Кылыч-Алай. Часть первая

I.

Ранним, дождливым утром 18-го мая 1876 года, жители мирной при-босфорской деревушки Буюкдере были чрезвычайно удивлены прибытием на заре турецкого фрегата, который, став на якорь как раз против летнего дворца русского посольства, открыл свои борта и показал жерла громадных орудий, как бы приготовляясь приступить к бомбардировке. В то же время узнали, что еще в полночь местная телеграфная станция была занята отрядом турецких войск, а другие отряды превратили всякое сообщение Буюкдере с окрестными местами. Было очевидно, что в Константинополе что-то произошло чрезвычайно важное, но что именно — оставалось неизвестным.

Погода в то утро была отвратительная — густой туман лежал на Босфоре, с Черного моря дул порывистый ветер, моросил мелкий, упорный дождь. Несмотря на все это, на набережной была масса народа; на лицах всех было написано недоумение.

Час проходил за часом, а неизвестность все длилась, любопытство достигало своего крайнего напряжения — тем более, что давно уже миновал час, когда в Буюкдере должен был придти из города первый пароход — шнркет (Называемый так от общества Ширкети Хайрге, поддерживающего посредством многочисленных пароходов постоянное сообщение между Константинополем и всеми при-босфорскими деревнями), с которым могли бы быть получены какие-нибудь известия, и только потом оказалось, что, по приказанию Порты, были прекращены все сообщения между Царьградом и окрестностями: из города не выпускали ни пароходов, ни экипажей, ни верховых,

Наше посольство находилось в таком же неведении, как и остальные простые смертные, и лишь в десятом часу утра явился туда гонец из Перы (европейское предместье Константинополя), один из курьеров посольства, Гвоздинский, которому удалось пешком пробраться в Буюкдере. Он рассказал, что в Константинополе — общее ликование: в ночь произошла революция, султан Абдуль-Азиз свергнут и на престол взошел Мурад V.

Причины низвержения Абдуль-Азиза были сложны, но главною, по-видимому, было опасение некоторых западных держав, как бы султан, слывший за приверженца искреннего соглашения с Россиею, не принял каких-либо решений, напоминавших решения отца его, Махмуда, решившегося поставить в 1833 г. Турцию под покровительство императора Николая I. История, конечно, выяснит в свое время, в подробностях, роль, какую играли во всем этом деле некоторые из западных дипломатов. Тогдашний великобританский посол, сэр Генри Эллиот, уже успел приобрести к тому времени репутацию бедового (jettatore), приносившего несчастье всякому государю той страны, где он бывал аккредитован. Так, сначала король Обеих Сицилий — Франциск, а затем греческий король — Оттон утратили своп престолы именно в бытность сэра Эллиота английским представителем в этих государствах.

Внутренними же причинами падения Абдуль-Азиза выставлялось общее положение дел, вызывавшее повсюду недовольство. Действительно, последние месяцы царствования этого султана были ознаменованы целым рядом несчастных событий, потрясших до основания оттоманскую империю. Сначала финансовое банкротство Турции, к которому она, благодаря участию некоторых европейских дельцов, неотвратимо стремилась уже издавна, и которое выразилось, наконец, 6-го октября 1875 года в распоряжении великого визиря Махмуд-Недима-паши, объявившего, что платеж процентов по турецким государственным бумагам будет производиться в продолжение пяти лет лишь в поло винном размере, дабы дать финансам Турции возможность придти в больший порядок. Следствием этого распоряжения было страшное падение турецких фондов, благодаря чему пола-гавшие себя вчера богачами обратились в сегодняшних нищих с ничего не стоящими кусками бумаги в руках.

По всей справедливости, Махмуд-Недим-паша лично даже и не может быть признан ответственным за принятую им меру, так как, собственно говоря, он лишь засвидетельствовал на бумаге то, что существовало уже в то время на деле, т. е. абсолютную не возможность для Турции продолжать платить ростовщические проценты по огромным займам, навязанным Турции Европою с той поры, когда империя османов была насильно втиснута в совсем несвойственную ею роль участницы в европейском концерте и вынуждена нести непосильные расходы, в особенности по организации турецкой армии и флота, покрывавшиеся в большей своей части не из государственных доходов, а путем внешних займов из щедро раскрытого кошелька западной Европы, видевшей в этом — и не безосновательно — наилучший способ к приобретению в Турции преобладающего влияния.

