Не они виноваты (Сальянова) — ДО

НЕ ОНИ ВИНОВАТЫ

Повѣсть.

I.

Отецъ мой принадлежалъ къ тому многочисленному и жалкому классу «мелкихъ» чиновниковъ, которыхъ стали «сокращать», какъ трутней въ ульѣ трудолюбивыхъ пчелъ. Въ добрый часъ! Но и самая благодѣтельная реформа не обходится безъ тяжелыхъ и, нужно ли прибавлять, большею частью невинныхъ жертвъ.

Отцу, Богъ-знаетъ почему, не везло на службѣ. Повышался онъ преимущественно въ чинахъ (что случалось каждые три года); но когда достигъ статскаго совѣтника, то ему объявили, что такъ какъ чинъ его не соотвѣтствуетъ классу его должности, то онъ и не можетъ заниматься долѣе, а потому, «въ уваженіе въ его долговременной и усердной службѣ и къ его преклоннымъ лѣтамъ», причисляется къ министерству съ жалованьемъ въ восемьсотъ рублей. И это была большая милость; ему могли дать отставку или оставить за штатомъ. Пенсія же, которую онъ успѣлъ выслужить, была на половину меньше назначеннаго ему содержанія, а окладъ, выдаваемый заштатнымъ чиновникамъ, какъ извѣстно, прекращается по истеченіи года. Конечно, восемсотъ рублей для семейнаго человѣка весьма небольшія деньги; но и на нихъ въ крайнемъ случаѣ можно жить. Мы не умерли съ голоду, мы были кое-какъ сыты, одѣты, пригрѣты, и съ грѣхомъ по-поламъ поддерживали «дворянское» достоинство, что было главное для отца, который гордился тѣмъ, что его имя записано въ шестой отдѣлъ родословной книги. Человѣкъ онъ былъ честный и въ сущности добрый, но угрюмый и раздражительный въ высшей степени, отчасти по темпераменту, отчасти вслѣдствіе неудачъ, которыя безотвязно его преслѣдовали. Мать была добрѣйшая женщина, тихая, кроткая, считавшая послушаніе мужу первой добродѣтелью. Сестеръ у меня не было, но былъ братъ, рѣзвый и бойкій мальчикъ, который скучалъ, бѣдняжка, одинъ безъ товарищей и игрушекъ, а когда подросъ, то его стали готовить въ гимназію, и учительницей его была я. Собственно говоря — элементарное мое образованіе началось именно съ тѣхъ учебниковъ, по которымъ я готовила брата. До тѣхъ поръ я училась въ какомъ-то жалкомъ пансіонѣ, но пріобрѣтенный въ немъ запасъ научныхъ фразъ, къ счастью, скоро испарился у меня изъ головы.

Единственное мое счастіе въ лучшіе годы молодости были — книги. Чтобы достать ихъ, я просиживала украдкою отъ отца не одну ночь за шитьемъ бѣлья, и на заработанные гроши покупала съ лотковъ старые русскіе журналы или французскіе романы. Какое счастіе было, забившись въ уголъ, забывъ все на свѣтѣ, погрузиться въ этотъ міръ пёстрыхъ вымысловъ и чувствовать у себя въ груди отголосокъ всѣхъ человѣческихъ струнъ, чувствовать, какъ другая, широкая жизнь охватываетъ все существо, какъ раздвигаются рамки узкаго, бѣднаго существованія, и взоръ уходитъ свободно въ далекое пространство. Не имѣя въ дѣйствительности почти ничего, я находила въ книгахъ богатства неистощимыя; не двигаясь съ мѣста, я съ быстротою мысли летѣла куда-то впередъ, все впередъ, безъ конца и безъ цѣли, опережая дѣйствительность и переживая не разъ всю свою будущность, только не ту, которая ожидала меня впереди, а ту, какую рисовало воображеніе, — переживая ее въ мечтахъ, въ надеждахъ, въ порывахъ — въ безотчетномъ волненіи молодого сердца.

Мы всѣ жили такъ уединенно, внѣ общества, въ такой почти монастырской тиши, что — какъ теперь думаю — еслибъ не книги и эта затаенная дѣятельность фантазіи, однообразіе и скука заѣли бы меня совсѣмъ, или толкнули бы меня на какой-нибудь бурный исходъ, можетъ быть гибельный, а можетъ быть и спасительный. Но, съ другой стороны, лихорадка чтенія поглотила на долгое время всѣ мои силы и оставила у меня въ душѣ какой-то угаръ, какую-то мучительную, неудовлетворенную жажду счастія и любви, — да, любви! Это былъ постоянный припѣвъ той пѣсни, которая меня восхищала и убаюкивала. Вездѣ и на тысячи разныхъ ладовъ любовь прославлялась и проповѣдавалась, и возводилась въ принципъ. Это былъ высшій законъ, въ сферѣ котораго витали герои и героини той жизни, какую я поглощала изъ книгъ. Но эта жизнь была не моя. Я была изгнана изъ нея; я одна только была какъ будто внѣ закона, и эта мысль поддерживала во мнѣ постоянную горечь — дѣлала меня подчасъ эгоистичною и злою. Какъ ни жалѣла я мать и отца, но, по правдѣ сказать, въ десять разъ болѣе жалѣла себя. "Они — думала я — жили по крайней мѣрѣ, имѣли какія-нибудь радости, вѣдь они сошлись по любви, — а я не испытала совсѣмъ никакихъ; у меня не было ничего. Кругомъ меня было пусто, былъ какой-то нуль безобразный, безвыходный, въ которомъ я, какъ въ петлѣ, задыхалась. Отовсюду вѣяло холодомъ, и съ каждымъ годомъ я чувствовала, какъ отъ этого холода застывало сердце и какъ всѣ чувства сжимались въ болѣзненной, горькой тоскѣ. Я какъ будто присутствовала на собственныхъ своихъ похоронахъ. Какъ у мертваго, у меня не было ничего въ запасѣ: жизнь одинокая, безцѣльная, безрадостная, я это знала, — ожидала меня впереди. Отецъ смотрѣлъ на меня угрюмо, за глаза называя старой дѣвкой. Мать плакала, видя, какъ я дурнѣю и какъ мало у меня шансовъ выдти замужъ; въ домѣ болѣзни начали приходить чаще и чаще, расходы росли… Со всѣхъ сторонъ было гадко и скверно, и жить такъ, казалось, уже дальше нельзя, и уйти было некуда.

