это дѣло совершилось тихо. Его, безъ шума въ продолженіи нѣсколькихъ лѣтъ, подготовлялъ преосвященный Іосифъ Сѣмашко и, наконецъ, получивъ заявленіе отъ 1365 унитскихъ священниковъ о желаніи ихъ принять православіе, онъ испросилъ разрѣшеніе совершить о томъ соборное постановленіе. Въ Полоцкѣ — глухомъ жидовскомъ городкѣ состоялось это постановленіе (12го февраія 1839); синодъ ходатайствовалъ предъ государемъ о необходимости принять желающихъ присоединенія; Государь помѣтилъ на докладѣ синода: «благодарю Бога и принимаю», — и полтора милліона унитовъ стали православными.... Никакого шума не было о томъ въ газетахъ, не только прежде, но даже и послѣ событія; не послѣдовало о немъ никакого громкаго правительственнаго заявленія, выходившаго изъ ряда; оно какъ бы тайкомъ проникло въ нашу историческую жизнь, и вѣроятно огромное большинство людей, даже изъ числа принадлежащихъ къ образованнымъ классамъ, не отдавали себѣ яснаго отчета объ этомъ дѣлѣ столь высокой важности, а кто и зналъ, тотъ помалчивалъ, не вѣдая удобно или неудобно о немъ говорить. Но если возсоединеніе унитовъ ни на волосъ не нарушило лѣниваго покои и мертваго безмолвія Россіи, то оно произвело потрясающее впечатлѣніе въ католическомъ мірѣ и, разумѣется, болѣе всего въ Римѣ. Врагъ всякихъ мѣръ клонящихся къ возбужденію умовъ, не охотникъ до всякихъ обращеній къ общественному мнѣнію и гласности вообще, папа Григорій XVI рѣшился въ настоящемъ случаѣ измѣнить своей обычной сдержанности и произнесъ по случаю этого событія «несравненно болѣе огорчительнаго чѣмъ всѣ бѣдствія издавна уже имъ оплакиваемыя», аллокуцію, которая немедленно была воспроизведена всѣми клерикальными и даже не клерикальными газетами. «Славный Рутенскій или Россійскій народъ, сказалъ папа въ засѣданіи тайной консисторіи 22го ноября 1839 года, принявшій католичество вмѣстѣ съ христіанствомъ, но вскорѣ усвоившій греческую схизму (таковъ взглядъ римскаго престола на судьбы христіанства въ Россіи), вступившій въ послѣдствіи въ соединеніе съ Христовою (то-есть римскою) церковію, нынѣ снова отъ нея отпалъ, благодаря обманамъ, прельщеніямъ и угрозамъ употребленнымъ нѣсколькими недостойными пастырями.» Оплакивая гибель обманутыхъ и предавая строгому порицанію обманувшихъ, папа заключилъ спою аллокуцію слѣдующими словами: «Не можемъ скрыть отъ васъ, уважаемые братья, что еще болѣе огорченія внушаетъ намъ положеніе католичества въ обширныхъ владѣніяхъ Россійской имперіи, ибо намъ извѣстно что наша святая религія подвергается утѣсненію въ этой странѣ. Въ своей пастырской заботливости объ измѣненіи такого положенія дѣлъ, мы намѣрены на будущее время продолжать наши ходатайства предъ лицомъ могущественнаго императора, литая еще надежду что, по свойственной ему справедливости и по возвышенному своему образу мыслей, онъ удовлетворитъ нашимъ требованіямъ и нашимъ желаніямъ.»

Около трехъ лѣтъ спустя, именно 22го іюля 1842 года, папа произнесъ другую аллокуцію. Онъ свидѣтельствовалъ о постоянныхъ своихъ стараніяхъ улучшить положеніе католичества въ Россіи, но такъ какъ эти старанія остаются неизвѣстными вѣрующему міру, а особенно Жителямъ тѣхъ отдаленныхъ странъ коихъ они служатъ предметомъ, и такъ какъ между ними распространяютъ мысль что римскій престолъ Остается равнодушнымъ къ ихъ положенію, то «мы считаемъ нынѣ, заключилъ папа, обязанностію своею предъ Богомъ, предъ религіей и предъ самими собою снять съ себя подозрѣнія въ столь постыдномъ преступленіи». Вслѣдствіе сего напечатана и роздана была членамъ св. коллегіи записка, въ которой исчислялись какъ причины жалобъ римскаго двора, такъ и представленія его русскому правительству. Важнѣйшими поводами къ этимъ жалобамъ были: «почти полная зависимость въ которую русское правительство поставило отъ себя католическихъ епископовъ относительно ихъ юрисдикціи и отправленія ихъ пастырскихъ обязанностей», подчиненіе воспитанія католическаго духовенства людямъ въ духовныхъ предметахъ несвѣдущимъ; отнятіе у церквей и монастырей ихъ имуществъ, чрезъ что богослуженіе лишено подобающаго великолѣпія и отнята возможность содержать потребное число пастырей; нарушеніе монастырскихъ уставовъ и подчиненіе монастырей начальникамъ епархій (разумѣется католическихъ), продолжительное и даже «неопредѣленное» упраздненіе многихъ епископскихъ каѳедръ, обращеніе многихъ зданій предназначенныхъ первоначально для потребностей римско-католической вѣры — въ пользу религіи господствующей въ странѣ; систематическое стремленіе къ осуществленію «коварнаго плана, начертаннаго въ концѣ минувшаго вѣка», привлечь унитовъ къ той же господствующей въ странѣ церкви. Такія дѣйствія русскаго правительства, продолжала папская записка, совершенно несогласныя съ обѣщаніями данными въ 1773 году, когда масса католиковъ поступила подъ русскую державу, не согласныя и съ многократными послѣдующими и даже недавними обѣщаніями, внушенныя духомъ «прискорбной мстительности», тѣмъ болѣе удручаютъ католическую церковь въ Россіи и Польшѣ, что мѣстныя власти дозволяютъ себѣ въ отношеніи къ ней дѣйствія не дозволяемыя даже столь суровыми и несправедливыми законами. Все это, взятое въ совокупности, доказывало съ точки зрѣнія папскаго правительства систематическое стремленіе «унизить, подчинить свѣтской власти и духовенству господствующей церкви, можетъ-быть даже совершенно истребить въ предѣлахъ Россіи католическое исповѣданіе.» Далѣе въ помянутой запискѣ исчислялись многократныя жалобы папскаго правительства и представленія самого папы императору, котораго записка старалась выставить лично какъ бы непричастнымъ къ тѣмъ несправедливостямъ и униженіямъ которыя терпѣла въ его владѣніяхъ католическая церковь. «Но, говорилось въ заключеніе, такъ какъ эти жалобы, эти представленія, эти ходатайства, эти мольбы и убѣжденія всякаго рода, предпринимавшіяся его святѣйшествомъ согласно требованіямъ минуты, оставались неизвѣстными, то враги святѣйшаго престола распространили о немъ ложныя извѣстія съ цѣлію унизить его; они внушали что все вредное и уничижительное для правъ и интересовъ католичества совершавшееся въ Россіи и Польшѣ, все возбуждавшее негодованіе благонамѣренныхъ людей было слѣдствіемъ сдѣланныхъ главой церкви уступокъ, или что по крайней мѣрѣ святѣйшій отецъ, зная все что совершалось, скрывалъ оное и какъ бы поощрялъ своимъ молчаніемъ… Поставленный въ такое положеніе и настоятельно побуждаемый своимъ долгомъ и совѣстію, святѣйшій отецъ находится вынужденнымъ придать гласность настоящему изложенію своихъ дѣйствій по отношенію къ защитѣ католической вѣры въ императорскихъ владѣніяхъ.»

Аллокуція 1842 года и приложенная къ ней записка произвели не только въ католической, но и во всей Европѣ сильнѣйшее впечатлѣніе. Ее эксплуатировали и клерикальныя и радикальныя газеты; она сдѣлалась предметомъ язвительныхъ для Россіи комментаріевъ въ представительныхъ собраніяхъ западныхъ государствъ; а такъ какъ тридцать лѣтъ тому назадъ гласность допускалась у насъ еще менѣе чѣмъ въ Римѣ, то обвиненія эти, можетъ-быть частію и опровергнутыя предъ дворами путемъ дипломатической переписки, остались не опровергнутыми въ глазахъ общественнаго мнѣнія, и Русскіе, до которыхъ случайно могло дойти содержаніе папской записки, должны были чувствовать себя неправыми къ такимъ дѣлахъ въ которыхъ честному человѣку особенно тяжело быть неправымъ, — въ дѣлахъ совѣсти. Записка папской канцеляріи утверждала между прочимъ что католическимъ священникамъ воспрещено было произносить церковныя поученія иначе какъ по предварительномъ одобреніи ихъ цензурой, что у лицъ католическаго духовенства не только отняты были имѣнія предназначенныя для ихъ содержанія, но и что жалованье было имъ уменьшено; что ксендзамъ воспрещалось принимать на исповѣдь людей неизвѣстныхъ имъ лично… Могли ли не смущаться читая такія обвиненія и не находя возраженій на нихъ люди самые умѣренные и безпристрастные? А въ папской запискѣ было исчислено не менѣе девятнадцати указовъ и распоряженій подобнаго рода, изданныхъ въ продолженіе двѣнадцати лѣтъ!… Конечно многія изъ этихъ распоряженій были изложены папскою канцеляріей невѣрно или односторонне, другія оправдывалась небезпричиннымъ недовѣріемъ правительства къ католическому духовенству западнаго края и Польши; наконецъ многіе факты, выставленные какъ доказательства преслѣдованія противъ католичества, представлялись, если всмотрѣться въ нихъ ближе, естественною и неизбѣжною реакціей противъ сохранившагося еще отъ прежнихъ вѣковъ совершенно ненормальнаго порядка вещей въ западномъ краѣ и такого преобладанія въ немъ духовнаго сословія, коему необходимо было положить конецъ. Такъ напримѣръ, папская записка утверждала что въ западныхъ губерніяхъ закрыто было 200 монастырей изъ 291 бывшихъ тамъ нѣкогда: фактъ повидимому поразительный (если онъ справедливъ); но тотъ кому извѣстно что эти почти 300 монастырей были построены въ краѣ гдѣ находится какихъ-нибудь 3.000.000 католиковъ, согласится что помянутое число монастырей есть фактъ несравненно болѣе поразительный чѣмъ ихъ постеленное уменьшеніе; по словамъ папской записки, въ началѣ сороковыхъ годовъ въ западномъ краѣ оставался еще 91 монастырь; слѣдовательно было еще по одному монастырю на 32.967 католиковъ; но число православныхъ монастырей несравненно меньше въ Россіи по отношенію къ православному населенію: ихъ приходится по одному на 81.433 души. Еслибы римскій дворъ сообразовался въ своихъ требованіяхъ болѣе съ дѣйствительностію чѣмъ съ своими мечтами и воспоминаніями, то онъ долженъ былъ бы считать схизматическую Россію гораздо болѣе благосклонною къ католическимъ монастырямъ чѣмъ многія католическія страны. Не говоря о Франціи, гдѣ революціонная буря разрушила множество монастырей, не возобновленныхъ и при послѣдующихъ правительствахъ, въ Испаніи, декретами 25го іюля и 11го октября 1835 года, упразднены монастыри пяти орденовъ и сверхъ того всѣ тѣ гдѣ число монашествующихъ не достигаетъ 12, а въ Португаліи закрыты рѣшительно всѣ монастыри декретомъ 26го мая 1834 года, и въ обѣихъ этихъ католическихъ странахъ все монастырское имущество признано государственнымъ. Вотъ примѣры которые безъ сомнѣнія въ состояніи были бы значительно ослабить впечатлѣніе произведенное папскою аллокуціей 1842 года, еслибы русское правительство захотѣло отвѣчать на нее. Но оно безмолвствовало, по крайней мѣрѣ печатно ничего не заявляло и какъ бы оставалось равнодушнымъ къ раздраженію противъ него общественнаго мнѣнія въ Европѣ.

