Переписка с Н. Н. Страховым

(1877—1892)

Вступительная статья, публикация и комментарии Н. П. Генераловой

Личному знакомству А. А. Фета и Н. Н. Страхова (1828—1896), состоявшемуся в 1876 году, предшествовало знакомство заочное. К середине 1870-х годов Страхов был известным критиком, дружба которого с Ф. М. Достоевским и сотрудничество в журналах «Время» и «Эпоха» были, что называется, у всех на слуху — современникам был памятен эпизод со статьей Страхова по польскому вопросу, из-за которой журнал братьев Достоевских «Время» был в 1863 г. запрещен. Работы Страхова, посвященные творчеству Л. Н. Толстого и И. С. Тургенева, заметно выделялись на фоне современной критики. Но едва ли не важнее стали выступления Страхова по вопросам философским и публицистическим. В его статьях о Герцене впервые в подцензурной печати делалась попытка исторически осмыслить творческий путь, лондонского изгнанника, по чьему адресу раздавалась официозная хула, которой противостояла устойчивая неофициальная популярность автора «Писем с того берега», «Былого и дум», издателя «Колокола» и «Полярной Звезды».

В 1872 г. вышел в свет философский труд Страхова «Мир как целое», высоко оцененный Толстым и Фетом. Значение этого труда, как и вообще место Страхова в истории русской философии, пока не вполне осознано. Прошедший школу классической немецкой философии, ученик Ап. Григорьева, близкий друг и последователь Н. Я. Данилевского, Николай Николаевич Страхов был не только пропагандистом их наследия, но и сам являлся одной из значительных фигур русской философско-критической мысли второй половины XIX века.

В 1860-х гг. Страхов сближается с Толстым и до конца своих дней остается одним из самых близких к нему людей. Религиозно-философские искания Толстого оказались близкими Страхову, искавшему пути преодоления позитивистских тенденций в общих для России и Европы философских и социальных увлечениях. Будучи сам «естественником», Страхов встает бок о бок с Н. Я. Данилевским в его опровержении дарвинизма, в ряде работ дает глубокую критику нигилизма как явления не только общественного, но и философского, становится одним из зачинателей религиозной философии в России. Его идейная роль в создании Московского Психологического общества, которое можно считать первым собственно философским обществом в России, привлечение к участию в нем Толстого и Фета, его собственное участие в издании специального философского журнала делают Страхова связующим звеном в истории русской общественной и эстетической мысли XIX—XX вв.

Подобно Фету, соединившему своим творчеством эпоху Пушкина, Лермонтова, Тютчева с эпохой символизма, Страхов являет собою пример преемственной связи славянофильских и западнических кружков 1840-х. гг. и нового фазиса русской философии, вошедшей в историю именами Вл. С.Соловьева, Н. Я. Грота, Л. М. Лопатина, братьев Трубецких, В. В. Розанова и др.

С конца 1870-х гг. Страхов становится для Фета, как прежде Ап. Григорьев, а затем И. С. Тургенев, главным литературным советчиком. Через его «цензуру» проходило почти каждое стихотворение, выходившее в это время из-под пера поэта. И, как правило, Фет прислушивался к мнению критика.

Именно Страхов вводит его в круг молодых философов, из которых особенно близкие отношения сложились у Фета с Владимиром Соловьевым. Однако главным лицом, благодаря которому Страхов вошел в ближайшее его окружение, — лицом, о котором они неоднократно и горячо спорили, был, разумеется, Лев Николаевич Толстой.

Знакомство со Страховым, состоявшееся благодаря Толсюму летом 1876 г. в Ясной Поляне2, отвечало давнему желанию Фета. К тому времени книга Страхова «Мир как целое» была давно известна — отсюда интерес Фета к ее автору как к философу (п. I), a случайная «мимолетная встреча» в Петербурге пробудила стремление познакомиться с ним «не только как с мыслителем, но и как с интересным собеседником»3. Взаимопонимание возникло сразу. Вспоминая яснополянскую встречу. Толстой писал Фету в январе следующего года: «На праздниках у нас был Страхов <…> мы часто поминали вас, и ваши слова, и мысли, и ваши стихи <…> мы родня все трое по душе»4 (в ту пору идейные разногласия еще не омрачали дружбу Толстого и Фета).