Вотъ середи какихъ обстоятельствъ я очнулась, однажды, точно послѣ долгаго сна. Холодная правда жизни вдругъ предстала передо мною такъ осязательно, что всѣ мои грезы, мечты, весь этотъ наплывъ волненія, заимствованнаго изъ книгъ, осѣлъ, какъ пѣна, и я первый разъ оглянулась вокругъ себя трезвымъ взоромъ.

Я давно начала понимать, что при моей обстановкѣ все это чтеніе только дурманитъ меня, помогая обманывать голодъ, который оно не можетъ удовлетворить, — голодъ жизни дѣйствительной, личной. Можетъ быть, уже и поздно искать ее; но — думаю я, — поздно или не поздно, а покуда я буду питаться этой отравой, я ничего не найду, я буду жить и состарѣюсь окончательно на страницахъ романа, вертясь, какъ бѣлка, въ этомъ игрушечномъ колесѣ пустой, безплодной фантазіи.

Я давно уже говорила себѣ, что нужно сойти съ высоты, — на которой я жила до сихъ поръ воображеніемъ, на ту низменность, гдѣ такимъ ровнымъ, невозмутимо однообразнымъ теченіемъ протекала моя жизнь…

Я рѣшилась, во что бы то ни стало, искать спасенія и выхода изъ окружавшей меня дѣйствительности, и взять у нея съ бою или безъ боя, какъ придется, все, что она еще могла мнѣ дать.

Этотъ переходъ изъ міра призрачнаго и мечтательнаго въ реальный міръ составилъ кризисъ въ моей жизни.

II.

«Когда счастіе не дается женщинѣ, — она должна пріискать себѣ какое-нибудь дѣло», — такъ рѣшала я, не разъ, вопросъ о пути, который долженъ былъ поставить меня на почву трезвой дѣйствительности.

Какъ я обрадовалась сначала этому найденному слову! Но скоро пришлось на опытѣ убѣдиться, что и оно для меня опять не болѣе, какъ пустой звукъ.

Какое тутъ дѣло возможно, когда я совершенно одна и около меня никого, кто бы могъ указать мнѣ на какую-нибудь другую работу, кромѣ штопанья бѣлья или разжевыванья для брата казенныхъ учебниковъ? Кромѣ этого, я ни къ чему не была приготовлена, ничего не знала, а жизнь меньше всего…

Правда, я знала, что поднятъ вопросъ о женскомъ трудѣ. Но, признаюсь, часто мнѣ приходило на мысль, что это, можетъ быть, опять такой же романъ, какъ и тѣ, которые тревожили мое сердце, но не научили меня, какъ жить. Вдобавокъ, все это имѣло для меня отвлеченный, далекій смыслъ: дѣло шло о какихъ-то принципахъ, о будущемъ, а мнѣ ждать было некогда, и на будущее разсчитывать поздно…

Я чувствовала уже какую-то усталость, какой-то разладъ между волею и умомъ, которые мѣшали мнѣ выбиться изъ колеи. Мое пустое прошлое, какъ рѣшетка тюрьмы, — отдѣляло меня отъ новаго будущаго… Заглохнувшихъ силъ не воротишь. О, зачѣмъ я не была десятью годами моложе? Тогда все было бы еще возможно.

«Да, — думала я, — моя бѣда состоитъ въ томъ, что я очутилась между двумя поколѣніями, которыя раздѣлили историческую судьбу женщины рѣзкой чертою. Я не могу уже жить, какъ жили наши бабушки, и въ то же время не могу устроить себѣ свою жизнь, какъ, вѣроятно, устроятъ ее для себя слѣдующія поколѣнія. Съ другой стороны, домашняя обстановка моя такова, что и думать о какомъ-нибудь рѣшительномъ шагѣ было нечего. Могла ли я бросить отца и мать, чтобы пойти, напримѣръ, въ швеи или няньки? А въ гувернантки я даже и не годилась, не владѣя хорошо практически иностранными языками.

