Турция и ее реформы по отношению к России (Щебальский) — ДО

I.

Еслибъ у насъ спросили въ чемъ состоитъ отличительная черта отношеній Турціи къ европейскимъ державамъ, то мы могли бы отвѣтить что въ минувшемъ столѣтіи она распространяла на всю Европу чумную заразу, а въ настоящее время держитъ ее въ постоянной тревогѣ своими хроническими мятежами и возмущеніями. Карантины оцѣплявшіе турецкую границу сняты, но за то опасеніе взрыва на Балканскомъ полуостровѣ принуждаетъ всю Европу стоять въ ружьѣ и стонать подъ невыносимымъ бременемъ вооруженнаго мира. Трудно рѣшить, выиграло ли^человѣчество отъ того что Турція обратилась изъ международнаго депо чумы въ Пандоринъ ящикъ политическихъ тревогъ, но несомнѣнно то что, съ помощью окуриванія, можно было предохранить себя отъ заразы, а средство для предотвращенія турецкихъ неустройствъ еще не открыто. Напротивъ, мятежи, бунты, возмущенія становятся все чаще въ Турецкой имперіи. То въ одномъ, то въ другомъ концѣ этого государства льется кровь, дымятся селенія, истребляются Жатвы. Турецкая армія превратилась наконецъ въ какую-то колоссальную полицейскую команду, которая кидается то въ Албанію, то въ Болгарію, то въ Герцеговину, то въ Критъ, то въ Сирію, то въ Черногорію.

Если вы замѣтите орденъ на груди турецкаго офицера, будьте увѣрены что онъ полученъ за храбрость противъ Критянъ, за военныя дѣйствія противъ Черногорцевъ, за бомбардированіе Бѣлграда. Омеръ-nama пріобрѣлъ громкую военную репутацію не выходя изъ предѣловъ Турціи, Гобартъ-паша обстрѣливалъ своихъ матросовъ у береговъ Крита и еще надняхъ готовился блокировать Египетъ.... Таково турецкое государство во второй половинѣ XIX вѣка.

Туркофилы говорятъ что причиной не прекращающихся безпокойствъ въ Турціи «подстрекательства нѣкоторыхъ державъ», то-есть Россіи; безъ ея «коварной» политики и безъ преобладающаго ея вліянія на единовѣрныхъ ей турецкихъ христіанъ, говорятъ они, подданные султана благоденствовали бы, и сардарь-экремъ не былъ бы вынужденъ играть роль государственнаго исправника.... Старая, знакомая пѣсня! Но пусть и такъ. Положимъ что право пріобрѣтенное Россіей еще въ прошломъ вѣкѣ на вмѣшательство въ дѣла Турціи было опасно для всей Европы: теперь это право не существуетъ болѣе; Турція поставлена Парижскимъ трактатомъ 1856 года подъ коллективную охрану всѣхъ великихъ державъ. Мало того, 9й пунктъ этого трактата устраняетъ даже совокупное ихъ вмѣшательство, во внутреннія дѣла Оттоманской имперіи, и мы видимъ однакоже что дѣла въ ней идутъ еще хуже прежняго, что мѣстныя и общія возмущенія сдѣлались еще чаще нежели были до 1856 года, что они обратились въ хроническое явленіе. А если причиной всѣхъ этихъ золъ есть единство нашего вѣроисповѣданія съ большинствомъ жителей Европейской Турціи, то что же тутъ дѣлать? Странно было бы ожидать что мы сдѣлаемся католиками или протестантами для успокоенія Европы. Да и дѣйствительно ли въ единовѣріи нашемъ съ подданными султана заключается дѣло? При опредѣленіи болѣзни медики нерѣдко ищутъ ея вовсе не тамъ гдѣ она кроется: не впадаютъ ли въ подобную же ошибку и политики стремящіеся къ уврачеванію Турціи? Не вѣрнѣе ли будетъ искать въ собственномъ ея организмѣ причинъ зла, вмѣсто того чтобы искать ихъ въ «московскихъ интригахъ»?