Государство с 1453 года, в течение четырех столетий не задолжавшее на сторону ни одной копейки, принялось, начиная с крымской войны, заключать внешние займы в огромных размерах. С 1854 по 1875 год было заключено двенадцать внешних займов па суммы: в 1854 году — 3 миллиона фунт. стерл; в 1855 году — 5 мил. фунт. стерл.; в 1858 году — 5 мил. фунт. стерл.; в 1860 году — 2.037.220 фунт. стерл.; в 1862 году — 8 мил. Фунт. стерл.; в 1863 году — 8 мил. фунт, стерл. и еще 6 мил. фунт. стерл.; в 1869 году — 22,222.220 фунт. стерл.; в 1870 году — 31.680.000 фунт. стерл.; в 1871 году — 5.700.000 фунт. стерл.; в 1872 году — 10 мил. фунт. стерл.; в 1873 году — 27.777.780 фунт. стерл. — всего 124.417.220 фунтов стерлингов (Stambul und das moderne Turkenthum, von einem Osmanen. 1877-78, 0 — 289) (свыше 995 мил. рублей), т. е., круглым числом, из 9 % годовых турецкое казначейство обязано было уплачивать ежегодно одних процентов до 90 миллионов рублей.

В мемуаре, представленном конфиденциально Мидхатом 9-го марта 1876 года берлинскому, лондонскому, парижскому и римскому кабинетам, турецкий государственный долг представлялся еще более значительным, так как доходил, вместе с внутренними обязательствами, до 277 миллионов турецких лир (2.078 миллионов рублей) и требовал на уплату процентов ежегодно по 24.931.000 тур. лир, т. е. около 187 мил. рублей.

Каким же образом турецкое казначейство могло справиться с подобными колоссальными обязательствами, когда по бюджету 1876 года все доходы Турции, вместе с египетскою данью, простирались до 4.776.583 кошельков (179.122.050 рублей), при ежегодном расходе в 5.785.729 кошельков (Ibid. II, 323—326), т. е. сводились к нормальному дефициту более чем в миллион кошельков, или около 38 миллионов рублей.

Тогдашнее политическое положение оттоманской империи было также крайне тяжело. Ничтожное во время своего возникновения невесиньское восстание ширилось все более и более, вызвав открытую борьбу с Черногорией и вмешательство Европы, настоятельно требовавшей осуществления действительных реформ в пользу христианских народностей Балканского полуострова. Вмешательство это, всегда нестерпимое для мусульман, давало благодарную почву для проповеди мусульманских патриотов и фанатиков, разжигавших обедневший народ против правительства, накликавшего будто столько бедствий; султана выставляли главным виновником; его называли гяуром за сближение с Европой, припоминали его путешествие на Парижскую выставку 1867 года. Абдуль-Азиза обвиняли в намерении пригласить русские войска для расправы с волновавшимися его подданными; обвиняли, наконец, в намерении изменить веками установленный порядок престолонаследия в династии Османа, путем объявления наследником престола своего сына Юсуф-Иззеддина, в видах чего и состоялось будто бы его назначение начальником гвардии.

Но все это волнение, быть может, не привело бы ни к каким крайностям, не облеклось бы в осязательную форму, если бы не нашлось умелой руки, которая сплотила бы главных недовольных и внушила им убеждение, что единственным вы-ходом из тогдашнего тяжелого положения было вернуться к прежним янычарским порядкам и заменить султана его братом Мурадом, слывшим за противника России и приверженца Англии, казавшейся истинною защитницею мусульман от насилия московов (турецкое название русских). Такая рука скоро нашлась и, как кажется, в среде дипломатического корпуса.

Одним из орудий начавшегося движения явилась партия так называемой "молодой Турцииа. Партия эта образовалась еще в половине шестидесятых годов и считалась в Европе представительницею истинного либерализма и молодых, полных энергии сил турецкого народа, ищущих сближения с западной Европой, дабы путем заимствования представительных учреждений Запада оживить состарившийся государственный организм Турции и тем возродить его к новой жизни. Истинные идеалы «младо-турок» были однако далеко не те; но сначала руководящие лица этой партии успешно скрывали их от Европы, предоставляя ей восхищаться вновь народившимся веянием в турецком народе. «Младо-турки», столь либерально защищавшие в своей газете «Ибрет» даже парижскую коммуну 1871 года, в сущности были не что иное, как вымазанная европейскими красками маска, которая скрывала за собою крайний магометанский облик со всем его необузданным фанатизмом.