Такимъ настроеніемъ общественнаго мнѣнія широко пользовались польская эмиграція, а также ультрамонтанская и всесвѣтная революціонная партіи, въ этомъ случаѣ, какъ и во многихъ другихъ, подававшія другъ другу руку. Чтобы дать понятіе съ какою дерзостью клеветали эти партіи, въ полномъ сознаніи своей безнаказанности, разкажемъ съ нѣкоторою подробностію эпизодъ о Макренѣ Мечиславской и монахиняхъ Минскаго базиліанскаго монастыря, надѣлавшей страшнаго шума за границей и встревожившей наше правительство. Въ концѣ 1845 года явились въ нѣкоторыхъ газетахъ диковинные разказы о страданіяхъ этой самозванки, а въ 1846 вышла въ Парижѣ (librairie catholique polonaise) небольшая брошюра подъ заглавіемъ: Récit de Makréna Mieczislawska, abbesse des basiliennes de Minsk, ou Histoire d’une persécution de sept ans soufferte pour la foi, etc. Брошюра эта есть, какъ видно изъ заглавія, разказъ самой героини происшествія о преслѣдованіяхъ, которымъ она будто бы подверглась, вмѣстѣ съ другими монахинями, за несогласіе покинуть унію. Эти преслѣдованія начались, говоритъ разкащица, лѣтомъ 1838 года, слѣдовательно за полгода, примѣрно, до подписанія соборнаго постановленія о присоединеніи унитовъ къ православію. Сѣмашко, — мы будемъ передавать разказъ Мечиславской безъ всякихъ комментаріевъ, — требовалъ чтобъ и минскія базиліанки сдѣлали то же; а такъ какъ онѣ рѣшительно отказались, То однажды, въ пять часовъ утра, онъ явился въ монастырь въ сопровожденіи губернатора Ушакова (Uezakoff) и военной команды; всѣхъ монахинь, въ числѣ 34хъ (тридцать пятая умерла тутъ же, въ церкви, въ присутствіи губернатора и архіерея), погнали въ Витебскъ, заковавъ попарно, но дозволивъ въ то же время нести водруженный на длинномъ древкѣ крестъ, что безъ сомнѣнія должно было сообщать шествію монахинь видъ процессіи и собирать вокругъ нихъ толпы народа. Въ Витебскѣ базиліанокъ помѣстили въ женскомъ схизматическомъ монастырѣ, гдѣ уже находились тринадцать базиліанокъ изъ другаго монастыря, тоже заключенныхъ. Здѣсь новоприбывшихъ расковали, но на ноги имъ надѣли цѣпи, которыя не снимали въ продолженіи семи лѣтъ. Ежедневно являлся къ узницамъ бывшій базиліанскій священникъ, апостать и съ фальшивою (postiche) бородой, чтобъ увѣщевать ихъ, а такъ какъ его увѣщанія не дѣйствовали, то мѣсяца черезъ два по прибытіи въ Витебскъ минскихъ монахинь «началось надъ нами, разказываетъ Мечиславская, истязаніе посредствомъ сѣченія, которое производили два раза въ недѣлю; Сѣмашко предписалъ давать намъ по 30 ударовъ розгами, но Милашевичъ (имя человѣка съ фальшивою бородой) прибавлялъ еще по 20ги». «Насъ сѣкли на монастырскомъ дворѣ, въ сараѣ открытомъ со всѣхъ сторонъ, въ присутствіи Милашевича, черницъ (des ozernices), половъ, діаконовъ, пѣвчихъ, дѣтей и всѣхъ жившихъ и богохульствовавшихъ (qui blasphémaient) въ этомъ домѣ.» Нѣсколько минскихъ базиліанокъ лишилось жизни. Одну изъ нихъ убила полѣномъ игуменья, другую какая-то «черница» убила палкой, ибо схизматическія монахини «никогда не покидаютъ своихъ палокъ, которыя онѣ носятъ при боку въ видѣ сабель (en guise de sabres à leur côte)». Пріѣхалъ наконецъ самъ Сѣмашко, и такъ какъ базиліанки продолжали упорствовать, то «онъ приказалъ сѣчь предъ своими окнами» этихъ женщинъ. Но и это не помогло. Въ 1839 году онъ пріѣхалъ вторично, для освѣщенія схизматической церкви (значитъ, уже по возсоединеніи унитовъ). Онъ вздумалъ требовать чтобы базиліанки присутствовали на этой церемоніи; онѣ рѣшительно отказались. «Сѣмашко ушелъ отъ насъ взбѣшенный. Онъ сталъ у церковныхъ дверей и приказалъ насильно ввести насъ. Тогда толпа людей всякаго званія кинулась на насъ; градъ ударовъ на насъ посылался. Всѣ наши сестры участвовали въ этомъ славномъ шествіи (cette marche glorieuse) и украсились кровавыми ранами; у меня былъ пробитъ черепъ. Когда мы приблизились къ церкви, кровь наша струилась. Я воскликнула въ порывѣ сверхъ-человѣческаго одушевленія: „Сестры мои во Христѣ! понесемъ наши головы на плаху.