Не восхода слишкомъ далеко и не углубляясь въ обширныя историческія разысканія, мы сдѣлаемъ бѣглое обозрѣніе реформы, которая, по мнѣнію туркофиловъ, должна произвести возрожденіе Оттоманской имперіи. Излагая по слѣдовательно важнѣйшія законодательныя мѣры, изданныя съ тою цѣлью, мы постараемся взвѣсить и ихъ результаты. Мы будемъ приводить факты: читатели сами подведутъ итоги. Эпоха реформы открывается въ Турціи гатти-шерифомъ 1839 года, изданнымъ только что вступившимъ тогда на престолъ султаномъ Абдулъ-Меджидомъ. Въ этомъ любопытномъ актѣ, надѣлавшемъ въ свое время пропасть шуму, пространно излагается что въ теченіе послѣднихъ 150 лѣтъ законы божественные и гражданскіе пришли въ Турціи въ упадокъ, и что настало время позаботиться объ огражденіи жизни, чести и имущества каждаго, о правильной раскладкѣ податей и правильной военной повинности; въ самомъ дѣлѣ, читаемъ мы въ гаттѣ молодаго султана; «жизнь и честь не суть ли драгоцѣннѣйшее достояніе каждаго? Кто, какъ бы ни было велико его отвращеніе отъ насилія, не прибѣгнетъ къ нему и не повредитъ чрезъ то правительству и странѣ, если его жизнь и честь подвергаются опасности? Напротивъ того, если онъ наслаждается полною безопасностью, ничто не заставитъ его отклониться отъ пути законности, и всѣ его дѣйствія будутъ способствовать благу правительства и его братій. Если не существуетъ безопасности имущественной, всякій остается глухимъ ко гласу государя и отечества, никто не печется о преуспѣяніи и выгодѣ общей, погруженъ будучи въ постоянныя опасенія. Если же, напротивъ того, гражданинъ пользуется съ довѣріемъ своимъ имуществомъ, то, будучи полонъ энергіи въ управленіи своими дѣлами, кругъ коихъ онъ старается расширить дабы умножить и свои наслажденія, онъ ежедневно будетъ возрастать въ любви къ государю и отечеству, въ преданности странѣ, и эти чувства сдѣлаются въ немъ источникомъ похвальныхъ дѣяній....» Таковы соображенія, съ коими султанъ Абдулъ-Меджидъ находилъ нужнымъ обратиться къ своимъ подданнымъ. Лѣтъ сто тому назадъ они рѣкою лились изъ-подъ пера французскихъ философовъ; знакомые мотивы привели въ восхищеніе современную французскую печать, которая рѣшила что les grands principes de 1789 получаютъ отнынѣ право гражданства въ Турціи. И точно, гатти-шерифъ провозглашалъ что всѣ тяжебныя и судныя дѣла будутъ отнынѣ производиться публично, согласно «нашему божественному закону», что запрещено будетъ кому бы то ни было покушаться на честь частнаго человѣка, что всякъ будетъ пользоваться невозбранно и безопасно своимъ имуществомъ, и что всѣ эти блага предоставляются подданнымъ султана, какого бы вѣроисповѣданія они ни были.... Оставалось только ѣдать исполненія всѣхъ этихъ обѣщаній, и никто не сомнѣвался что, вслѣдъ за возвѣщеніемъ общихъ началъ, начнется приложеніе ихъ къ дѣлу въ формѣ положительныхъ законовъ, и что струя европейской цивилизаціи не замедлитъ проникнуть въ организмъ Турецкой имперіи и преобразовать ее. Радость была искренняя и всеобщая. Сѣдовласые, величавые дипломаты спѣшили пожать руку автору гатти-шерифа, Решидъпашѣ; принцъ Жуанвильскій, если не ошибаемся, нарочно пріѣзжалъ изъ Парижа чтобы привѣтствовать султана, а журналисты прямо объявляли что Турція «подучила конституцію». Вся европейская семья ликовала «зане родися человѣкъ въ міръ!»

Но вотъ протекло пятнадцать лѣтъ. Вся Европа сбѣжалась отстаивать противъ сѣверныхъ варваровъ молодую, преобразовывающуюся, возрождающуюся Турцію — этого Веніамина европейской семьи. Севастополь былъ близокъ къ паденію; предвидѣлась возможность овладѣть Таврическимъ полуостровомъ; война казалась близкою къ окончанію. И что же? Въ это самое время, именно 14го января 1856 года, лордъ Редклифъ, знаменитый покровитель Турціи, представилъ Поріѣ меморандумъ, въ которомъ мы не безъ удивленія читаемъ слѣдующія многознаменательныя слова: «Военные успѣхи позволяютъ надѣяться что, по всей вѣроятности, соединенныя усилія державъ будутъ рано или поздно имѣть послѣдствіемъ замиреніе, согласное съ желаніемъ Европы и съ потребностями Турціи. При подобныхъ обстоятельствахъ заслуживаетъ особаго вниманія то что должно стать завершеніемъ и вѣнцомъ столь великаго дѣла. Необходимо нынѣ же установить основанія и сообразить по возможности мѣры, потребныя для того чтобы доставить имперіи благія послѣдствія этого дѣла, цѣль столькихъ усилій и жертвъ. Оградить оттоманскую территорію отъ вторженія, но оставить ее вмѣстѣ съ тѣмъ въ жертву внутреннимъ неустройствамъ, которыя видимо разлагаютъ ее, было бы вреднымъ обманомъ, въ которомъ народы, пострадавшіе отъ войны, могли бы, по справедливости, потребовать отчета».... Какъ же это? Англійскій дипломатъ говоритъ «о внутреннихъ неустройствахъ» Турціи: развѣ гаттъ 1839 года и министры-реформаторы не устранили ихъ? Лордъ Редклифъ говоритъ о разложеніи имперіи и со всею, конечно, вѣжливостью дипломатической рѣчи настоятельно требуетъ коренныхъ и дѣйствительныхъ реформъ, дѣйствительнаго уравненія правъ мусульманъ и немусульманъ, дѣйствительнаго прекращенія лихоимства и злоупотребленій всякаго рода.... Но если такъ, то что же исправлено, преобразовано? Гдѣ же послѣдствія съ такимъ шумомъ провозглашенныхъ и съ такими рукоплесканіями встрѣченныхъ реформъ?

Въ меморандумѣ 14го января 1856 года была изложена обширная программа всестороннихъ преобразованій. Турецкое правительство, конечно, вполнѣ одобрило ее и, при содѣйствіи пословъ британскаго, французскаго и австрійскаго, выработало гатти-гумаюнъ провозглашенный 18го февраля 1856 года. Въ это время Порта имѣла уже не одного Решидъ-пашу, а цѣлую группу людей довольно просвѣщенныхъ для того чтобы понимать какъ легко отводить глаза Европѣ посредствомъ пышныхъ фразъ, или какъ Европа расположена довольствоваться фразами. Новые дѣятели Решидовой школы, Фуадъ-паши и Али-паши, явились представителями либеральной Турціи на Парижскомъ конгрессѣ, и Парижскій конгрессъ вполнѣ удовлетворился второю «конституціонною хартіей» турецкаго правительства. Мало того: великія державы, какъ выше сказано, уклонились отъ частнаго и совокупнаго вмѣшательства во внутреннія дѣла Турціи, вполнѣ довѣряя способностямъ и доброй волѣ Порты. Посмотримъ же въ чемъ состоятъ преобразованія совершенныя вслѣдствіе гатти-гумаюна 1856 года. Со времени провозглашенія помянутаго акта прошло почти четырнадцать лѣтъ; что сдѣлало въ это время правительство султана, и какими послѣдствіями сказались совершенныя имъ преобразованія? Отвѣты на это мы находимъ въ только что вышедшей въ свѣтъ книгѣ, подъ заглавіемъ: Etudes pratiques sur la question d’Orient (Parie, 1869), авторъ которой, скрывшій, къ сожалѣнію, свое имя, коротко знаетъ избранный имъ предметъ.,