Летом 1877 г. Толстой привез Страхова в Степановку, где они провели два дня. За эти дни Страхов всецело подчинился обаянию Фета и с радостью принял его приглашение погостить летом будущего года в Воробьевке. Отныне он почти ежегодно бывает у Фета — обычно летом, по пути на юг, куда ездит, чтобы навестить родных и повидаться с Н. Л. Данилевским в его крымском имении Мшатка, Иногда он приезжает из Ясной Поляны, прерывая свое пребывание у Толстых ради того, чтобы провести несколько дней с Фетом. Ясная Поляна, Воробьевка, Мшатка были для Страхова оазисами, сосредоточением русской мысли или, по собственному его выражению, «светляками», «светочами», сияние которых пробивалось сквозь сумрак российской действительности (п. 167). «В Воробьевке и в Ясной Поляне я отвожу душу и чувствую себя больше дома, чем в Петербурге», — писал Страхов Толстому из Воробьевки 28 июля 1879 г.5

Расставание Фета со Степановкой и переезд в Воробьевку следует расценивать как важный этап не просто житейского, но и мировоззренческого кризиса и конечно не «бегство» Оли Шеншиной из дома Фета в пансион г-жи Эвениус было тому причиной.

К концу 1870~х гг. хозяин обширного имения, экономист, мировой судья и воспитатель двух племянников, Фет, ставший к этому времени степным помещиком Шеншиным, ощутил необходимость переоценки значительного отрезка своего жизненного пути. С тех самых пор, как он, после выхода в свет своих «Стихотворений», изданных в 1863 г., понял, что в современном литературном процессе ему не находится места, прошло почти два десятилетия. Попытка «отречения» от литературы, демонстративный уход в «реальную» действительность и даже выдающиеся успехи, достигнутые им на этом поприще, не могли остановить лирический поток, рождавшийся его вдохновением (об этом свидетельствуют 94 стихотворения, написанные Фетом за 17 лет его жизни в Степановке6) Все это лишь на время приглушило мощный творческий потенциал Фета, направив его в иное русло.

Воробьевка станет не только последним прибежищем поэта, она будет колыбелью наивысшего взлета его поэтического гения. Твердый и последовательный в принятии кардинальных жизненных решений, Фет круто ломает сложившийся уклад. Менее всего переезд в Воробьевку был связан со стремлением к покою, как объяснял сам поэт свое желание поселиться в благоустроенном имении черноземной полосы «с лесом, рекою, каменною усадьбой и в возможной близости от железной дороги»7.

К началу 1870-х гг., десятилетие спустя после того, как это сделал Фет, Страхов по сути дела повторил его «уход» из литературного процесса. Начав с сотрудничества в журналах братьев Достоевских, исполняя в течение нескольких лет должность редактора «Отечественных записок» и «Зари», после закрытия последней он вынужден был поступить на службу в Публичную библиотеку в качестве библиотекаря по Юридическому отделению. Не желая подстраиваться к мнениям и прихотям редакторов журналов. Страхов, как и Фет, создал себе особое, независимое положение в журнально-газетном мире, хотя их «мирская служба» носила различный характер.

Начиная с первого же своего письма, Фет врывается в тихую, мирную жизнь кабинетного ученого, каким был Страхов, и занимает в ней весомое место, доставляя своему кроткому корреспонденту и собеседнику немало хлопот, а подчас и огорчений. Он требовательно зовет его к себе в Воробьевку, а по приезде втягивает в нескончаемые споры. Однако все издержки с лихвой искупаются для Страхова радостью общения с одним из оригинальнейших русских мыслителей и поэтов. На душевную приязнь Фета он ответил верной и долгой дружбой до последнего часа. Но и после ухода Фета из жизни Страхов не переставал заботиться о пропаганде его поэтического наследия, взяв на себя огромный труд по подготовке первого посмертного собрания стихотворений поэта. Уже в 1894 году в Петербурге вышли два тома «Лирических стихотворений» А.Фета, в основу которых был положен замысел полного собрания стихотворений, не осуществленный самим поэтом. Значительное участие в этом издании принял вел. князь Константин Константинович, с которым Фет сблизился в последние годы жизни.