“ Сестра Вавржецкая швырнула въ эту минуту къ ногамъ Сѣмашка полѣно, я схватила топоръ, который уронилъ какой-то работникъ....», желаніе Сѣмашка не исполнилось, но онъ «вознаградилъ себя оргіей съ черницами, которая продолжалась всю ночь; всю ночь громкія ура въ честь императора и Сѣмашка сливались со славословіемъ раздававшимся въ нашей темницѣ....» Приведеннаго отрывка кажется достаточно чтобы составить себѣ понятіе о разказѣ Макрены Мечиславской и даже угадать изъ какой фабрики онъ вышелъ; остальную часть этого разказа мы передадимъ вкратцѣ. Позднею осенью 1840 года, оставшихся въ живыхъ базиліанокъ перевели въ Полоцкъ, въ тамошній женскій православный монастырь, гдѣ точно такъ же «чернички» льютъ, поютъ циническія пѣсни, кричатъ ура и носятъ деревянныя сабли przy bocu, и гдѣ, такъ же какъ въ Витебскѣ, находились уже заключенныя базиліанки, разумѣется ничуть не похожія на «черничекъ»: добродѣтельныя, набожныя, благословляющія карающую руку.... Такова сила католичества! Стоитъ человѣку принять схизму и онъ тотчасъ становится пьяницей.... Въ Полоцкѣ житье нашихъ узницъ было еще хуже; сѣченіе производилось еще жесточе и работы еще тяжелѣе: онѣ строили дворецъ для Сѣмашка. Въ Витебскѣ этотъ «алостатъ» выбилъ одинъ только зубъ у Макрены Мечиславской, а въ Полоцкѣ — девять разомъ. Здѣсь же онъ явился во всемъ величіи своей власти: онъ предъявилъ узницамъ указъ императора, въ которомъ былъ поименованъ «архи-архи-архіереемъ» и признанъ «святымъ, святымъ, трижды святымъ (saint, saint, trois fois saint)».... Макрена сама видѣла этотъ указъ. Въ 1843 году она вмѣстѣ съ прочими базиліанками была переведена въ Мядзіолы, Минской губерніи. Это мѣстечко находится на берегу озера, которому суждено было играть не послѣднюю роль въ Одиссеѣ матери Макрены. Такъ какъ, по замѣчанію тамошнихъ «черничекъ», въ присланныхъ къ нимъ узницахъ бушевала «горячая польская кровь», то «Сѣмашко, — продолжаетъ разкащица, — приказалъ ихъ погружать въ озеро на берегу котораго стоятъ Мядзіолы. По прочтеніи приказа о томъ, на насъ надѣли особаго рода рубашки, похожія на мѣшки въ которыхъ возятъ рожь; обѣ руки вкладывались въ одинъ рукавъ и потому онѣ лишены были возможности дѣйствовать; затѣмъ намъ накинули на шеи толстыя веревки и повели такимъ образомъ по городу»… Жиды плакали; попы смѣялись, а черницы, глядя съ монастырскихъ стѣнъ, хлопали въ ладоши.... Въ первый разъ «это мученье продолжалось три часа». Оно повторялось шесть разъ по словамъ Мечиславской; ее и другихъ базиліанокъ бросали въ воду начинавшую уже покрываться льдомъ и полумертвыхъ, окоченѣвшихъ, вытаскивали на веревкѣ… Но мы приближаемся къ концу удивительной Одиссеи минскихъ монахинь. Однажды, когда весь монастырь безъ просыпа пилъ три днясряду, и когда азъ 34 узницъ оставалось въ живыхъ только четыре, эти оставшіяся въ живыхъ четыре женщины, не взирая на семилѣтнее изнуреніе которое должно бы, повидимому, убить ихъ физическія силы, подняли бревно такой длины что оно достало до верха монастырской стѣны, «приходившагося въ уровень съ третьимъ этажемъ», приставили его къ этой стѣнѣ, вскарабкались по немъ (въ кандалахъ) одна за другою, спрыгнули въ поле и отправились прямымъ путемъ въ Римъ, минуя тысячи заставъ и милліоны опасностей…

Какъ ни нелѣпъ этотъ разказъ, произведенное имъ за границей впечатлѣніе было громадно. Онъ записанъ, какъ значите* въ концѣ названной брошюры, по приказанію святѣйшаго отца, и три видные сановника римской куріи засвидѣтельствовали что записанное совершенно согласно со словами разкащицы. Съ другой стороны, заграничная и особенно польская печать такъ пріучила европейскую публику ко всякаго рода ужасамъ въ отношеніи Россіи, что нужды, вышибанье зубовъ собственными руками шестидесятилѣтняго русскаго архипастыря, его оргіи въ продолженіе нѣсколькихъ дней сряду и безпросыпное пьянство всего что только именуется Русскимъ едва ли могло очень удивлять за границей. Такимъ образомъ невообразимыя клеветы противъ одного изъ достойнѣйшихъ русскихъ Іерарховъ, противъ русскаго духовенства вообще, наконецъ противъ всего Русскаго народа росли, утверждались, пускали корни и приносили обыкновенные плоды свои, — а тѣ кто были предметомъ этихъ кдеветъ не только не могли отразить ихъ, но и не подозрѣвали о ихъ существованіи: такъ тщательно ограждалась Россія безгласностію, такъ внимательно наша цензура зачеркивала въ иностранныхъ газетахъ мѣста гдѣ говорилось о возмутительной исторіи Макрены Мечнодавокой!… При этомъ, конечно, говорилось въ утѣшеніе намъ, какъ говорится и теперь еще, что смѣшно и стыдно обращать вниманіе на рѣчи о насъ прирожденныхъ вашихъ недоброжелаталей.... Пусть такъ; во надо чтобы мы сами могли имѣть сознаніе въ несправедливости возводимыхъ противъ насъ обвиненій, — а могли ли мы имѣть такое сознаніе? Знали ль мы то что у васъ дѣлается?… Случайно, во время пребыванія за границей или какъ-нибудь иначе, нѣкоторые и изъ соотечественниковъ нашихъ могли узнать о вышеприведенной, какъ и о сотнѣ другихъ подобныхъ исторій, — и множество именъ коими она испещрена, мелкія подробности которыя въ ней заключаются, наконецъ сообщенный ей полуофиціальный характеръ не должны ли были произвести на нихъ впечатлѣніе, — тяжелое, горькое впечатлѣніе, исключающее чувство народнаго самоуваженія!