ІЗмъ параграфомъ гатти-гумаюна возвѣщалось что Порта безотлагательно приступитъ къ преобразованію провинціальныхъ учрежденій и положитъ въ основаніе ихъ выборное начало, дабы открыть доступъ ко вліянію на мѣстное управленіе мусульманамъ и немусульманамъ. Согласно этому выработана была организація вилаетовъ, или департаментовъ, на основаніяхъ сходныхъ съ французскими провинціальными учрежденіями. Какъ для пріобрѣтенія права быть избирателемъ, такъ и для права быть избранномъ опредѣленъ цензъ; и въ мѣстныя административныя учрежденія, и въ мѣстныя судебныя камеры поступаютъ лица по выбору, но вмѣстѣ съ ними засѣдаютъ и лица назначаемыя правительствомъ. Послѣдніе повсемѣстно Турки и мусульмане, а что касается до лицъ вступающихъ по избранію, то турецкій законодатель предоставилъ администраціи широкое право устранять отъ выборовъ и кассировать выборы, такъ что участіе въ мѣстномъ самоуправленій могутъ принять лишь тѣ кого правительство желаетъ допустить къ тому. Вотъ какъ организована эта система нейтрализованія выборнаго начала. Особый комитетъ, состоящій изъ начальника canàÿcaka или уѣзда, муфтія и трехъ другихъ мусульманъ, вмѣстѣ съ духовными лицами другихъ исповѣданій, избираетъ, по изготовленному заранѣе избирательному списку, шесть мусульманъ и шесть немусульманъ; списокъ этимъ двѣнадцати лицамъ разсылается въ управленія округовъ или волостей, которые имѣютъ право вычеркнуть третью ихъ часть, послѣ чего тотъ же списокъ поступаетъ на разсмотрѣніе губернатору (вали), имѣющему по закону право устранить еще половину избранныхъ общинами лицъ. Разумѣется) устраненія падаютъ преимущественно на христіанъ, изъ которыхъ лишь наименѣе самостоятельные могутъ пройти сквозь эту двойную цензуру; но и на такомъ основаніи избранныхъ христіанъ допускается въ провинціальныя учрежденія вообще меньше нежели мусульманъ: въ административномъ совѣтѣ вилаетовъ засѣдаетъ пять первенствующихъ провинціальныхъ сановниковъ-мусульманъ и затѣмъ по два выборныхъ магометанской и немагометанской вѣры. Подобнымъ же образомъ уѣздный совѣтъ состоитъ изъ пяти мѣстныхъ чиновниковъ-мусульманъ, изъ одното духовнаго немусульманскаго лица и изъ двухъ выборныхъ магометанъ и двухъ же иновѣрцевъ. На такихъ же основаніяхъ составлены и другіе органы мѣстнаго самоуправленія. Вездѣ христіанскій элементъ поставленъ въ положеніе подчиненное мусульманскому, даже тамъ гдѣ, какъ въ Эпирѣ, на 155.000 христіанъ считается только 19.970 Турокъ. Та же система примѣняется нынѣ и къ тѣмъ мѣстностямъ (напримѣръ, Спорадскимъ островамъ), гдѣ до послѣднихъ реформъ существовали особыя права, и гдѣ мѣстное самоуправленіе имѣло дѣйствительное значеніе. Вотъ то уравненіе правъ всѣхъ турецкихъ подданныхъ, вотъ та строгая справедливость, не различающая вѣроисповѣданій, которыя были возвѣщены въ 1839 и въ 1856 годахъ! Въ личномъ составѣ управленія Японскимъ санджакомъ, по исчисленію Levant Herald, цитируемому въ одномъ находящемся у меня подъ рукою сочиненіи, приходится одинъ магометанинъ на 386 жителей того же закона, одинъ Еврей на 1.500 жителей-Евреевъ и одинъ христіанинъ на 30.575 жителей-христіанъ. «Замѣтамъ кстати, продолжаетъ названная газета, что мы нарочно избрали для примѣра Янинскій санджакъ, гдѣ христіане лишь въ пятнадцать разъ многочисленнѣе магометанъ; въ санджакахъ Артекомъ и Превезскомъ первые въ двадцать разъ многочисленнѣе послѣднихъ; Метцола населена исключительно христіанами, и тамъ въ первый разъ послѣ завоеванія (Турками), благодаря системѣ вилаетовъ, явились жудиръ и кадій мусульмане, вмѣсто единовѣрныхъ жителямъ начальствъ.»