С первых же шагов взаимного сближения, Страхов охотно взял на себя непростую роль добровольного редактора перевода книги Шопенгауэра «Мир как воля и представление», к работе над которым Фет приступил в начале 1879 г. Вклад Страхова в этот перевод был очень значителен. Вопреки расхожему представлению о том, что совет перевести главный труд Шопенгауэра был дан Фету Толстым, именно Страхов рекомендовал ему заняться Шопенгауэром, в то время как сам Фет первоначально намеревался перевести «Критику чистого разума» Канта. Немало писем обоих корреспондентов было посвящено тонкостям перевода, поискам философских терминов, которых не было в русском языке, обсуждению наиболее острых философских проблем. Страхов имел богатый опыт перевода на русский язык философских произведений, и его советы были для Фета неоценимы. Наконец, он не только держал корректуру, но по выходе книги в свет занимался ее распространением. В результате весь этот труд занял у автора перевода и у его добровольного помощника около двух лет (1879—1880). Недаром свой второй перевод из Шопенгауэра Фет посвятил Страхову, причем текст этого посвящения он доверил написать самому Николаю Николаевичу (п. 124).

Заботами о публикации и распространении перевода книги Шопенгауэра не ограничилось участие Страхова в судьбе произведений Фета. Еще в январе 1879 г. он взял у него четыре только что написанных стихотворения в надежде заинтересовать ими редакции петербургских журналов (п. 16). Благодаря его усилиям эти стихи, впоследствии положившие начало «Вечерним огням», были опубликованы (п. 20 и 23). С тех пор Страхов становится постоянным представителем Фета в петербургской периодической печати. Как видно из его писем, он вел переговоры о публикации стихов Фета, занимался денежными расчетами с редакциями журналов и с книжными магазинами, получением и пересылкой гонораров и т. п. вопросами. Но не в этом заключалась главная роль Страхова в творческой биографии Фета.

Фет допустил нового приятеля в свою творческую лабораторию, посылая ему на суд только что написанные стихи, обычно в их первоначальной редакции. И Страхов откликается на каждое стихотворение и строго судит его. Как правило, Фет следует его советам так же, как некогда следовал советам Ап. Григорьева и Тургенева. Исключение составляют редкие попытки Страхова предложить собственный вариант отвергнутой им строки. Для этих конкретных поправок Фет всегда находит свое собственное решение, сохраняя смысл требования Страхова. «Я сержусь и радуюсь, слыша Ваше одобрение, испытав и строгое порицание», — писал ему Фет (п. 24).

Анализ критических замечаний Страхова и его советов свидетельствует: главная заслуга Страхова по отношению к Фету — постоянная поддержка его творческого настроя, в чем поэт так нуждался. «Kunst liebt Gunst» — «искусство любит похвалу» — не раз повторял Фет в своих письмах к Страхову. И Страхов, тонко чувствовавший одиночество одного из выдающихся лириков XIX столетия, его «несвоевременность» в эпоху существенных сдвигов в литературном и общественно-политическом сознании России, не жалел слов одобрения и восхищения. Его умные и дельные замечания означали для Фета прежде всего внимание к поэтическому слову, готовность услышать его. С другой стороны, они побуждали Фета к работе над отделкой его стихов. Глубина и образованность Страхова-критика, причастного к современному историческому и философскому процессу, делали его незаменимым собеседником Фета — поэта и мыслителя. Примером такого «собеседования» служит история создания четырех редакций стихотворения «Добро и Зло», которые возникли на основе критических замечаний, высказанных в четырех письмах Страхова8.

Конечно, во многом горячая привязанность Фета к «положительной» личности Николая Николаевича Страхова объясняется прежде всего той изоляцией, в которой оказался поэт, выброшенный из литературного процесса усилиями ревнителей общественно-полезного искусства. К тому же в середине 1870-х гг. произошел разрыв его многолетних дружеских связей с Тургеневым — разрыв, который Фет, по-видимому, тяжело переживал. В 1875 г. на долгое время прервались отношения с другом юности Фета Полонским. Ослабевала и близость с Толстым, к которому Фет привязался всей душой, в высшей степени ценя его художественный талант и оригинальность его личности. Но эта личность все более погружалась в нравственно-философские искания, которые либо надо было целиком разделять, либо отойти. Письма Толстого становятся все реже и суше, он почти перестает слышать своего собеседника. Фет долго не может поверить в неизбежность отдаления. Эволюция Толстого его пугает, а временами и возмущает. Страхов, с его мягким, интеллигентным характером, готовностью выслушать и отозваться, становится посредником в не простых отношениях Фета с Толстым, пытаясь сгладить нарастающие противоречия.