Оставалось замужество; не придется выйти замужъ по любви, можно выйти еще по разсудку… Но я хочу любить, я хочу быть любимой, и не умру, не испытавъ этого счастія.

Мнѣ стало даже какъ будто легче на душѣ, когда я услышала голосъ своей воли: точно она сама собой могла измѣнить внѣшнія обстоятельства. Впрочемъ, каждый изъ насъ, вѣроятно, испыталъ такія минуты, когда ему кажется, что стоитъ только пожелать, и явятся къ вашимъ услугамъ новыя силы, которыя одолѣютъ всѣ препятствія. Да, кто не мечталъ объ этихъ чудесахъ, вызванныхъ могуществомъ воли? Кто, по крайней мѣрѣ въ молодости, не вѣрилъ въ нихъ?

«Въ самомъ дѣлѣ, — думала я, — кому до сихъ поръ могло бы даже въ голову придти влюбиться въ меня, когда я держала себя въ сторонѣ отъ всѣхъ, равнодушная и холодная, какъ будто это были не живые люди, а какія-нибудь ходячія куклы? Была бы я любезна, привѣтлива, внимательна, можетъ быть, и полюбилъ бы меня кто-нибудь. Можетъ быть? Но развѣ любятъ за это? Любятъ по большей части безъ причины, а если до сихъ поръ не любили, стало быть, никакой причины къ тому и нѣтъ! Ну… однакожъ? Попробовать? Посчитаемъ сперва наши наличныя средства».

Мнѣ двадцать восемь лѣтъ… Чтожъ, это еще не старость (при этомъ я невольно вспомнила Бальзаковскую: «La femme de trente ans»). Я, безъ сомнѣнія, далеко не красавица, но такъ себѣ, не дурна. Особенно хороши у меня глаза; волосы длинны и густы, рука маленькая. Что касается до такъ-называемой внутренней стороны, то въ этомъ отношеніи я знаю себѣ цѣну, да и на этотъ счетъ отъ женщины немного требуется.

Я не глупа, говорю не дурно, характеръ у меня сдержанный, а потому довольно ровный, сердце… но объ немъ я знаю только одно, что въ немъ таится что-то непочатое, хотя, правда, на днѣ его накопилось уже много и горечи.

Пусть же я получу столько, сколько могу дать сама; пусть она любитъ меня столько же, сколько я способна любить, и двѣ наши жизни, соединенныя въ одну, — два сердца, слившіяся въ одномъ чувствѣ нѣжной привязанности — какого еще счастія надо? И чѣмъ романъ этотъ былъ бы хуже тѣхъ, которые печатаются каждый день? Но это опять мечты, сладкія мечты, а ихъ-то я именно и должна позабыть.

Теперь, посмотримъ, кого я встрѣчаю дома или у знакомыхъ, и кто изъ нихъ можетъ отвѣчать самымъ скромнымъ и благоразумнымъ матримоніальнымъ требованіямъ?

Но знакомые наши жили въ такомъ же глухомъ затишьѣ, какъ мы, и у нихъ мнѣ никогда не случалось сказать болѣе двухъ словъ заразъ съ постороннимъ мужчиною; у насъ же бывало ихъ всего трое. Стоило мнѣ, однако, только назвать ихъ, представить себѣ ихъ наружность, ихъ манеры и разговоры, чтобы понять, какъ мало они годились даже и для предназначенной роли. Одинъ былъ уже старый вдовецъ съ пятью дѣтьми, другой непозволительно дуренъ и еще болѣе ограниченъ, третій, хоть не глупъ и не старъ, но недавно помолвленъ на купеческой дочкѣ. Не отбивать же мнѣ его у невѣсты съ тридцатью тысячами приданаго? Да и Богъ съ нимъ! Ну, вотъ и всѣ…

Но судьба неожиданно втолкнула въ нашъ тѣсный кружокъ человѣка, — знакомство съ которымъ вывело меня на ту новую дорогу, къ которой я стремилась, какъ къ единственному исходу.

III.

Эпохою въ моей жизни было 26-е января, день имянинъ моей матери. Въ этотъ день, какъ и во всѣ оффиціальные или домашніе праздники, мнѣ было еще грустнѣе, чѣмъ въ обыкновенные дни. Въ будни, по крайней мѣрѣ, все шло своимъ обычнымъ порядкомъ, и я такъ втянулась въ него, что чувствовала себя какъ бы колесомъ въ механизмѣ домашней жизни. Машина дѣйствуетъ, и я дѣйствую: поворачиваюсь, хожу, говорю, работаю, и т. д. Но въ праздникъ, весь этотъ порядокъ перевертывался у насъ вверхъ дномъ. Съ утра поднимается какая-то непонятная суета. Мамаша хлопочетъ, сама не давая себѣ отчета о чемъ, надѣваетъ чепецъ съ лиловыми лентами, папенька натягиваетъ на плеча свой старенькій вицъ-мундиръ, я тоже слѣдую ихъ примѣру и наряжаюсь въ одно изъ своихъ лучшихъ платьевъ (ихъ, впрочемъ, было у меня очень немного). И вотъ мы сидимъ большую часть дня въ нашей маленькой гостиной съ малиновой старенькой шерстяной мебелью, съ которой снимаются чехлы, — точно въ ожиданіи какихъ-то необыкновенныхъ гостей или чего-то, что вдругъ случится, чего-то праздничнаго, радостнаго, и для этого какъ будто мы и принарядились и позволяли себѣ этотъ неурочный отдыхъ. Между тѣмъ, обыкновенно ничего не случалось, развѣ какая-нибудь старушка-чиновница на чашку кофе зайдетъ къ матери, или, вечеромъ, у отца составится партія въ преферансъ. Такъ было и въ этотъ памятный для меня день. По случаю имянинъ собралось у насъ нѣсколько человѣкъ гостей. Послѣ чаю, трое изъ нихъ ушли въ кабинетъ, гдѣ ждалъ ихъ карточный столъ, а одинъ остался со мною. У мамаши сидѣли двѣ старушки.