То же самое мы должны сказать относительно личнаго состава судебной части. Тамъ тоже допущено выборное начало, но на тѣхъ же самыхъ основаніяхъ какъ и въ административныхъ учрежденіяхъ, и въ той же пропорціи между мусульманами и немусульманами. И компетентность такихъ судовъ расширена сравнительно съ прежними; они вѣдаютъ такія дѣла между христіанами и мусульманами которыя до реформы подлежали особымъ судамъ съ исключительно христіанскимъ личнымъ составомъ.... Послѣ этого можно ли удивляться что турецкіе христіане жалуются нынѣ болѣе прежняго, и не становится ли понятнымъ что мѣстныя возмущенія повторяются въ Турціи что годъ то чаще Но воздержимся отъ личныхъ заключеній и обратимся къ Etudes sur la question d’Orient. Авторъ этого сочиненія приводитъ рядъ любопытнѣйшихъ документовъ, авторитетъ которыхъ несомнѣненъ, и которые неотразимо свидѣтельствуютъ какъ призрачна, какъ лжива эта прославляемая заграничною печатью турецкая реформа. Документы, о коихъ я говорю, суть донесенія британскихъ консуловъ, относящіяся къ самому недавнему прошедшему, къ 1867 году, отчасти извѣстныя изъ газетъ. Вотъ что писалъ салоникскій консулъ отъ 1го апрѣля: «Постановленія гатти-гумаюна 1856 года, касающіяся отношеній Порты къ ея христіанскимъ подданнымъ, никогда не были въ дѣйствительности исполняемы въ чертѣ здѣшняго консульства, ибо, за исключеніемъ обѣщаній свободы вѣроисповѣданій, — обѣщаній строго исполненныхъ, — всѣ прочія постановленія остались какъ бы вовсе неизвѣстными, или же обращены въ мертвую букву. Главная причина неудовольствія христіанъ, — недопущеніе ихъ свидѣтельства въ гражданскихъ судахъ, — было устранено лить по наружности, такъ какъ во вновь учрежденныхъ смѣшанныхъ судахъ отношеніе между числомъ христіанъ и мусульманъ отдаетъ судьбу рѣшеній во власть Турокъ. Неудовлетворительное отправленіе правосудія составляетъ большое зло, на которое христіане здѣшней провинціи въ правѣ жаловаться.» А вотъ что пишетъ консулъ въ Монастырѣ: «Во всѣхъ судахъ немусульмане суть лица безъ рѣчей. Они не могутъ имѣть независимыхъ мнѣній; по большей части ихъ спрашиваютъ уже послѣ того какъ всѣ магометане подали свои голоса, и тогда они принуждены, если только дорожатъ своею безопасностію, не заявлять особыхъ мнѣній. Христіане прикладываютъ свои печати къ актамъ изготовленнымъ въ меджлисѣ (смѣшанный судъ), часто даже не зная ихъ содержанія. Они, правда, имѣютъ право не соглашаться, но такъ какъ они находятся въ пропорціи одного христіанина къ тремъ мусульманамъ и составляютъ постоянное меньшинство, то это подвергало бы ихъ лишь неудовольствію со сторонъ Турокъ и ставило бы въ положеніе опасное, котораго они стараются избѣгать, соглашаясь на все что дѣлается меджлисами. Что же касается до меджлисовъ, то почти всѣ члены оныхъ подлежатъ упреку въ лихоимствѣ. Уголовные суды тоже не свободны отъ подобнаго упрека. Уголовныя дѣла нѣкоторой важности рѣшаются по предварительному соглашенію членовъ-магометанъ, основанному на личныхъ соображеніяхъ, согласно коимъ составляется и письменный приговоръ. Преобладаніе лицъ мусульманскаго закона имѣетъ послѣдствіемъ то что осужденіе обвиняемаго христіанина весьма легко, между тѣмъ какъ обвиняемые изъ Турокъ какъ бы покрыты броней непроницаемою для правосудія. Не подлежитъ сомнѣнію что въ послѣднія десять лѣтъ много христіанъ были жертвою насильственной смерти, и почти всегда убійцами были мусульмане, изъ побужденій мщенія или корысти. Въ нѣкоторыхъ ихъ подобныхъ случаевъ виновные были представлены къ суду, но свидѣтельство христіанъ признавалось недостаточнымъ; виновные подучали свободу, и первымъ дѣломъ ихъ было отмстить гяурамъ.»

Совершенно въ такомъ же смыслѣ доносили вице-консулы дарданельскій и ковальскій; послѣдній изъ нихъ разказыг ваетъ что въ 1864 году, по поводу обвиненія двухъ христіанъ въ убійствѣ совершенномъ надъ Туркомъ, свидѣтели въ пользу обвиняемыхъ, въ качествѣ христіанъ, не были даже выслушаны, и «юридическое смертоубійство было исполнено надъ одною изъ жертвъ, а другая подверглась заключенію»" Таковы отзывы лицъ представляющихъ въ Турціи правительство, повидимому, сильно проникнутое убѣжденіемъ въ благодѣтельности и дѣйствительности турецкой реформы! Адріанопольскій вице-консулъ доносилъ что тамошніе трибуналы «не хотятъ знать показаній дѣлаемыхъ христіанами»; англійскій консулъ въ Превезѣ писалъ: «Турецкое правительство никогда не приступало къ уравненію христіанъ съ мусульманами предъ лицомъ суда. Свидѣтельство ихъ не принимается во вниманіе.» «Здѣшніе христіане, доносилъ скутарійскій консулъ, составляющіе двѣ трети всего населенія, все еще подсудны медждису, то-есть коллегіи, предсѣдаемой губернаторомъ (Туркомъ) и состоящей изъ кадія и муфтіевъ съ одною только пятою частію членовъ-христіанъ.... За то и несправедливости, проистекающія изътакого суда, ежедневны.» Кипрскій вице-консулъ свидѣтельствовалъ что тамошніе христіане «не имѣютъ достаточнаго числа представителей въ судахъ, и свидѣтельство ихъ никогда не принимается, если оно направлено противъ магометанъ». Несомнѣнно, писалъ сулинскій вице-консулъ, что райя находитъ правосудіе рѣдко, чтобъ не сказать — никогда, имѣя дѣло съ мусульманиномъ. Качество христіанина лишаетъ возможности получить удовлетвореніе." А вотъ болѣе подробное объясненіе англійскаго вице-консула въ Кюстенджи: «Предъ судомъ, — доносилъ онъ лорду Лайонсу, британскому послу въ Константинополѣ, — свидѣтельство христіанина противъ Турка не принимается, и каждый райя, еслибы даже онъ могъ представить пятьдесятъ свидѣтелей въ подтвержденіе своихъ показаній, принужденъ купить свидѣтельство двухъ мусульманъ, что и дѣлается ежедневно… Существуетъ законъ, по которому никакой подданный султана не можетъ бытъ задержанъ безъ судебнаго рѣшенія. Но этотъ законъ соблюдается лишь въ отношеніи магометанъ; что же касается райевъ, то ихъ хватаютъ и отправляютъ въ тюрьму безъ всякаго суда и даже спроса, просто по прихоти мѣстныхъ властей, а оставляютъ ахъ въ заключеніи произвольное время. Райя можетъ, конечно, аппеллироваггь; но высшая инстанція, будучи организована на тѣхъ же основаніяхъ какъ а суды первой степени, противопоставляетъ такимъ домогательствамъ всевозможныя затрудненія и проволочки. Кончается обыкновенно тѣмъ что райя беретъ назадъ свою жалобу послѣ разнаго рода хлопотъ, непріятностей и издержекъ.» Въ подтвержденіе своихъ словъ, помянутый консулъ приводилъ искъ одного тульчинскаго христіанина противъ Турка въ покражѣ у него лошадей, которыя и были имъ указаны, а въ доказательство что эти лошади дѣйствительно принадлежала ему, онъ ссылался на все селеніе. Но у него требовали свидѣтеля непремѣнно изъ Турокъ. «Ни одного Турка нѣтъ въ нашемъ селеніи», отвѣчалъ истецъ. — Нѣтъ Турка-свидѣтеля, нѣтъ и лошадей, отвѣчали ему....