Само правительство не осталось равнодушнымъ къ исторіи о минскихъ базиліанкахъ. Повидимому, на мѣстахъ было произведено тайное дознаніе, но откры гое этимъ дознаніемъ сдѣлалось извѣстно 3—4 лицомъ въ Россіи. По счастію для исторіи, случилось что извѣстный писатель нашъ Н. В. Сушковъ, бывшій въ Минскѣ губернаторомъ около того времени къ которому относится начало приведеннаго нами разказа, и фамилію коего можно предполагать подъ именемъ Uczakoff, былъ. приглашенъ, — въ очень любезной впрочемъ формѣ, — дать по этому поводу объясненіе. Онъ объяснилъ что назначенъ будучи въ Минскъ, прибылъ туда уже чрезъ нѣсколько мѣсяцевъ послѣ того времени когда, по разказу Мечиславской, базиліанки были высланы изъ тамошняго монастыря, но что впрочемъ онъ не слыхалъ ни о чемъ подобномъ и не находилъ слѣдовъ въ дѣлахъ о подобномъ случаѣ, хотя такое происшествіе никакъ не могло бы не вызвать переписки и не оставить слѣдовъ въ памяти мѣстнаго общества. Разумѣется, и это объясненіе осталось извѣстнымъ лишь въ высшихъ правительственныхъ сферахъ; въ продолженіе 14 лѣтъ оно хранилось въ безвѣстныхъ архивахъ, и только въ 1860 году, благодаря измѣнившимся воззрѣніямъ правительства, г. Сушковъ могъ напечатать содержаніе даннаго имъ нѣкогда объясненія.

Отъ преосвященнаго Іосифа, по поводу первыхъ слуховъ объ исторіи минскихъ монахинь, тоже потребовано было объясненіе; затѣмъ, въ продолженіе десяти лѣтъ онъ не зналъ что газетные слухи были подхвачены, что изъ разсказовъ мнимой Мечиславской составлена была полуофиціальная книжка и что она послужила матеріаломъ для позднѣйшихъ писателей. Онъ узналъ о воемъ этомъ лишь въ 1865 году, изъ книжки подъ заглавіемъ Rome, напечатанной за два года предъ тѣмъ. Итакъ, въ теченіе многихъ лѣтъ имя его предавалось позору, а онъ, благодаря отечественной цензурѣ, и не подозрѣвалъ о томъ!.. Но далѣе онъ не хотѣлъ терпѣть, и такъ какъ оправдываться въ глазахъ свѣта, отражать публичную клевету публичнымъ же объясненіемъ было еще немыслимо въ то время, то престарѣлый іерархъ послалъ свое объясненіе въ синодъ: «Честное имя должно быть драгоцѣнно для честнаго человѣка, и я обязанъ пещись о немъ не только для себя, но и для церкви православной», писалъ онъ въ своемъ объясненіи. Онъ утверждалъ въ этомъ объясненіи что женскій базиліанскій монастырь существовалъ въ Минскѣ лишь до 1834 года, а потомъ былъ переведенъ въ Мядзіолы и что послѣ возсоединенія унитовъ, настоятельница (Левшецкая, а не Мечиславская) и нѣсколько монахинь пожелавшихъ остаться при унитскомъ обрядѣ, уволены были изъ монастыря къ своимъ родственникамъ, у которыхъ находились и въ 1855 году. Далѣе преосв. Іосифъ свидѣтельствовалъ что именъ тѣхъ 30-ти монахинь, которыя якобы пали жертвами истязаній въ Полоцкѣ, Витебскѣ и Млдзіолахъ, а также и Мечиславской, вовсе нѣтъ въ спискахъ унитскихъ монахинь того времени, равно какъ не существовало священника Скрыпина, занимавшагося будто бы истязаніемъ базиліанокъ въ Мядзіолинскомъ монастырѣ.