Волей-неволей я должна была занять гостя. На сердцѣ у меня было такое вялое, тупое чувство тоски, что я забыла даже о своихъ недавнихъ планахъ: мнѣ было все равно, что ни дѣлать; конечно, всего лучше было бы уйти къ себѣ и не показываться на глаза добрымъ людямъ. Притомъ, тотъ, для кого я осталась въ гостиной, казался мнѣ вовсе недобрымъ человѣкомъ. Вообще, лицо его мнѣ не нравилось. Оно было не красиво и какъ-то безцвѣтно. Онъ былъ уже не молодъ: густые брови, волосы съ просѣдью, улыбка сдержанная, взглядъ умный, но тусклый, черты лица самыя обыкновенныя, словомъ, ничего особеннаго. Къ тому же, я видѣла его въ послѣдній разъ полтора года тому назадъ и говорила съ нимъ такъ мало, что въ лицѣ его не отражался для меня даже отблескъ чего-нибудь личнаго или какого-нибудь воспоминанія.

Дмитрій Алексѣевичъ Рославлевъ — такъ назывался мой новый собесѣдникъ — служилъ нѣсколько времени въ одномъ департаментѣ, съ моимъ отцемъ, потомъ получилъ наслѣдство, вышелъ въ отставку и ѣздилъ за границу, гдѣ пробылъ, кажется, съ годъ. Вотъ все, что я знала о немъ. У насъ онъ бывалъ и прежде до крайности рѣдко, и наше знакомство, вѣроятно, прекратилось бы совсѣмъ, еслибъ отецъ не встрѣтилъ его наканунѣ гдѣ-то и не зазвалъ къ себѣ.

Почти около часу сидѣли мы другъ противъ друга, разговаривая о самыхъ обыкновенныхъ вещахъ. Казалось, мы истощили весь запасъ ходячихъ, стереотипныхъ фразъ о погодѣ, о петербургскомъ климатѣ, о театрахъ и проч., потому что къ концу этого времени мы оба едва шевелили языкомъ и замолчали разомъ, будто по безмолвному соглашенію.

Я находилась въ пренепріятномъ положеніи: нужно было непремѣнно сказать что-нибудь, а мнѣ рѣшительно не приходило ничего въ голову. Это длилось довольно долго, и намъ обоимъ стало очень неловко. Наконецъ, я подняла глаза съ твердой рѣшимостью сказать что-нибудь, хоть самый пустѣйшій вздоръ, и въ самую эту минуту встрѣтила его взглядъ, такой неожиданно добрый, полный такого участія взглядъ, что я вдругъ покраснѣла, сама не зная съ чего, и въ замѣшательствѣ отвернула голову.

— Вы устали, — сказалъ онъ тихо и взялся за шляпу; — ,не церемоньтесь со мною, идите къ себѣ и отдохните.

— Я не могу, да я никогда и не ложусь такъ рано, и я совсѣмъ не устала, — отвѣчала я быстро, сама едва понимая, что я такое ему говорю.

Онъ какъ-то странно улыбнулся.

— Я говорю про нравственный отдыхъ — сказалъ онъ тѣмъ же ровнымъ и тихимъ голосомъ — и какъ вы ни отпирайтесь, а въ эту минуту, я вижу, вы сильно нуждаетесь въ немъ.

— Почему вы такъ думаете?

— Очень просто. Я воображаю себѣ то, что испыталъ бы самъ, еслибъ, какъ вы сегодня, съ утра принималъ гостей и занималъ ихъ нѣсколько часовъ сряду. Какая скучная обязанность повторять всѣмъ одни и тѣ же вопросы и получать въ отвѣтъ тѣже, однообразныя, знакомыя наизусть фразы!

— Зачѣмъ же вы всѣ говорите ихъ, эти фразы, если понимаете скуку и тягость ихъ для женщины? — спросила я, вдругъ, раздражаясь отъ той тоски, которую онѣ столько разъ наводили на меня. Неужели вы не находите съ нами ничего сказать? Или вы подозрѣваете въ насъ такъ мало здраваго смысла? Но, въ такомъ случаѣ, зачѣмъ давать себѣ даже и этотъ трудъ? Можно бы, просто, ограничиваться общимъ поклономъ хозяйкѣ и ея дочерямъ, да короткимъ привѣтствіемъ, а затѣмъ уйти въ кабинетъ курить или играть.