Самая ярая ненависть к Европе, к цивилизации, к христианству — вот действительная подкладка «младо-турок». Впервые заявили они себя в 1867 году заговором, направленным преимущественно против тогдашнего великого визиря Аали-паши: целью их было устранение от власти Аали-паши, искоренение из турецкого строя всех вкравшихся в него нововведений, возвращение к чисто мусульманскому укладу, уничтожение влияния христианского элемента в государстве — и в конце концов нападение на Европу. В теории им все казалось возможным, и они добивались немедленного осуществления своих планов. Быть мо-жет, и сам отъявленный противник «младо-турок», Аали-паша, в глубине души вполне разделял, как добрый мусульманин, их воззрения, но как дипломат он не мог одобрять их слишком уже откровенного и резкого образа действий. Как бы то ни было, заговор был открыт, и самые выдающиеся члены партии «молодой Турции» — Али-Суави-эфенди, Кемаль-бей, Тевфик-бей, Зия-бей, Мехмед-бей, Ахмед-Мидхат-бей и некоторые другие, спасаясь от преследований, бежали за границу, откуда они вернулись в Константинополь лишь после смерти Аали-паши, когда их помиловал новый великий визирь, Махмуд-Недим-паша.

С течением времени, истинные стремления «младо-турок» стали высказываться все более и более открыто. Они сочли возможным выступить понемногу уже во всей наготе, включив в число своих идеалов еще один важный принцип объединение всех правоверных во имя ислама. Один из них Эссад-эфенди, издал в 1875 году брошюру под заглавием: «Объединение Ислама», в которой он доказывал, что ислам есть источник всякого образования и знания; вне его — невежество и варварство. Ныне настала пора всем мусульманам сплотиться и собрать под знаменем халифа — знаменем истины и правосудия — все страны от Марокко до Китая. Все мусульмане, по мнению Эссада-эфенди, должны были сойтись в меккском святилище и ополчиться на неверных христиан и язычников. Брошюра эта, переведенная на арабский язык, разошлась по магометанскому миру в сотнях тысяч экземпляров.

Младо-турки были логичны в своих поработительных стремлениях: они прежде всего — горячие приверженцы своей религии и убежденные ее защитники, а коран, как известно, не допускает соглашения между мусульманами и не-мусульманами; он знает и узаконяет лишь вечную борьбу между ними, прекращаемую лишь конечным покорением последних или, на время, истощением первых.

Главный редактор журнала «Мухбир», Али Суави-эфенди, род магометанского Петра-пустынника, Савонаролы и Мадзини вместе, сложивший впоследствии свою голову в черагаяском бунте, требовал, уже начиная с конца шестидесятых годов, конституции на том основании, что по коренной догме ислама общественные дела должны зависать от общественного же обсуждения, но притом формально оговаривал, что так как такое обсуждение установляется именно догматом ислама, то само собою разумеется, что не-магометане не должны принимать в нем участия. В то же время он печатно доказывал, что допущение христиан свидетелями в мусульманских судилищах — немыслимо. Сделанный, по возвращении в Константинополь, в 1876 году, директором лицея в Галата-Серае, Али-Суави начал свою педагогическую деятельность тем, что выгнал из лицея всех бывших там 95 учеников не турецкой национальности, хотя первый же параграф лицейского устава гласит, что это учебное заведение открыто для всех оттоманских подданных без различия.

Люди, проникнутые подобными воззрениями, конечно, могли только с ненавистью относиться к правительству, которое вынуждено было прислушиваться к настояниям Европы и недостаточно, по словам «младо-турок», ограждало мусульман, а своею безумною расточительностью разоряло окончательно этих последних. Смелые речи «молодой Турции» встречали сочувственный отголосок не только среди старых мусульман-фанатиков, от всего сердца желавших осуществления идеалов «младо-турок», бывших пх же собственными, но и среди многочисленного служилого сословия, между которым недовольство росло пропорционально нищете, явившейся следствием как оттяжки в выдаче им жалованья — им его приходилось ждать иногда по 15, 18 месяцев — так и увольнения их целыми массами от службы. Дело в том, что великий визирь Махмуд-Недим-паша думал достичь экономии в запутанном государственном хозяйстве Турции, главным образом, путем сокращения штатов и урезывания жалованья чиновников. Из Эдхема-паши, Джевдета-паши, Сафвета-паши и Шани-паши составилась, под громким титулом «комиссии реформ», настоящая проскрипционная комиссия, которая еженедельно представляла великому визирю списки чиновников, подлежавших отрешению. Увольняли всех — виновных и невинных, придираясь ко всякому случаю; ябедничеству и доносам дан был самый широкий простор. Но все это делалось чисто по-турецки: мелким чиновникам содер-жание было понижено на 40, 50 и даже 60 %; некоторым же крупным пашам, напротив, без всякой особой нужды, увеличено. Хищения и взятки сановников процветали по прежнему. Требования денег самим султаном нисколько не уменьшались в виду пустоты государственного сундука, а наоборот, изо дня в день увеличивались. Расточительность Абдуль-Азива в последние годы его царствования дошла, действительно, до геркулесовых столпов, непростительных в особенности при всеобщей нищете народа. Дворцы строились и перестраивались без конца: в чераганском саду была воздвигнута громадная оранжерея, вся из железа и стекла, по образцу знаменитого английского Хрустального дворца; в нее впущены были тысячи разных птиц. Едва успели ее выстроить, как султан нашел, что птицы слишком шумят, а стекла оранжереи, накаляясь в течение дня, слишком нагревают соседний с нею дворец и мешают спать султану, а потому, оранжерея была немедленно же сломана. Сам чераганский дворец, поглотивший чудовищные суммы, не долго служил резиденцией Абдуль-Азиза: однажды под вечер, султан заметил, что на крыше дворца сидит сова. Этого было вполне достаточно, чтобы истолковали появление этой птицы как дурное предзнаменование для самого султана — дворец был тотчас же покинут и двор переехал в Дольма-багче. Впрочем, на этот раз действительно сова оказалась вещею птицею: предчувствие Абдуль-Азиза не обмануло его, и в этом самом чераганском дворце застигла его потом ужасная смерть.