Все чаще в письмах Фета к Толстому проявляется желание оспорить его идеи, Признавая право человека верить, радуясь за Толстого, обретшего веру в Бога, он не признает его богословских исканий. «Я понимаю, дорогой граф, — пишет он Толстому 19 февраля 1879 г., — что Вам подобный человек не разом отыскал в себе то религиозное чувство, которое Вы питаете <…> и я понимаю, насколько Вам отрадно такое открытие <…> Ноя сильно убежден, что далее этого Вы пойти по природе не можете, то есть объяснить, разложить, анализировать это для других. К богословским несостоятельным доказательствам Вы прибегать не станете <…> а перекинуть мостик из области разума в область интуитивную на этом бездонном поприще едва ли удастся и подобному Вашему уму»9. Некоторые письма Фета напоминают философские трактаты. Духовная эволюция Толстого побуждала поэта вновь, как во времена юности, углубиться в обсуждение кардинальных проблем человеческого бытия. Страхову, втянутому в напряженную атмосферу онтологических баталий между Толстым и Фетом, едва удавалось сдерживать натиск Фета, столкнувшийся с непреклонной волей Толстою, автора «Исповеди» и переложения «Евангелий».

Религиозные искания Толстого ставят и перед Фетом вопрос о вере и требуют недвусмысленного ответа. Поначалу он находит, что стоит с Толстым «в двух различных областях»: Толстой нашел и верит, а Фет «не нашел потому, что <ему> это не дано»10. «Вы смотрите на меня с сожалением, а я на Вас с завистью и изумлением», — пишет ему Фет 19 февраля 1879 г.11

Но проходит немного времени, и Фет отвергает возможный упрек в атеизме (упрек, который впоследствии обращали к нему почти все исследователи его творчества). «Ни я, ни Шопенгауэр не атеисты, — пишет он Страхову. — Не заблуждайтесь, что я это говорю, чтобы к Вам подольститься. Я настолько уважаю себя, чтобы крикнуть Вам „Таков, Фелица, я развратен“ <…> Что есть Бог, это я знаю непосредственно, т. е. чувствую, так как иного непосредственного знания нет <…> Знаем мы только, что хороший Бог такой противуречивой пакости творить не станет, и следовательно, к творению жидовскому не причастен» (п. 42). Как видим, библейского Бога Фет не приемлет. Ею Бог это Бог Шопенгауэра — некая непостижимая для человеческою разума Воля, которая сообщает всему сущему движение, а значит жизнь и непрерывное развитие.

Но при этом Фет убежден, что христианство есть «одно из величайших исторических проявлений нашего духа» {там же). Главное достижение хриаианскот вероучения он видит в его этике: «физической как познание и практической как мотив». И тут же бросает Толстому упрек: «В том бурном {чтобы не сказать сумбурном) натиске, с которым постоянно раздражительно устремляется Толстой, я до сих пор не мог разобрать, какой стороной христианской этики дорожит он по преимуществу; стороной познания или мотивов» (там же).

Предпринятая Шопенгауэром разработка основных начал этики привлекала Фета смелостью в постановке вопросов, вставших на повестку дня перед мыслящим XIX столетием. Доведенный до предела тезис о зле, в котором лежит мир, констатация глубокой испорченности человеческой природы у Шопенгауэра совпадали с постоянными размышлениями Фета о магистральном направлении движения общественной нравственности как в Европе, так и в России. Все это подводило к необходимости держаться нравственно-этического кодекса, заложенного в христианстве. Вот почему Фет осуждает попытки обновления христианства у Толстого, как и своеобразное толкование христианства у Гегеля,

Сохранившиеся письма к Страхову проясняют своеобразие позиции Фета накануне так называемого русского религиозно-философского ренессанса конца XIX — начала XX ев, а если учесть его непосредственное участие в философских спорах нового поколения русских мыслителей, то можно смело назвать его имя в числе предтеч этого знаменательного явления русской духовной жизни.

К попытке Толстого создать собственное вероучение Фет отнесся крайне раздраженно. Противоестественное смешение различных сфер — искусства, религии, науки, философии и реальной жизни, в котором все более, с точки зрения Фета" запутывался Толстой, а вместе с ним и его последователи, вызывает у него подчас резкие, почти отчаянные отклики «…в этом ужасающем хаосе живет такой ум, как Лев Никол<аевич>, который с одной стороны, что-то утонченно-сложенно проповедует для спасения рода человеческого и собственного рода, породы детей земных — и готовит веревку себе на горло. — Есть вещи до того непонятные, что природа получает спазм и болезненно отказывается от их понимания. Такой спазм у меня в горле, когда я умственно обращаюсь к Вам, господа, которых привык высоко ценить <…> Что же это за дьявольское наваждение? Отчего же я понимаю Соломона, Платона, Бэкона, Канта, Гёте, Шопенгауэра, а Вашей мудрости не понимаю. Вы все говорите о каком-то свете, который у Вас в руках. Покажите его, не под подсвечником, да светите всем в комнате, что это за духовная Америка?» (п. 39).