— Намекъ мнѣ на то, что я долженъ былъ сдѣлать и чего я не сдѣлалъ? — произнесъ онъ съ такимъ добрымъ смѣхомъ, что въ одну минуту первое невыгодное мое впечатлѣніе сгладилось, раздраженіе улеглось, и мнѣ захотѣлось, чтобы онъ остался.

— Какъ? воскликнула я, видя, что онъ все-таки собирается уйти, — вы хотите прервать разговоръ въ самую ту минуту, когда онъ только-что успѣлъ выбиться изъ колеи скучныхъ фразъ и обѣщаетъ сдѣлаться хотя нѣсколько интереснымъ? Не знаю, какъ вамъ, а мнѣ это было бы очень досадно.

Онъ посмотрѣлъ на меня добродушно, и сейчасъ же усѣлся опять на мѣсто.

— Знаете, Наталья Борисовна, я никогда не умѣлъ говорить съ женщинами. Мнѣ всегда казалось, что для этого нужно имѣть особый талантъ, котораго у меня нѣтъ.

— Зачѣмъ талантъ, нужна только искренность, отвѣчала я.

— Но качество это — извините за откровенность — не есть добродѣтель вашего пола. Женщины сами такъ рѣдко бываютъ искренни, что это одна изъ причинъ, какъ мнѣ кажется, почему наша бесѣда съ ними вертится такъ часто въ сферѣ избитыхъ мѣстъ. И это нисколько не тяготитъ ихъ, если судить по тому, какъ рѣдко онѣ себѣ даютъ трудъ выйти изъ этой сферы. Напротивъ, все заставляетъ думать, что она имъ нравится, что онѣ въ ней какъ дома.

— Неправда! неправда! — воскликнула я почти сердито, мы задыхаемся въ этой сферѣ, намъ тѣсно въ ней и противно до тошноты? Но, какъ вы хотите, чтобы мы были искренни, когда мы видимъ одну только маску обязательной вѣжливости, или сладкой любезности, за которой скрывается отсутствіе всякаго уваженія къ женщинѣ.

— Я бы сказалъ, что вопросъ нашъ вертится въ ложномъ кругу, еслибъ мы оба, въ дѣйствительности, уже не вышли изъ него: лучшее доказательство, что общее правило не всегда безошибочно, т.-е., что есть и мужчины чистосердечно уважающіе вашъ полъ, есть и женщины искреннія бы рѣдкая женщинѣ! заключилъ онъ вдругъ и совсѣмъ неожиданно для меня. Признайтесь, у васъ должно быть много друзей?

— Никого, отвѣчала я, — кромѣ родной семьи!

Онъ посмотрѣлъ на меня, какъ бы не вѣря еще моимъ словамъ. Но, должно быть, мое лицо убѣдило его, что я говорю одну горькую правду.

— Вы, можетъ быть, очень горды и не охотно дарите вашу дружбу?

— Мы живемъ въ такомъ одиночествѣ — отвѣчала я, — что тѣ лица, которыхъ вы сегодня видите у насъ, составляютъ все наше общество, а изъ нихъ, вы поймете, конечно, никто не искалъ и не могъ искать моей дружбы.

Онъ хотѣлъ что-то сказать, но раздумалъ и замолчалъ.

Черезъ минуту Рославлевъ всталъ.

— Васъ не удивитъ, спросилъ онъ, если я стану искать того, чего, какъ вы говорите, никто еще не искалъ?

— Начните искать, посмотримъ, отвѣчала я, засмѣявшись.

Мы протянули другъ другу руку, и онъ ушелъ.

Долго я думала о послѣднихъ словахъ Рославлева. Я была искренно ими обрадована, какъ надеждой на что-то новое.

«Другъ! повторяла я. Неужели у меня будетъ другъ? Какое счастіе чувствовать въ другомъ сердцѣ опору для своего!»

Но вслѣдъ за этимъ что-то кольнуло меня, и радость моя омрачилась. Смѣшно сказать, слегка брошенныя имъ слова представлялись мнѣ какъ бы подтвержденіемъ того, что смущало меня въ тайнѣ души и чего я боялась.

Другъ! Дружба! Дружба мужчины ко мнѣ — вотъ все, что я могу внушить! Я уже такъ стара и такъ дурна, что не могу возбудить другого чувства. «Съ тобою дружба, съ другими любовь», шепнулъ мнѣ какой-то насмѣшливый голосъ, отъ котораго сердце мое болѣзненно сжалось.

«Я увѣрена, — разсуждала я сама съ собою, — что даже этотъ немолодой, некрасивый человѣкъ мечтаетъ до-сихъ-поръ о женитьбѣ на какой-нибудь восемьнадцатилѣтней дѣвушкѣ, а ко мнѣ будетъ питать одно тепленькое, спокойное чувство дружбы!…»

Я не могла ошибаться на счетъ того, что я въ ту минуту чувствовала.

Мнѣ было досадно, какъ будто послѣ обманутаго ожиданія. А между-тѣмъ, говоря по правдѣ, я сидѣла съ Рославлевымъ болѣе часу, и все это время была совершенно спокойна. Его личность почти съ перваго разу внушила мнѣ уваженіе, но это и все: ничто не влекло меня къ нему. Все оставалось внутри меня глухо и нѣмо. «Эхъ! — думала я, — зачѣмъ онъ сказалъ это слово: „дружба?“ Однимъ этимъ словомъ онъ обозначилъ границу, черезъ которую мы какъ будто бы не должны и не можемъ переступить!»