Совершенно такія же донесенія какъ изъ Кюстенджи и вообще изъ Европейской Турціи были представлены изъ Смирны, изъ Алепа, изъ разныхъ пунктовъ Малой Азіи. Что можно возразить противъ такихъ свидѣтельствъ? Уравнены ли права мусульманскихъ и немусульманскихъ подданныхъ султана, какъ было торжественно возвѣщено въ 1839 и 1856 годахъ?… И что же! Покойный Фуадъ-паша имѣлъ смѣлость писать представителямъ великихъ державъ что система вилаетовъ вполнѣ отвѣчаетъ видамъ императорскаго правительства, примѣняя на самомъ дѣлѣ № 1 сколь возможно широкихъ размѣрахъ административныя, судебныя и финансовыя реформы; она-де «осуществляетъ предположеніе, выраженное въ фирманѣ 1856 года, касательно допущенія въ учрежденія здѣшней имперіи нѣкотораго числа представителей немусульманскаго населенія». Замѣтимъ что эта дерзкая ложь писалась въ томъ же самомъ году, въ которомъ писались и вышеприведенныя консульскія донесенія, и чрезъ четыре года послѣ подписаннаго нынѣшнимъ султаномъ посланія къ верховному визирю, въ которомъ между прочимъ выражены желанія: «чтобы всѣ подданные, безъ различія происхожденія и званія, были одинаково покровительствуемы, чтобъ они наслаждались благами правосудія и безопасности, и чтобы законъ строго исполнялся всегда въ отношеніи всѣхъ и каждаго» (янв. 1863).

Такъ отправляется правосудіе, такъ дѣйствуютъ органы правительства обязанные производить судъ и правду! Что такимъ судамъ и судьямъ не довѣряютъ частные люди — понятно какъ нельзя болѣе; но имъ, кромѣ того, не довѣряетъ и само правительство: по крайней мѣрѣ оно избѣгаетъ обращаться къ нимъ въ тѣхъ случаяхъ когда само является тяжущеюся стороной, именно въ процессахъ политическаго свойства. Авторъ Etudes pratiques говоритъ что съ 1864 года въ турецкомъ обществѣ стало обнаруживаться нѣкое какъ бы либеральное движеніе. Въ Константинополѣ начала возникать періодическая печать, которая занялась дѣлами внутренняго управленія, стала обнаруживать безпорядки, злоупотребленія, неправильность въ дѣйствіяхъ разныхъ административныхъ властей, заявлять о потребностяхъ страны, указывать на уклоненія отъ провозглашенныхъ правительствомъ принциповъ и т. п. Обращикъ такой печати мы видѣли въ нѣсколькихъ приведенныхъ выше выдержкахъ изъ Levant Herald, и примѣру газетъ издаваемыхъ Европейцами послѣдовали нѣкоторыя турецкія, издаваемыя турецкими подданными; явились писатели, начались переводы книгъ съ европейскихъ языковъ, открылись публичныя лекціи. Удивленная Европа провозгласила существованіе обширнаго умственнаго движенія въ Турціи и, примѣняя къ ней свою терминологію, окрестила эту группу образованныхъ Турокъ названіемъ молодой Турціи. Но турецкое правительство, не менѣе удивленное, за то гораздо менѣе обрадованное чѣмъ западная Европа, рѣшилось положить конецъ этому движенію. Тѣ же самые министры, говоритъ авторъ Etudes pratiques, которые обворожали европейскихъ дипломатовъ своимъ либерализмомъ и вызывались пересадить цивилизацію западной Европы на Балканскій полуостровъ, начали съ ожесточеніемъ преслѣдовать либеральное движеніе, какъ только оно обнаружилось въ ихъ отечествѣ. Настало время террора: ночные аресты, заключенія, высылка въ провинцію и въ тюрьмы Кипра, Родоса, Сенъ-Жанъ д’Акра, приговоры безъ предварительныхъ слѣдствій и процессовъ. Вотъ какъ министерство «преобразующее Турцію» отнеслось къ этому движенію, говоритъ нашъ анонимный авторъ, вотъ какъ оно исполняло слова Гюль-ханейскаго гатти-шерифа: «Жизнь и честь не суть ли драгоцѣннѣйшія достоянія человѣка!»