Да не посѣтуютъ читатели за слишкомъ можетъ-быть длинное изложеніе баснословной Одиссеи мнимой Мечиславской: она еще впервые оглашается въ нашей литературѣ съ нѣкоторою подробностію. Притомъ она любопытна для насъ тѣмъ что рисуетъ настроеніе извѣстной партіи противъ Россіи въ описываемое время и даетъ понятіе объ оружіи которымъ она дѣйствовала. Былъ ли солидаренъ папа съ этою партіей? Въ длинномъ спискѣ жалобъ представленныхъ папскимъ правительствомъ русскому, при переговорахъ о которыхъ вслѣдъ за симъ будемъ говорить, мы не находимъ эпизода о Мечиславской, а изъ этого слѣдуетъ заключить что папа не давалъ полной вѣры разказамъ о мнимой базиліанской игуменьѣ; но въ первое время по прибытіи ея въ Римъ, онъ былъ смущенъ этими разказами; они были записаны по его приказанію, и хотя преданы гласности не по его распоряженію, но конечно и не въ противность его волѣ. Кардиналъ статсъ-секретарь римскаго двора говорилъ нашему посланнику въ Римѣ о нелѣпостяхъ разказанныхъ Мечиславской, съ величайшею горечью и раздраженіемъ: очевидно онъ считалъ русскія власти способными на самыя насильственныя и гнусныя дѣйствія въ отношеніи католиковъ; вышибаніе зубовъ собственною рукой русскаго архіерея, погруженіе женщинъ въ обледенѣлую воду — все это казалось возможнымъ въ Россіи! И разказы Мечиславской представляютъ далеко не единственный примѣръ чрезвычайной готовности папскаго правительства давать вѣру всевозможнымъ сплетнямъ на Россію и русское правительство. Не задолго до прибытія въ Римъ польской самозванки, тамъ получено было извѣстіе что на другомъ концѣ Россіи, по распоряженію одного изъ самыхъ просвѣщенныхъ и гуманныхъ ея администраторовъ, князя М. С. Воронцова, нѣсколько католическихъ монаховъ «въ торжественный день Новаго Года, вооруженною рукой были принуждены выйти изъ храма, въ которомъ они считали себя неприкосновенными и, окруженные стражей, должны были оставить это святое убѣжище.» По справкѣ оказалось что эти монахи, издавна проживая въ Грузіи, занимались обращеніемъ не язычниковъ и магометанъ въ христіанство, а православныхъ Грузинъ и Армянъ въ католичество, что не въ Россіи одной показалось бы непозволительнымъ, а по нашимъ законамъ сличается и преступнымъ; оказалось кромѣ того что они считали себя не подлежащими ни русскимъ законамъ, ни общему управленію католической церкви въ Россіи: на такомъ де основаніи жили они ab antiquo. Намѣстникъ Кавказскій нашелъ такой аргументъ недовольно сильнымъ и предложилъ имъ или подчиниться законамъ страны, или удалиться за границу, а такъ какъ они отказались отъ того и другаго, то ихъ отправили съ жандармами.

II.

Таково было настроеніе умовъ въ Римѣ, когда императоръ Николай, пріѣхавъ осенью 1845 года въ Палермо, гдѣ пользовалась императрица Александра Ѳедоровна, возымѣлъ мысль, при помощи личнаго объясненія съ лапой, открыть путь къ соглашенію между обоими правительствами.

Нѣтъ сомнѣнія что такое соглашеніе было бы дѣдомъ весьма желательнымъ для обѣихъ сторонъ. Правительство Русской Имперіи, гдѣ огромное большинство жителей не принадлежитъ къ католической церкви, гдѣ, если выключить Царство Польское, на сто православныхъ приходится лишь четыре католика, могло бы, правда, и вовсе не состоять въ офиціальныхъ сношеніяхъ съ римскимъ первосвященникомъ; но это было бы возможно лишь при условіи совершеннаго невмѣшательства правительственной власти въ дѣла совѣсти русскихъ католиковъ, не таково было въ отношеніи къ нимъ положеніе принятое нашимъ правительствомъ съ самаго того времени, какъ западный край былъ возвращенъ Россіи; оно считало себя обязаннымъ устроить у себя правильную католическую іерархію; оно приняло на себя попеченіе о содержаніи этой іерархіи и объ устройствѣ школъ для католическаго духовенства; оно пожелало имѣть участіе въ назначеніи католическихъ епископовъ. Вотъ почему оно принуждено было войти въ сношенія съ папскимъ престоломъ, при которомъ и содержало постояннаго дипломатическаго агента; а разъ вступивъ въ такія отношенія къ главѣ католическаго міра, оно никакъ не могло оставаться равнодушнымъ къ тому хороши ли эти отношенія или нѣтъ. Разумѣется, заявленія подобныя аллокуціи 1842 года не допускались въ Россію, также какъ и брошюры подобныя разказамъ Макрены Мечиславской; но никто не рѣшится утверждать чтобы ни-одно скорбное слово папы о положеніи русскихъ католиковъ и ни одна газета или брошюра клерикальнаго направленія, враждебная русскому правительству, не проникли чрезъ нашу западную границу. Напротивъ, враждебныя Россіи брошюры, газеты и книги проникали, и даже въ довольно значительномъ числѣ, и чѣмъ таинственнѣе были пути коими онѣ достигали къ намъ, чѣмъ безусловнѣе было безмолвіе о нихъ русской печати, тѣмъ сильнѣе дѣйствовали онѣ на умы. Бискупы, ксендзы и вообще католическая паства въ Россіи очень хорошо знала что ей сочувствуетъ, весь католическій міръ, что ей сочувствуетъ большая часть европейскаго общества. Къ этому не могло оставаться правительство наше равнодушнымъ; а такъ какъ оно не хотѣло ни вступать въ публичныя объясненія съ порицателями своими, ни дать возможности людямъ не предубѣжденнымъ разсматривать свои дѣйствія, то ему не оставалось ничего другаго какъ искать сближенія съ римскою куріей, въ надеждѣ дать ей болѣе выгодное понятіе о своихъ намѣреніяхъ относительно католической церкви въ Россіи.