Письма Фета к Толстому вскоре почти прекращаются, но не прекращается полемика с ним. Она переходит в письма к Страхову. 12 ноября 1879 г. Фет пишет ему: "Толстого мне сердечно жаль и как добрейшего и благороднейшего человека и как таланта первой руки. Этим секаторским клином он окончательно расколет пень своего «я», как ни страшно крепок он от природы. Я даже понять не могу, в какую трещину наладил он этот клин. Но когда подумаю, что забивает его глава семейства, отец бесчисленных детей, махая на всё земное рукой и выпихивая души одну за другой в это самое всё, — то ужасно! ужасно! Спрашиваю: какая современная женщина вынесет то, что графиня? — Эхо отвечает: Никашин 36).

«Вы говорите, — пишет ему Фет в другом письме, — что Вы не проповедник и познаете для себя. Но ведь и я не проповедник <…> Но рассуждать, т. е. познавать для себя, отчего не познавать. И отчего, когда действительно любишь человека и семейство, не сказать, тут делается невообразимая чепуха, под видом ли философии, под видом ли любви или иных — но чепуха очевидная» (п. 42). Семья и традиционный семейный уклад — один из краеугольных камней жизненной философии Фета. Обсуждая семейную жизнь Толстого, он не имеет в виду никакого вмешательства извне, никакого поучения, но видит на примере этой дорогой ему семьи общий сдвиг нравственно-бытового уклада, лежащего в основании всякого общественного организма. Именно в таком аспекте ставит Фет и вопрос о собственности как одном из оснований семьи и государства.

Защищая собственность, Фет не только не пропагандирует богатство и роскошь, но, напротив, сурово осуждает и то, и другое. Стремление к благоустройству собственной жизни, последовательное преумножение средств к безбедному существованию, обеспечивающему старость человека, следует рассматривать тоже в аспекте общей жизненной философии Фета. Эти стороны его по-своему цельного миросозерцания вызывали и вызывают до сих мор превратное толкование. Фета называли жадным, расчетливым, в то время как именно он взял на себя ответственность за всю многочисленную семью Шеншиных — своих братьев и сестер, племянника и племянницу. Он нисколько не преувеличивал, когда писал Страхову, что проживает денег менее всех остальных (п. 42). В этом отношении взгляды Фета и Страхова во многом были близки. Вспоминая годы своего учения в семинарии, которая помещалась в костромском Богоявленском монастыре, Страхов писал: «Самую скудную жизнь, если она, как подобает жизни, имеет внутреннюю цельность и своеобразие, нужно предпочесть самому богатому накоплению жизненных элементов, если они органически не связаны и не подчинены одному общему началу»12. Неустанный труд, направленный вовне, и непрерывная внутренняя работа роднили Страхова и Фета, обусловливая почву для взаимного понимания.

He принимая стремления к неограниченному богатству, Фет не признавал и нарочитого стремления к бедности, которое декларировал Толстой. Более того, в экспериментах Толстого он видел опасные тенденции не только в отношении его семьи, о чем идет речь в цитированном письме к Страхову (п. 42), а, несомненно, и в отношении последователей Толстого, видевших в нем учителя и пример для подражания.

Фет удивлен и обеспокоен тем, что там, «где невозможно без глубокой рефлекции разума, они его в сторону, а где, как в искусстве, он только может все изуродовать и нагадить, так давай мне разум, искусственный план — подложенную цель» 13. И предупреждает: «если бы граф Л.Толстой вздумал прибегать к этому разуму в ущерб своему Богом данному пупку, называемому талантом или иным именем, то я бы первый швырнул его роман под стол. Я бы сказал, этот талант пропал. Разве можно на заказ рожать брюнетов с греческим профилем?» 14

«Богом данному» — сказано не случайно. Толстой отказывался от своего таланта, от искусства, Для Фета, именно в это время возвращавшегося в литературу, путь Толстого казался трагическим тупиком. Жизнь Толстого Фет называет «попятной» (п. 186). Его нравоучительные рассказы вызывают со стороны Фета короткие, но гневные оценки: только «настоящее искусство есть настоящий проповедник» (п. 186). Он будет критиковать эти рассказы Толстого везде, где придется: в предисловии к переводам из Шопенгауэра15, в комментариях к «Фаусту» Гете16, в письмах и беседах. В том числе и со Страховым.