Посмотримъ, не лучше ли чѣмъ въ юридической сферѣ привились обѣщанныя реформы въ другихъ вѣдомствахъ турецкаго управленія и въ сферѣ другихъ общественныхъ, отправленій. Посмотримъ, не нашло ли законодательство надежныхъ мѣръ къ охраненію имущественной безопасности, о которой такъ распространялся еще Абдулъ-Меджидъ въ своей «конституціонной хартіи» 1839 года? Въ 1867 году послѣдовали по этому предмету двѣ крупныя мѣры, или казавшіяся такими; онѣ касались секуляризаціи вакуфовъ, имѣній принадлежавшихъ мечетямъ. Эти имѣнія признаны были принадлежащими государству и подлежащими переходу въ частныя руки на различныхъ условіяхъ. Такихъ имѣній было необычайное множество; они составляли, говоритъ авторъ Etudes pratiques, три четверти всего пространства имперіи. Очевидно, поступленіе въ распоряженіе правительства такого громаднаго фонда открывало ему обширный кредитъ на европейскихъ биржахъ, кредитъ, которымъ, какъ тотчасъ увидимъ, оно и воспользовалось самымъ широкимъ образомъ. Несомнѣнно что всѣ эти обширныя и вообще плодородныя земли, дотолѣ приносившія мало выгодъ какъ странѣ, такъ и своимъ владѣльцамъ, и не платившія податей, сдѣлавшись добычей частной предпріимчивости, могли бы въ короткое время сильно возвысить экономическое положеніе Турціи. По, кто тѣ которые могли бы ихъ скупать и обработывать? Ужь конечно не Турки, а либо мѣстные христіане и Евреи, либо иностранцы. Турецкое правительство естественно не желало допустить на свою территорію массу иностранныхъ землевладѣльцевъ иначе какъ на извѣстныхъ условіяхъ. Поэтому оно признало въ принципѣ за людьми всѣхъ націй право пріобрѣтать земли въ Турціи, но съ тѣмъ однакожь чтобъ они подчинялись всѣмъ турецкимъ законамъ. На это не много явилось охотниковъ, и такимъ образомъ опасный законъ былъ сведена на нѣтъ очень искусно. По этого было недостаточна Съ своей, чисто турецкой точки зрѣнія, султанское правительство не могло также желать чтобы большое количество турецкихъ земель перешло въ руки мѣстныхъ иновѣрцевъ; съ этою цѣлію оно приняло рядъ негласныхъ мѣръ, которыя парализовали новый законъ и съ этой стороны. Словомъ, говоритъ нашъ авторъ, законъ о вакуфахъ остался мертвою буквой; земледѣліе почти ничего отъ него не выиграло, богатство страны не возвысилось, но за то подъ шумъ этого закона турецкое правительство успѣло занять за границей нѣсколько десятковъ милліоновъ франковъ.

До сихъ поръ намъ приходилось сводить всѣ наши заключенія къ тому что по главнымъ отраслямъ государственнаго управленія, равно какъ и въ кругѣ главнѣйшихъ отправленій народной жизни, весьма немногое измѣнилось въ Турціи. Нельзя того же сказать относительно государственнаго хозяйства и финансоваго положенія: въ этомъ отношеніи дѣла безконечно ухудшились. До эпохи преобразованія Турція была государствомъ бѣднымъ, но по крайней мѣрѣ она не имѣла ни внутреннихъ, ни внѣшнихъ долговъ. Прежде это было государство бѣдное: теперь это государство разорившееся. Министры султановъ прежняго времени страшились долговъ какъ честные дикари; министры Абдулъ-Меджида и особенно Абдулъ-Азиса живутъ долгами; Турцію спасаетъ отъ банкротства единственно то что нѣкоторыя сильныя правительства заинтересованы чтобъ этого не случилось, и что слишкомъ большіе капиталы западной Европы затрачены на поддержку существованія Турціи. До Восточной войны турецкое правительство держалось въ Отношеніи своихъ финансовъ старыхъ преданій и не дѣлало займовъ за границей; оно ограничивалось тѣмъ что понизило качество своей звонкой монеты и выпустило небольшое количество бумажныхъ знаковъ, называемыхъ каиме. Первый внѣшній заемъ былъ сдѣланъ въ 1854 году, подъ вліяніемъ вызваннаго тогда сочувствія къ Турціи, а въ слѣдующемъ году второй, за гарантіей Франціи и Англіи. Эти займы, цифра которыхъ мнѣ неизвѣстна, скоро растаяли, и въ 1858 году въ Англіи сдѣланъ былъ заемъ во 126 милл. франковъ, съ обязательствомъ и съ объявленною цѣлію извлечь бумажныя деньги изъ обращенія. Это былъ послѣдній заемъ въ царствованіе Абдулъ-Меджида. Въ 1861 году вступилъ на престолъ нынѣшній султанъ, и великимъ визиремъ сдѣланъ былъ Фуадъ-паша; съ этого времени займы стали производиться почти ежегодно, а именно: въ 1862 г. — 8 милл. фунт. ст., въ 1863—150 милл. фр., въ 1864—50 милл. фран. въ 1865 г. 150 милл. фр., и на дняхъ газеты возвѣстили еще о новомъ турецкомъ займѣ. Не включая его, цифра всего внѣшняго турецкаго долга, по словамъ автора Etudes pratiques, превосходитъ два милліарда франковъ, при бюджетѣ во 175 милліоновъ франковъ. И при такомъ-то положеніи турецкаго казначейства, въ Константинополѣ и его окрестностяхъ ежегодно строятся дворцы, сооружаются такія колоссальныя зданія какъ сераскиріатъ, или управленіе морскимъ министерствомъ, устраиваются фейерверки, праздники и пышные пріемы для пріѣзжающихъ изъ западной Европы величествъ!..

II.