Но представлялась ли какая-нибудь вѣроятность улучшить отношенія которыя установились въ послѣднее время между шипамъ а римскимъ правительствомъ? Вѣроятностей было не много, однако онѣ были. Онѣ заключались главнымъ образомъ въ личности самого папы. Григорій XVI, въ описываемое время осьмидесятилѣтній старецъ, былъ человѣкъ не особенно высокаго ума, но съ хорошимъ здравымъ смысломъ, весьма благочестивый, весьма горячій католикъ, но и достаточно просвѣщенный человѣкъ чтобы не быть изувѣромъ. Благоговѣніе его къ величію римскаго престола было безгранично, но онъ никогда не воображалъ себя Григоріемъ VII. Еще въ 1799 году онъ издалъ книгу подъ заглавіемъ: Il trionfo della santa sede (Торжество престола и церкви и пр.), въ которой высказалъ свой образъ мыслей и оставался вѣренъ ему до конца своей жизни. Нѣкоторые изъ біографовъ Григорія XVI разказываютъ что сочиненіе это лопало какъ-то на глаза императору Николаю и дало ему такое высокое мнѣніе о нравственныхъ качествахъ ея автора что, извѣстясь о кончинѣ Пія VIII, онъ поручилъ своему посланнику въ Римѣ употребить всевозможныя старанія чтобы доставить папскую тіару столь благочестивому человѣку. Съ своей стороны и Григорій XVI питалъ серіозное уваженіе къ особѣ Русскаго императора; во всѣхъ своихъ нареканіяхъ на русское правительство онъ постоянно и съ особымъ удареніемъ отклонялъ ихъ отъ особы государя; сдѣлавшись лапой онъ нѣсколько разъ обращался лично къ нему, посредствомъ собственноручныхъ писемъ, съ своими сѣтованіями, и хоть послѣдствія не вполнѣ соотвѣтствовали его ожиданіямъ, тѣмъ не менѣе онъ отказывался считать государя Россіи солидарнымъ съ тѣми кого разумѣлъ врагами церкви и религіи. Такая твердая вѣра со стороны Григорія XVI въ особу императора Николая можетъ быть объяснена кажется тѣмъ что онъ очень сочувствовалъ правительственнымъ воззрѣніямъ Русскаго государя, его строгому уваженію къ установленнымъ авторитетамъ, къ власти, къ преданію, къ порядку. Точно такими же понятіями проникнутъ былъ и Григорій. Съ прискорбіемъ, но и съ большою твердостью онъ принялъ строгія мѣры противъ волненій обнаружившихся въ Церковной Области при вступленіи его на престолъ, и этимъ мѣрамъ, можно сказать съ увѣренностью, сочувствовалъ императоръ Николай, точно такъ же какъ съ своей стороны и папа, вопреки желанію многихъ изъ своихъ совѣтниковъ, строго порицалъ образъ дѣйствій католическаго духовенства во время польскаго мятежа 1830 года, а въ 1832 году выразилъ гласно свой образъ мыслей въ энцикликѣ 15го августа.

Такимъ образомъ, не взирая на натянутость отношеній между русскимъ и римскимъ правительствомъ, существовала повидимому возможность личнаго соглашенія между главами этихъ правительствъ. Императоръ Николай не хотѣлъ допустить и мысли чтобъ его можно было, иначе какъ по незнанію, считать врагомъ католичества; онъ былъ увѣренъ что и большая часть правительственныхъ лицъ въ Россіи вовсе не питаютъ враждебныхъ чувствъ противъ католической религіи. Онъ полагалъ что лишь недоразумѣнія существующія въ Римѣ относительно его видовъ и принимаемыхъ имъ мѣръ раздѣляютъ двухъ монарховъ, представителей двухъ христіанскихъ церквей, и лучшимъ средствомъ чтобъ устранить эти недоразумѣнія казалось ему личное свиданіе между ними. На обратномъ пути изъ Палермо, не покидая своего инкогнито, государь могъ прожить нѣсколько дней въ Римѣ, съ гласною цѣлію "обозрѣть Вѣчный Городъ, а между тѣмъ и объясниться съ главой католическаго міра. Онъ открылъ свою мысль сопровождавшему его канцлеру, графу Нессельроде, и пріѣхавшему въ Палермо русскому посланнику при папскомъ дворѣ, Бутеневу. Въ запискѣ представленной по этому поводу, графъ Нессельроде сознавалъ что возстановленіе дружелюбныхъ сношеній съ Римомъ весьма желательно, — конечно «не жертвуя достоинствомъ своего государства и правами господствующей церкви.» Нѣтъ сомнѣнія, продолжалъ канцлеръ, что настоящимъ случаемъ поспѣшитъ воспользоваться и римское правительство; папа не преминетъ повести рѣчь о положеніи католичества въ Россіи и вѣроятно предъявитъ жалобы и требованія; что же отвѣчать на нихъ? «Если вы ограничитесь лишь заявленіемъ что въ ваши виды никогда не входило желаніе разрушать католическую церковь и принудить милліоны вашихъ подданныхъ перемѣнить вѣру, но что вы желаете, напротивъ того, согласиться съ римскимъ престоломъ именно съ тою цѣлію чтобы поднять достоинство священнослужителей и возстановить іерархію католической церкви, то этимъ будутъ обозначены предѣлы вашимъ великодушнымъ намѣреніямъ.» Таково было мнѣніе русскаго канцлера. Онъ просилъ государя «не выходить изъ области общихъ выраженій» и, если ему будетъ сообщено какое-либо письменное заявленіе, то совѣтовалъ принять оное съ объясненіемъ что заключающіяся въ немъ жалобы и домогательства будутъ подвергнуты внимательному разсмотрѣнію.