Стремление к учительству и отказ от собственного таланта вызывают у Фет категорическое неприятие. Он ищет и находит собственное объяснение сдвигу в нравственно-философской эволюции писателя, ставя под сомнение саму веру Толстого: «Эта вера, по-моему, плод обманутой собствен<ной> неспособности к практике, гордыни. — Не удается труд, не мил он мне, не выходит ничего, — ругай труд, ругай все и говори: ничего не нужно, а держись обеими руками за все <…> Ну из чего бы я кипятился, если бы я не видал, что эти прекрасные, высокие люди вступают этой какой-то невообразимой чепухой к бездне гибели. За что он во имя своего Молоха режет эту прелесть жену и невинных детей Зачем зарезал свой талант? Он исключительно теперь зарезал — с этой нигилистической подкладкой возможны лишь мистические галлюцинации, но не серьезные уравновешенные труды божески спокойного гения эпоса» (п. 42). «Божески спокойный гений эпоса» — такова фетовская формулировка того, чем был для него Лев Николаевич Толстой. Во имя этого «вечного» Толстого он готов был спорить с Толстым сиюминутным, вплоть до разрыва личных отношений.

Фет пытается воздействовать на Толстого, мятущегося в поисках нравственного идеала. «Величайшее зло состоит в том, что люди смешивают совершенно законный мир идеалов с совершенно законным миром действительности, где один решитель и оправдатель — опыт» (п. 27). И несколько позже: «Трансцендентальность нисколько не мешает причинности в мире явлений, за которую необходимо держаться обеими руками, пока живешь. Не пещитеся, — вспоминает он евангельский завет, — прекрасно! Но тем не менее сей рожь и пшеницу с осени, готовь корм скоту…» — таково жизненное кредо Фета (п. 34). В противовес Толстому он развивает свою жизненную философию борьбы с обстоятельствами и неутомимого труда, — философию, с его точки зрения, более необходимую в настоящее время в России, чем бесплодные поиски какого-то личного Бога.

Стремясь восстановить духовную связь между Толстым и Фетом, Страхов пишет ему «Толстой, несомненно, открыл дух христианства и глубочайшие черты в духе русского народа. А то, что у него с этим свяжется и к этому пристанет и в жизни, и в писании, есть неизбежная примесь, и очень может быть, что на практике Вы лучше его исполняете то, что он признает в теории. Я очень радуюсь Вашим добрым делам» (п. 59). «Добрые дела» Фета, которые он никогда не афишировал, о которых упомянул лишь однажды, — помощь голодающим, строительство больницы для крестьян, передача крестьянам безвозмездно обширных земельных угодий, увенчавшиеся успехом хлопоты по организации фельдшерских пунктов для борьбы с сифилисом и др. (п. 196). Цитированное письмо Страхова известной мере признание правоты Фета в его споре с Толстым.

Как никто иной, Страхов понимал, что значили оба — и Фет, и Толстой — в современной культуре. Призванный сыграть роль посредника между такими титанами, как Толстой и Фет, сам Страхов как будто потерялся, стушевался. Но это не так. Беседы с великими писателями стимулировали его собственные размышления, о чем свидетельствуют и его письма, и ею многочисленные оригинальные труды.

«Умственный разлад», в котором оказалась Россия на рубеже 1880-х гг., заставил мыслящих людей страны задуматься над его причинами и последствиями. Убийство Александра II заострило эту проблему, возбудив вопросы самого актуального политического характера. И Фет, и Толстой, и Страхов отвечали на них каждый по-своему. Толстой обратился к новому государю с просьбой помиловать убийц. Страхов пишет свои «Письма о нигилизме», стремясь философски осмыслить значение этого явления путем анализа его истоков. Фет оценивает ситуацию сегодняшнего дня. 27 марта 1881 г. он пишет С. В. Энгельгардт: «Неужели еще долго жить нам под страшным кошмаром? Неужели целую громадную империю могут запугать и разрушить несколько негодяев? — Что может быть обидней такой мысли. — А кто виноват? Увы, наше собственное невежество и непонимание <…> Возможно ли забавляться такими детскими игрушками, как караулы застав, обыски, там, где каждая редакция, каждая школа, каждый чиновник — гнездо и сосуд коммунизма? Право, даже жалко читать. Где же им бороться с иноземной революцией, снабженной миллионами, когда они не могут управиться у себя под самым носом с конторой журнала или неумытой и нечесаной толпой нищих студентов» 17. Но Фет не ограничивался констатацией факта. Еще за год до трагедии 1-го марта он пытается заглянуть в будущее России и провидит величайшие бедствия, которые прямо вытекают из настоящего положения вещей. «Я просто вижу <…> вечную историческую жвачку вечной экономии мира. Расплодились. Надо лишних убивать. Как? <…> Надо революцию, надо обморок интеллигенции, и цель будет достигнута» (п. 39). В блужданиях современной интеллигенции Фет видит далеко идущую угрозу нравственному здоровью общества и государства, которая убедительно будет раскрыта им в ряде остро публицистических произведений, прежде всего в статьях «Наши корни» (PB 1882. № 2) и «Наша интеллигенция» (впервые опубликована в 2000 г.18), а также в брошюре «На распутий. Нашим гласным от негласного деревенского жителя» (М., 1885; без подписи автора).