Едва ли есть хоть одна страна въ мірѣ, въ отношеніи которой физическая природа была бы такъ щедра и благосклонна какъ въ отношеніи Европейской Турціи: мы будемъ говорить здѣсь о ней одной. Почва ея по плодородію равняется съ самыми цвѣтущими странами міра, а климатъ ея уступаетъ развѣ только италіянскому. Природа создала кромѣ того всѣ условія для того чтобы Турція могла сдѣлаться первенствующею морскою державой. Равняясь Франціи по пространству, она обладаетъ однакоже гораздо большимъ протяженіемъ морскихъ береговъ, и всѣ многочисленныя моря къ которымъ она прилегаетъ находятся между собою въ непосредственномъ соединеніи, такъ что ей нѣтъ надобности, какъ Франціи, содержать двѣ особыя эскадры и нѣсколько военныхъ портовъ: турецкій флотъ, сосредоточенный у Золотаго Рога, можетъ, смотря по надобности, устремиться въ Черное или Адріатическое море, свободно разгуливать по Эгейскому и Средиземному морямъ или же укрыться въ Мраморномъ, гдѣ ему нечего страшиться соединенныхъ эскадръ цѣлаго міра, если только Геллеспонтъ и Босфоръ укрѣплены надлежащимъ образомъ. Мраморное море есть огромный учебный плацъ для турецкихъ кораблей, какого не имѣетъ ни одинъ военный флотъ вселенной; столица Турціи, которая по естественнымъ условіямъ совершенно недоступна съ моря, почти столько же недоступна и для сухопутныхъ армій, ибо съ запада она защищена цѣлыми массами горъ примыкающихъ къ Норическимъ Альпамъ и проходящихъ до самой Мореи, а съ сѣвера — цѣпью Балканъ, этимъ несокрушимымъ бастіономъ, впереди коего протекаетъ многоводный Дунай и разстилаются болота Добруджи.

Когда путешественникъ, сынъ суроваго сѣвера, подплываетъ къ Константинополю, имъ овладѣваетъ и восхищеніе, и какое-то злое чувство, заключающее въ себѣ и зависть, и тѣ нехотѣнія которые должны были овладѣть рожденными среди бѣдной природы воинами Теодорика или Алариха, когда предъ ихъ глазами раскинулись цвѣтущія поля Италіи… Чудная, несравненная картина, столько же говорящая художественному чувству человѣка, какъ и поражающая его воображеніе сознаніемъ скрывающихся за нею задатковъ политическаго, торговаго и всякаго могущества!.. Судно уменьшаетъ ходъ и вступаетъ въ проливъ; нѣтъ болѣе качки; широкій пиръ открывается для взоровъ. Проливъ вьется между холмистыми берегами, гладкій и голубой какъ рѣка. Берега, сначала пустынные и нагіе, начинаютъ одѣваться зеленью садовъ, между вими мелькаютъ жилья, и наконецъ оба берега — правый, Румелійскій, и лѣвый, Анатолійскій, — покрываются сплошною массой темной зелени съ разбросанными въ ней кіосками, дворцами и изрѣдка минаретами. Чѣмъ болѣе пароходъ приближается къ Константинополю, тѣмъ картина ярче и пестрѣе; и вотъ на голубой поверхности пролива, прямо предъ вами, какъ бы изъ лона водъ, возникаетъ высокій зеленый холмъ, перевитый, какъ бы бѣлою лентой, линіей вьющейся по его склонамъ стѣны, и увѣнчанный массою бѣлыхъ зданій съ тонкими минаретами. Это серай, — кремль Стамбула, — съ возвышающимся надъ нимъ оригинальнымъ куполомъ стараго храма Св. Софіи". Между тѣмъ по обоимъ берегамъ дворцы, кіоски и всякаго рода строенія тѣснятся все ближе и ближе другъ къ другу; садамъ нѣтъ болѣе мѣста; они уходятъ вверхъ, въ гору; на узкихъ набережныхъ замѣтно большое движеніе; каики, быстрые какъ водяныя насѣкомыя, снуютъ по всѣмъ направленіямъ; пароходы пересѣкаютъ дорогу одинъ другому; цѣлый лѣсъ мачтъ открывается предъ вами: вы поворачиваете направо и вступаете въ заливъ Золотаго Рога. Налѣво отъ васъ древній городъ Константина и турецкихъ завоевателей, направо — Галата и Пера, городъ Европейцевъ; позади, на Азіятскомъ берегу, Скутари.

Что такое Золотой Рогъ? Это широкій, глубокій заливъ иди, вѣрнѣе, исполинское устье маленькой рѣки впадающей въ Босфоръ съ правой, европейской стороны, — устье, которое быстро расширяется, принимаетъ видъ рога и размѣры морскаго залива. Здѣсь могутъ помѣститься флоты полъ-Европы; здѣсь, подъ защитою холмовъ окружающихъ этотъ заливъ со всѣхъ сторонъ, имъ не страшны никакія бури и никакіе ураганы. Едва ли есть во всемъ мірѣ портъ болѣе безопасный. За то подъ какими флагами, изъ какихъ странъ нѣтъ здѣсь кораблей! Какая жизнь и какое движеніе! Неужели это столица дряхлаго, разлагающагося государства? И точно ли это государство дряхлое и разлагающееся?