«Но что, если я ошибаюсь? А кто знаетъ, можетъ быть, онъ именно тотъ и есть, котораго я бы могла полюбить, за котораго я бы могла выйдти замужъ?

Неожиданная возможность счастія предстала передо мною, и я сказала себѣ: „я попробую“.

IV.

Ровно черезъ недѣлю явился Рославлевъ, и намъ опять удалось поговорить довольно долго наединѣ. Разговоръ нашъ, на этотъ разъ, касался самыхъ разнообразныхъ предметовъ, точно мы торопились проэкзаменовать другъ друга. Я высказывала свой образъ мыслей чистосердечно; но желая произвести хорошее впечатлѣніе, настраивала его на болѣе мягкій тонъ, чѣмъ тотъ, который звучалъ у меня въ душѣ. Я хотѣла казаться ему добродушной, и хотя порицала иное, но дѣлала видъ, какъ будто бы критика у меня вытекаетъ безъ всякой горечи, изъ яснаго и спокойнаго міровоззрѣнія, отъ котораго я, въ дѣйствительности, была на тысячу верстъ. Странно! я скоро почувствовала, что Рославлевъ добрѣе меня, и доброта эта, мало-по-малу, сообщилась и мнѣ, точно какъ будто она согрѣла и размягчила окружающую меня нравственную атмосферу.

Впослѣдствіи, когда я узнала короче этого человѣка, я нашла въ немъ много своеобразнаго и даже рѣзко особеннаго. Но въ первые дни моего знакомства съ нимъ, его характеръ и темпераментъ казались мнѣ загадкой неразрѣшимою. Они скрывались отъ моего любопытнаго взора подъ маской его спокойнаго самообладанія, и это давало ему въ моихъ глазахъ что-то безстрастное, какъ будто даже безличное. Вообще, онъ имѣлъ на меня охлаждающее, или вѣрнѣе сказать, успокоивающее вліяніе. Часто, слушая его умныя рѣчи, я чувствовала, какъ все мятежное и бунтующее мало-по-малу стихало въ моей груди, и во всемъ внутреннемъ мірѣ моемъ наступало какое-то затишье, которое иногда даже пугало меня, потому что мнѣ трудно было въ такія минуты узнать себя. Я являлась самой себѣ обезличенною и испытывала нѣчто похожее на страхъ человѣка, который, случайно заглянувъ въ зеркало, не увидалъ бы въ немъ своего хорошо знакомаго образа.... Это былъ диссонансъ, и тѣмъ болѣе рѣзкій, что онъ являлся какъ-разъ въ такія минуты, когда мнѣ хотѣлось жить, и я инстинктивно ждала, искала, требовала какого-нибудь толчка, который мнѣ нуженъ былъ, чтобы возбудить мою слабѣющую энергію и дать мнѣ смѣлость для исполненія моихъ плановъ. Дѣло дошло до того, что мнѣ уже становилось стыдно самой себя, своихъ тайныхъ замысловъ и женскихъ разсчетовъ.

А между тѣмъ, съ каждымъ новымъ свиданіемъ, я чувствовала, какъ усиливались во мнѣ невольное уваженіе и довѣріе, которыя Рославлевъ мнѣ внушилъ съ перваго взгляда, и какъ это слово: „дружба“, возбудившее на первыхъ порахъ съ моей стороны такой горячій протестъ, мало-по-малу закрадывалось въ сердце и поселялось въ немъ полновластнымъ хозяиномъ.

Каюсь чистосердечно, я была при этомъ немного разочарована. Я похожа была на новобранца, мечтавшаго встрѣтить огонь непріятеля и неуспѣвшаго даже понюхать пороху. Я сочиняла романъ, съ романической, интересной завязкою, я ожидала великой битвы и готовила къ дѣлу оружіе, которое должно было вывести чье-то сердце изъ безопасной его позиціи, и предвкушала уже сладость побѣды, какъ вдругъ, всѣ эти приготовленія оказались напрасны. Непріятель не принялъ сраженія и даже не тронулся съ мѣста. Дѣло окончилось миромъ, руки протянуты, и вѣчная дружба заключена....

Да, мы были друзьями, — въ этомъ не было никакого сомнѣнія.

И какъ же, послѣ того, мнѣ было досадно, когда черезъ нѣсколько времени родители начали переглядываться и перешептываться между собой! Оба даже повеселѣли и стали внимательнѣе ко мнѣ, а когда рѣчь заходила о Дмитріѣ Алексѣевичѣ, проговаривались, что желали бы для меня такого мужа, что онъ — человѣкъ солидный, серьезный, которому нужна дѣвушка уже не первой молодости, благоразумная и съ характеромъ. Словомъ, они уже мысленно обвѣнчали насъ и, очевидно, надѣялись, что наше сближеніе окончится бракомъ.