Осенью 1880 г., когда работа над корректурой перевода книги Шопенгауэра подходила к концу, Фет приступил к новому капитальному труду — переводу «Фауста» Гёте. Выполняя просьбу Страхова, он посылал ему свой перевод частями, по мере их готовности. Вначале Страхов был в восторге (п. 57 и 61), но, получив в январе 1881 u. законченный перевод, изменил свое мнение. Он счел, что при всех своих достоинствах перевод нуждается в серьезной доработке, на которую потребуется не менее года (п. 63). Однако Фет не Котел откладывать. "«Фауст» — это моя художественная религия — и пропаганда. Это «вершина всего Гете <…> Вот где мое торжество, а не в каком-то личном моем деле», — писал он С. В. Энгельгардт19. А потому он хотел как можно скорее донести свой перевод до читателя. Такая поспешность раздражила Страхова, который решительно устранился от редактирования «Фауста» (п. 64). Готовность заняться этим трудом выразил молодой поэт и начинающий философ Владимир Соловьев, которого познакомил с Фетом Страхов. Так возникло их знакомство, вскоре перешедшее в длительные дружеские отношения всех троих — Фета, Страхова и Соловьева. Когда-то Фет учился вместе с отцом Владимира Соловьева в Московском университете. Однако разница в 33 года между престарелым поэтом и молодым философом не помешала им близко сойтись.

Чтобы понять, насколько связанными оказались Фет, Страхов и Вл. Соловьев, достаточно вспомнить, что и Соловьев, и Страхов в 1880-е гг. были постоянными литературными доверенными лицами Фета. И если Страхов редактировал почти каждое новое его стихотворение, если ему принадлежит название сборников «Вечерние огни» (п. 78), то Соловьев помогал Фету в отборе стихов для «Вечерних огней» и занимался композицией этих сборников. И Фет по справедливости называл его «зодчим» своих книг20. При этом оба — и Страхов, и Соловьев — внесли значительную лепту в осмысление поэтического гения Фета своими статьями о «Вечерних огнях» — собрании поздней лирики поэта21.

В одном из писем Страхов называет дружбу, возникшую между ним, Фетом и Соловьевым, пушкинскими словами — «сладостный союз» (п. 120). Связующим звеном этого союза был, несомненно, Фет.

Для участников этого «союза» поэзия Фета была отнюдь не единственным предметом бесед. Не менее важное место в их общении, в том числе и в переписке, занимали проблемы мировоззренческие, вопросы истории и философии, в которых они далеко не во всем были согласны. Впервые это несогласие проявилось в связи с тем увлечением спиритизмом, которое охватило русскую интеллигенцию в середине 1880-х гг. С попыткой научно обосновать возможность соприкосновения мира земного с миром трансцендентальным выступили в печати видные ученые — А. М. Бутлеров и Н. П. Вагнер, В полемику с ними вступил Страхов, доказывая обратное, причем он так же, как и его оппоненты, опирался на современны? достижения естественных наук (отметим, что ни та, ни другая сторона не ставила под сомнение существование трансцендентального мира, спор шел лишь о возможности соприкосновения двух миров). Полемика, длившаяся два года (1884—1885), отразилась в переписке Фета со Страховым, который держал его в курсе своих полемических выступлений. К сожалению, почти все ответные письма Фета за этот период утрачены, однако два сохранившихся его письма (п, 108 и 110) позволяют сделать вывод: Фет живо интересовался ходом этой полемики, а презрительная характеристика оппонентов Страхова в одном из этих писем свидетельствует, что Фет всецело разделял его точку зрения. Это подтверждается и письмом Фета к С. А. Толстой (косвенно адресованным Толстому), в котором он четко сформулировал свою позицию22. Иначе обстояло дело с Соловьевым. Когда в 1887 г. Страхов выпустил свои полемические статьи отдельным изданием («О вечных истинах (Мой спор о спиритизме)»), Соловьев увидел в этой книге завуалированную проповедь «чистейшего материализма» и через Фета довел свое обвинение до сведения Страхова (п. 145). Подобный упрек в недобросовестности глубоко оскорбил Страхова, поставив его отношения е Соловьевым, а вместе с тем и с Фетом, на грань разрыва. Однако со временем острота конфликта сгладилась и отношения были восстановлены.