Изъ свѣдѣній сообщаемыхъ г. Поповымъ мы не видимъ въ чемъ состояло мнѣніе Бутенева; можно думать кажется что оно сходствовало съ мнѣніемъ канцлера. Впрочемъ, какъ только поѣздка государя въ Римъ была рѣшена, Бутеневъ отправился въ Римъ чтобы предупредить лапу и его правительство о предстоящемъ посѣщеніи. Извѣстіе о томъ произвело величайшее и весьма различное впечатлѣніе. Кардиналъ Ламбрускини, статсъ-секретарь и вліятельнѣйшій членъ папскаго правительства, не ожидая никакого добра отъ свиданія папы съ главой схизматиковъ, желалъ бы лучше отклонить оное, какъ могущее только скомпрометтировать папу предъ ревностными католиками; напротивъ того, Григорій XVI возлагалъ большія надежды на это свиданіе и очень радъ былъ случаю объясниться съ государемъ, котораго, какъ онъ полагалъ, раздражаютъ противъ католической церкви злонамѣренные люди. Мнѣніе папы, разумѣется, превозмогло; когда же Бутеневъ далъ знать что государь вовсе не желаетъ имѣть съ лапой тайныхъ объясненій, а что, напротивъ, онъ охотно объяснится съ нимъ въ присутствіи самого Ламбрускини, то и этотъ послѣдній сталъ смотрѣть благосклоннѣе на ожидаемое свиданіе. Онъ пересталъ говорить нашему посланнику о Мечиславской, а папа даже выразилъ сомнѣніе относительно правдивости ея разказовъ и поспѣшилъ разрѣшить въ благопріятномъ для Россіи смыслѣ нѣсколько вопросовъ, о которыхъ производилась весьма долго тянувшаяся предъ тѣмъ переписка.

Государь прибылъ въ Римъ, подъ именемъ генерала Романова, 13го декабря 1845 года, и въ тотъ же день посѣтилъ папу. Бесѣда ихъ продолжалась болѣе часа. При этомъ папа передалъ государю записку съ жалобами и домогательствами состоявшими изъ 22 статей. Государь, возвратясь изъ Ватикана, разсмотрѣлъ ее и во время чтенія сдѣлалъ на ней отмѣтка которыя сохранились и нынѣ приводятся г. Поповымъ. Это безъ сомнѣнія весьма важные документы и для исторіи вообще и для біографіи государя, но такъ какъ и требованія папскаго правительства были въ послѣдствіи выражены съ еще большею подробностію, и, съ другой стороны, ваше правительство тоже изложило впослѣдствіи свой образъ мыслей въ болѣе послѣдовательной формѣ чѣмъ быстро набросанныя замѣтки государя, то мы лишь слегка воспользуемся здѣсь и папскою запиской, и замѣчаніями на нее императора Николая. Мы воспользуемся ими настолько лишь, насколько они объясняютъ основные взгляды высокихъ собесѣдниковъ о предметѣ ихъ бесѣды. «Въ качествѣ главы католической церкви, писалъ Григорій XVI, папа не монетъ считаться чужестранною властью для католиковъ въ какой бы странѣ земнаго шара они ни обитали. Его духовная власть простирается на нихъ всѣхъ; всѣ они его дѣти; всѣ подчиняются законамъ церкви.» Такова точка отправленія римской теократіи. «Управленіе церковью не можетъ, продолжалъ папа, слѣдовать за различными видоизмѣненіями государственнаго управленія и подчиняться имъ, потому что оно блюдетъ устройство церкви, дарованное ей ея божественномъ Основателемъ. Государи свѣтскіе могутъ отмѣнять или измѣнять свои законы; но святой престолъ не можетъ ни измѣнять началъ католической вѣры, ни произвольно отмѣнять правила церковной дисциплины.... Законы католической церкви восходятъ ко времени ея основанія, къ отцамъ церкви, къ соборамъ. Нельзя молчать когда ихъ нарушаютъ: иначе разрушится весь духовный порядокъ церкви; поэтому сохраненіе этихъ законовъ составляетъ для папы долгъ совѣсти предъ Богомъ, церковью и всѣмъ католическимъ міромъ.» Послѣ этого вступленія папа обращался къ тѣмъ законамъ Россійской Имперіи и Царства Польскаго которые, по его убѣжденію, стѣсняли католическую церковь и къ тѣмъ фактамъ въ которыхъ онъ видѣлъ доказательство такихъ стѣсненій. Императоръ Николай отрицалъ въ своихъ замѣткахъ существованіе нѣкоторыхъ изъ этихъ фактовъ, давалъ объясненія касательно нѣкоторыхъ законовъ и въ заключеніе написалъ слѣдующія слова: «Его святѣйшество можетъ быть увѣренъ что никто на всемъ пространствѣ Русской Имперіи не озабоченъ болѣе искренно и съ убѣжденіемъ чтобы поставить римскую церковь въ положеніе достойное и почетное, какъ тотъ кого Провидѣніе поставило во главѣ Имперіи. Все что можетъ быть сдѣлано согласно съ желаніями святаго отца и что не противно кореннымъ законамъ Имперіи, будетъ сдѣлано. Но есть такіе предметы которые неисполнимы въ настоящее время безъ предварительнаго объясненія цѣли въ виду которой многія мѣры были приняты.»