Не могу сказать, какой болью отзывались во мнѣ ихъ намеки и нетерпѣніе. Я была совершенно увѣрена, что ихъ надежды на Рославлева не сбудутся и знала, что это будетъ для нихъ тяжелый ударъ. Но у меня не хватило духу разочаровывать ихъ. Да и какъ это сдѣлать? Сказать имъ, что все это такъ, ничего, одна только дружба? Но развѣ это отвѣтъ на цѣлый рядъ вопросовъ, которые я предвидѣла? Зачѣмъ онъ приходитъ такъ часто? О чемъ у васъ разговоры? Какія его намѣренія? И что скажутъ люди? Зачѣмъ онъ компрометируетъ бѣдную дѣвушку? „По дружбp3;…?“ О, какая горькая, злая шутка это была бы для нихъ?… А между тѣмъ, для меня это было совсѣмъ не шутка. Дружба Рославлева составляла все мое богатство, единственный грѣющій лучъ моей жизни, и я не могла отъ нея отказаться. Какъ бы тамъ ни пришлось послѣ расплачиваться, а покуда я рада была, что никто не мѣшаетъ намъ оставаться вдвоемъ и разговаривать съ глазу на глазъ, чего мнѣ никогда не позволили бы, еслибъ не видѣли въ этомъ единственнаго пути къ желанной цѣли, единственнаго исхода и средства, наконецъ, сбыть меня съ рукъ.

Матушка уже молилась и гадала; отецъ удвоилъ вниманіе къ мнимому жениху и былъ въ лихорадочномъ ожиданіи; а я… коварно молчала, предоставляя имъ ошибаться, елико возможно дольше. Что было дѣлать? Я знала, конечно, что мнѣ не пройдетъ это даромъ и переживала уже заранѣе весь стыдъ и все горе, которые должны были, какъ я думала, неминуемо обрушиться на мою виноватую голову, когда истина выяснится. И я не имѣла въ виду оправдываться. Какія тутъ оправданія?

Передъ родителями у меня не было никакихъ. Я знала ихъ взглядъ, знала, что въ ихъ глазахъ замужество — единственная карьера для дѣвушки, и не могла опираться на чувство собственнаго достоинства, не могла требовать для себя свободы, принадлежащей по праву только тому, кто самъ заработываетъ себѣ хлѣбъ. Я ничего не заработывала и ничего не имѣла. Я была трутнемъ въ ульѣ, непроизводительный членъ семьи, который даромъ ѣлъ хлѣбъ. Какое же право имѣла я располагать своей судьбою по-своему? Развѣ я была самостоятельная единица, а не безличный членъ цѣлаго, обязанный по первому востребованію покорно, охотно принести себя въ жертву интересамъ этого цѣлаго? Раба по своему положенію, я должна была воспитать въ себѣ и чувство, приличное рабѣ. А я позволяла себѣ уклоняться отъ жертвы и легкомысленно забавлялась… дружбою!…

V.

Мѣсяца черезъ три послѣ этого, случилось то, что сбило съ толку всѣ мои предсказанія. Вышло, что не родители мои ошибались, а я…

Но я не хочу забѣгать впередъ и разскажу все по порядку.

Былъ одинъ изъ послѣднихъ теплыхъ сентябрьскихъ дней. Голубое, почти лѣтнее небо съ длинными легкими и прозрачными облачками манило на воздухъ; но, разстроенная своими грустными мыслями, я нѣсколько дней не выходила изъ дому: ничего мнѣ не хотѣлось, ничто не развлекало.

Приходъ Рославлева вывелъ меня изъ этого унылаго состоянія. Послѣ обычныхъ привѣтствій и взаимныхъ распросовъ, когда мы оба усѣлись, Дмитрій Алексѣевичъ спросилъ, отчего у меня сегодня такой грустный видъ. На его вопросъ, я отвѣчала ему другимъ, который самъ собою сорвался у меня съ языка.

— Скажите, — произнесла я нѣсколько раздраженнымъ голосомъ, — вѣдь надо быть безличностью, чтобы быть счастливымъ или счастливою? Безличность — вѣдь это единственное спасеніе?

Онъ былъ удивленъ.

— Что это вамъ пришло въ голову? спросилъ онъ.

Но я не сказала ему всего. Мнѣ было нужно противорѣчіе, чтобы хоть споромъ себя убѣдить, что не все еще замерло внутри и снаружи, что я живу и другіе живутъ.

Еслибъ онъ началъ систематизировать, какъ онъ имѣлъ привычку въ подобныхъ случаяхъ, я стала бы браниться, но онъ не принялъ вызова. Онъ былъ молчаливъ болѣе обыкновеннаго и, какъ мнѣ казалось, слушалъ разсѣянно. По выраженію его лица видно было, что его занимаетъ совсѣмъ не тотъ предметъ. Онъ возражалъ мнѣ слегка и скоро вернулся къ первому своему вопросу.

— Но вы мнѣ не сказали еще, — перебилъ онъ съ участіемъ, — отчего вы сегодня такъ печальны? Вы даже какъ будто бы поблѣднѣли. Пойдемте гулять; прогулка въ такую погоду васъ освѣжитъ и разгонитъ черныя мысли.

Прогулка со мною, вдвоемъ, была одною изъ самыхъ недавнихъ его привилегій и могла бы одна доказать, что на него смотрѣли уже почти, какъ на члена семьи. Не знаю, ясно ли онъ понималъ это послѣднее обстоятельство, но онъ не упускалъ случая пользоваться всѣми правами, ему предоставленными.