Через год конфликт разгорелся с новой силой, на этот раз в связи с полемикой, возникшей между Соловьевым и Страховым. Объектом полемики явилась концепция культурного развития европейских народов, разработанная Н. Я. Данилевским в книге «Россия и Европа», второе (посмертное) издание которой выпустил Страхов в 1887 г. Данилевский отвергал представление об истории как об едином процессе, признавая лишь историю относительно замкнутых культурно-исторических типов — самобытных цивилизаций, проявившихся каждая в одной области культуры. Славянский мир в его представлении — нарождающийся тип новой культуры, преемник всех минувших цивилизаций. Соловьев, в глазах которого человечество являло единый живой организм, а его развитие — единый духовно-исторический процесс, не мог принять теории Данилевского. Для него эта теория была несовместима с «историческим фактом христианства как религии универсальной, всемирно-исторической, которую никак нельзя приспособить к какому-нибудь особому культурному типу»23. Указанный Данилевским «особый, внеевропейский русско-славянский тип», обладающий «своей особенной наукой, философией, литературой и искусством», Соловьев считал «примером произвольных чаяний и гаданий, ибо никаких положительные задатков новой самобытной культуры наша действительность не предоставляет»24. Страстный апологет теории Данилевского, Страхов возражал Соловьеву, Таким образом возобновился, уже на новой основе, давний спор западников и славянофилов. Что касается Фета, то он, с интересом наблюдая за сражением своих друзей, занимал особую позицию — «над схваткой»; «Ожидаю в „Русском вестнике“ статьи Страхова, истребительной для Соловьева, по случаю его антиславянофильской статьи, — писал Фет Н. Я. Гроту 29 мая 1888г По-моему, и наши славянофилы, и наши западники ряженые маски, которым приличествуют заученные слова их ролей»25. Тем не менее позиция Соловьева была ему ближе он находил, что Соловьев «инстинктивно прав» в своем непризнании избранническою предназначения славянства, и радовался «смертельному удару», который он нанес славянофильству26. Свои «смертельные удары» Соловьев наносил без предупреждения, сохраняй дружеские отношения со Страховым, при этом в пылу полемики нередко забывал о корректных формах диспута, принятых в научной среде. В. В. Розанов вспоминал: «Страхов спорил, строил аргументы. Соловьев <…> не опровергал или слегка опровергал аргументы, обжигая противника смехом, остроумием и намеками на „ретроградность“ и „прислужничество правительству“ как покойного Данилевского, так и „недалекого уже до могилы“ Страхова»27. Полемика привела к полному разрыву отношений Страхова с Соловьевым, и причина тому — не только противоречие во взглядах, но именно эта некорректность Соловьева, простить которую Страхов не мог. Что же касается Фета, то свою дружбу с Соловьевым, как и со Страховым, он сохранял до последних дней. Частый гость Воробьевки и дома на Плющихе, Соловьев был верным сотрудником Фета в деле переводи латинских поэтов (Вергилия, Катулла и др.) и неизменным «поводырем» его Музы при формировании сборников «Вечерних огней»28.

Из сохранившейся части переписки Страхова с Фетом воссоздается картина заинтересованного обсуждения острых философских вопросов. Роль христианства в современном мире, историческое значение нравственных категорий, открытия Канта и Шопенгауэра, религиозно-философские искания Толстого, актуальность постоянно возобновляющихся споров западников и славянофилов — эти и многие другие вопросы занимали собеседников и находили отражение в их творчестве и в их переписке, становясь частью культурно-исторического контекста эпохи. При всей остроте затрагиваемых вопросов, при всем накале философских страстей эти споры стимулировали творческую мысль каждого из собеседников. В этом отношении переписка Фета и Страхова значительно дополняет уже известные эпистолярные диалоги Фета с Тургеневым и Толстым, Толстого со Страховым н вносит новые данные об интеллектуальных и нравственных исканиях русских мыслителей последней четверти XIX столетия.