Въ этомъ дѣйствительно можно усомниться, глядя съ парохода на дворцы и виллы разсѣянные вдоль Босфора, на эти три обширные города соединенные подъ однимъ именемъ Константинополя, на эти безчисленные флаги, на этихъ людей всевозможныхъ націй объясняющихся между собою на всевозможныхъ нарѣчіяхъ. Но Золотой Рогъ съ тѣснящимися въ немъ кораблями не есть Турція; эти корабли нагружены произведеніями не турецкой почвы и не турецкихъ фабрикъ; грузы ихъ по большей части адресованы не въ Константинополь. Константинополь есть лишь станція на пути торговаго движенія между восточною и западною Европой, между Атлантическимъ океаномъ и Чернымъ и Азовскимъ морями, станція, на которой будетъ еще больше движенія когда изъ кавказскихъ портовъ двинутся продукты Закавказья и Средней Азіи, но которая все-таки останется лишь станціей до тѣхъ поръ пока не измѣнится радикальнымъ образомъ положеніе Балканскаго полуострова. Сойдите съ парохода, и вы увидите другую сторону медали. Вотъ Стамбулъ — турецкая часть Константинополя, а вотъ въ немъ кварталы еврейскій и греческій: и здѣсь, какъ во всей Турецкой имперіи, разнородныя племена ее населяющія стоятъ отдѣльно другъ отъ друга. Вотъ Пера — кварталъ Европейцевъ и почти исключительно иностранцевъ, Франковъ. Этотъ кварталъ, ничтожный по пространству въ сравненіи со Стамбуломъ, несравненно превосходитъ его въ отношеніи удобствъ и развитія цивилизованной жизни. Здѣсь находятся всѣ магазины, всѣ гостиницы; здѣсь редакціи rar зетъ, книжныя лавки, театры; здѣсь агентства и конторы торговыхъ домовъ и обществъ, консульства, посольства; здѣсь сосредоточена политическая и торговая жизнь, здѣсь вырабатываются ноты и меморандумы которыми движется государственная машина Турціи; здѣсь составляются или пріискиваются тѣ капиталы къ которымъ она прибѣгаетъ для продленія своего существованія; здѣсь, наконецъ, сосредоточено все то что составляетъ потребность образованнаго Турка. Пера въ отношеніи Стамбула тоже что Европа въ отношеніи Турціи: она требуетъ чтобы Турокъ пришелъ и поклонился ей. Турокъ посѣщающій Перу, имѣющій дѣло до Перы уже нѣкоторымъ образомъ отрекся Стамбула. Европейцы, пріѣзжая въ Константинополь, привозятъ туда свои привычки, свой образъ жизни, свое распредѣленіе времени, свое убранство комнатъ, и требуютъ чтобы Турки сообразовались со всѣмъ этимъ; они привозятъ туда свою рѣчь и требуютъ чтобы туземцы понимали ихъ. И всего этого они достигаютъ; Турки не только стараются понимать ихъ, но и отвѣчать имъ на ихъ языкѣ. Съ однимъ французскимъ языкомъ, не зная ни слова по-турецки, можно исходить всю Перу вдоль и поперекъ: васъ пойметъ и турецкій чиновникъ, и мелкій лавочникъ, и держатель наемныхъ верховыхъ лошадей. Въ Перѣ даже нищіе просятъ милостыни на иностранномъ языкѣ. Все это очень удобно для иностранцевъ и, безъ сомнѣнія, содѣйствуетъ распространенію въ Европѣ выгодныхъ извѣстій о Константинополѣ, но вмѣстѣ съ тѣмъ составляетъ въ глазахъ наблюдателя явленіе знаменательное, наглядно доказывающее поникновеніе Турціи предъ Европой. Замѣчательно также что самыя тяжелыя и грубыя работы исполняютъ въ Перѣ и вообще въ Константинополѣ Турки, племя господствующее: они переносятъ на себѣ тюки съ товарами, мебель, чемоданы путешественниковъ; они составляютъ особый видъ вьючнаго скота въ столицѣ своего государства, между тѣмъ какъ люди подчиненныхъ племенъ, — Армяне, Далматинцы и Греки, — служатъ драгоманами у путешественниковъ, занимаются въ торговыхъ конторахъ, пускаются въ торговлю и гордо помыкаютъ своими побѣдителями.

Если вдуматься въ это оригинальное явленіе, то откроется ему причина, и причина не случайная, а органическая.

Мѣсяца два тому назадъ, вскорѣ послѣ смерти Фуадъ-паши, въ газетахъ напечатано было письмо приписываемое тому министру; а заключающее въ себѣ его политическую исповѣдь. Разсуждая о средствахъ поставить на прочномъ основаніи Турецкую имперію, онъ говоритъ: «вамъ нужна сила, но не та изношенная сила которая играла такую важную роль въ предшествующей нашей исторіи, а новая, всегда побѣдоносная сила, которую дали европейскимъ государствамъ современное просвѣщеніе и науки». «Эту силу, продолжаетъ покойный верховный визирь, можетъ пріобрѣсти и Турція, ибо всемірный законъ прогресса нисколько не противорѣчивъ мусульманской религіи; напротивъ, исламъ представляетъ сочетаніе всѣхъ истинныхъ началъ, допускающихъ усовершенствованіе міра и человѣчества.» Мало того: «всѣ прочія религіи прикованы къ принципамъ и доктринамъ, ме терпящимъ ни малѣйшаго измѣненія и служащимъ преградой къ развитію человѣческаго ума: одинъ только исламизмъ, свободный отъ всякихъ таинственныхъ и непогрѣшимыхъ постановленій, доставляетъ возможность идти въ уровень со всѣмъ свѣтомъ… Не слѣдуетъ полагать что истина мусульманская отличается чѣмъ-нибудь отъ истины европейской. Нѣтъ, истина повсюду одна: это солнце освѣщающее весь міръ. Такъ какъ, съ другой стороны, исламъ есть универсальное выраженіе всѣхъ истинъ, то всякое новое открытіе, гдѣ бъ оно ни проявилось, у язычниковъ или мусульманъ, въ Мединѣ или Парижѣ, должно всегда принадлежать исламу.» Таковы мысли приписываемыя просвѣщеннѣйшему Турку своего времени, представителю и двигателю реформы въ Турціи, и уже по этому одному нельзя пропустить ихъ безъ вниманія. Но мысль о совмѣстимости прогресса съ магометанствомъ не есть одиночная мысль Фуадъ-паши; ее громко провозглашаетъ партія молодой Туруіи, ею были проникнуты (или казались проникнутыми) государственные люди поднявшіе въ 1854 году всю Европу на защиту Турціи; ее выставляетъ впередъ современная дипломатія, ее лелѣетъ печать въ Англіи и особенно во Франціи. Нѣкоторые изъ французскихъ писателей пространно развиваютъ мысль что Коранъ заключаетъ гораздо болѣе задатковъ для развитія человѣчества нежели Евангеліе и что, по справедливости, не Триста, а Магомета слѣдовало бы признать Богочеловѣкомъ.... Въ такомъ смыслѣ недавно написана нѣкіимъ Мисмеромъ очень задорная книга подъ заглавіемъ: Soirées de Constantinople. Авторъ ея видитъ въ Коранѣ ни болѣе ни менѣе какъ средство возрожденія ддл всего человѣчества, а въ турецкомъ обществѣ образецъ для общественнаго устройства всего міра....