Черезъ четверть часа мы были на Англійской набережной. Разговоръ какъ-то не клеился и, послѣ нѣсколькихъ неудачныхъ попытокъ, былъ брошенъ. Мы шли рука объ руку, молча, и это длилось уже довольно долго. Онъ мнѣ казался какъ-то необыкновенно тихъ, и это сердило меня. Теряя терпѣніе, я насмѣшливо заглянула ему въ лицо… Лицо это было болѣе чѣмъ обыкновенно серьёзно.

— Что съ вами? спросила я: — вы взялись разгонять мой сплинъ, а теперь предоставляете, кажется, мнѣ эту роль въ отношеніи къ вамъ?

Онъ былъ смущенъ и хотѣлъ что-то сказать; но ему видимо трудно было выговорить, точно языкъ былъ у него подъ тремя замками, и секретъ, отворяющій ихъ, позабытъ. Видя его замѣшательство, я поняла, что съ нимъ происходитъ что-то необыкновенное, но глаза его были опущены, и я не могла составить себѣ даже догадки, что это такое значитъ. Любопытство мое было раздражено.

— Послушайте, — продолжала я — у васъ есть что-то на сердцѣ, что васъ тяготитъ?

— Есть — произнесъ онъ чуть слышно.

— Почему же вы молчите?

— Боюсь....

— Чего?

— Боюсь, что вамъ не нужна та откровенность, которой, вы требуете.

— Полноте! это даже обидно! Почему вы такъ думаете?

— Потому, — отвѣчалъ онъ, вздохнувъ, что я въ васъ не вижу сердечнаго, искренняго участія и дѣйствительнаго желанія узнать, что лежитъ у меня на сердцѣ. Вы допрашиваете шутя и ждете спокойно отвѣта. Васъ не тревожитъ то, что отъ васъ закрыто… Вы вызываете меня на полную искренность, а сами стоите далеко и не дѣлаете ни шагу на встрѣчу…

— Еслибъ я знала, въ какую сторону я должна сдѣлать шагъ…

— И вы не догадываетесь?…

— Руку на сердце — нѣтъ.

Мы замолчали, но я чувствовала, что его рука дрожитъ. Онъ видимо началъ терять свою обыкновенную власть надъ собою.

— Я, можетъ быть, дѣлаю непростительное дурачество, — продолжалъ онъ глухимъ, сдавленнымъ голосомъ, съ замѣтнымъ усиліемъ произнося слова, — и что-то во мнѣ говоритъ, что это. дѣйствительно такъ.... но у меня не хватаетъ силы дольше молчать.

Я слушала, опустивъ глаза и, вдругъ поднявъ ихъ, встрѣтила его взглядъ. Въ одно мгновеніе все стало мнѣ ясно. Усмѣшка разомъ сбѣжала съ лица, и я была смущена, такъ смущена, что не берусь даже и разсказать, что я въ эту минуту почувствовала. Должно быть, я измѣнилась сильно въ лицѣ, потому что онъ дольше не колебался. Онъ понялъ, что въ сущности все уже сказано, и что онъ больше не можетъ выдать себя; но онъ былъ взволнованъ, и ему стоило очень большого труда облечь въ слова то, что выражено было въ его взглядѣ. Смыслъ этихъ словъ былъ слѣдующій: — „Нужно, или ненужно вамъ это, но я васъ люблю… Вотъ то сокровище, которое я отъ васъ пряталъ, потому что не зналъ и до сихъ поръ не знаю, годится ли оно вамъ на что-нибудь. Но, если оно не нужно вамъ, то и я имъ не дорожу. Берите его и дѣлайте съ нимъ что хотите“.

Признаніе это вырвалось у него изъ сердца съ болью, и я получила его, конечно, не такъ, какъ оно теперь мною передано, а все въ клочкахъ, измятое и разорванное…

Не отъ того ли оно такъ мало обрадовало меня? А какъ, кажется, было не вспыхнуть отъ радости? Вѣдь вотъ же и на моей улицѣ праздникъ! Эта минута, о которой я столько лѣтъ мечтала, которой ждала, изнывая въ тоскѣ и теряя надежду, о которой я думала, наконецъ, что она никогда не придетъ, что мнѣ, обиженной счастьемъ, не суждено испытать ея сладость… эта минута пришла… Но гдѣ же ея восторгъ? И неужели это чувство холоднаго, гордаго торжества, промелькнувшее во мнѣ, когда я сказала себѣ, наконецъ, сознательно: „да, это любовь!.. человѣкъ этотъ любитъ меня!..“ неужели это все? И я ждала, что будетъ дальше, но дальше, что-то тяжелое легло у меня камнемъ на сердцѣ, и это бѣдное сердце заныло отъ боли. Я понять не могла, что такое со мною дѣлается, и отчего въ эту минуту во мнѣ все замерло. Я смотрѣла на Рославлева, широко открывъ глаза, въ какомъ-то испугѣ, почти въ отчаяніи и чувствовала, что я не въ силахъ ни слова ему отвѣчать. Къ счастію, онъ былъ не менѣе моего смущенъ и еще менѣе понималъ, что со мною дѣлается. Онъ замѣтилъ, однакоже, мой испугъ.