Груды денег тратились также на содержание мечетей, и лишь низложение Абдуль-Азиза помешало осуществлению проекта постройки громаднейшей мечети на высотах близ Дольма~багче, стоимость которой определена была сметою в 800.000 турецких лир (около 6 миллионов рублей).

Немудрено, что, сопоставляя подобные траты государственных денег на неоправдываемые ничем надобности — с общим обнищанием, все классы турецкого общества, страдавшие от такого положения дел, не могли не испытывать чувства горького недовольства и с жадностью прислушивались к речам тех, кто сулил им возможность хотя какой-либо перемены. Таким настроением народа не замедлили воспользоваться люди, с своекорыстными целями добивавшиеся власти, как напр. пресловутый Мидхат-паша, Халиль-Шериф-паша, Дервиш-паша, Вели-паша, Риза-бей, 3ия-бей, Эмин-бей и др. Люди эти поняли, что одно лишь сословие улемов (мусульманских законников) обладает достаточным нравственным влиянием, чтобы помочь им эксплуатировать общее народное недовольство и извлечь из него, говоря именем всего народа, те результаты, к которым были направлены все усилия вышеназванных честолюбцев, прикрывавшихся соображениями якобы государственной пользы. К сделанным им в этом смысле предложениям улемы, представляющие из себя, так сказать, мусульманскую интеллигенцию, отнеслись сочувственно, будучи очень довольны предоставляемою им ролью спасителей отечества. Без опасения ошибиться можно сказать, что с самой осени 1875 года весь Стамбул представлял из себя один обширный заговор: совещания заговорщиков происходили в медресе (школах при мечетях), в кофейнях, даже в канцеляриях разных правительственных учреждений; заговор развивался на глазах самого правительства, и участвовавшие в нем не принимали почти никаких предосторожностей, как бы вполне уверенные в своей полной безнаказанности. Виня во всем и прежде всего самого султана, общий глас народа видел исход из невыносимого положения — в ограничении прав султанской власти.

Исходя из такого воззрения, участвовавшие в заговоре морские офицеры хотели воспользоваться посещением султана в только что прибывший в Босфор и построенный в Англии броненосный фрегат «Массудиэ», чтобы попытаться захватить Абдуль-Азиза в плен и заставить его подписать некоторые условия ограничивающие его власть. Предуведомленный кем-то заранее, султан уклонился от визита на броненосец, которым он перед тем так интересовался, и прибытия которого ждал с таким нетерпением. Попытка заговорщиков на этот раз не имела успеха.

Ухудшение финансового положения, в связи с продолжавшимися затруднениями в Герцоговине, могли только усилить волнение. Оно в особенности проявилось в феврале 1876 года, во время опасной болезни Абдуль-Азиза, когда все ожидали его смерти и надеялись на перемену к лучшему при его преемнике. Но султан выздоровел, и надежды всех были обмануты. Тогда-то партия «молодой Турции», руководительство которою переходило все более и более к Мидхату-папе, решила выступить более активным образом с своими требованиями об изменении веками сложившихся основ государственного устройства Турции путем дарования турецкому народу особой конституции.

В марте месяце был разослан государственным людям разных государств (за исключением России и Австрии) анонимный «манифест мусульманских патриотов», приписываемый Мидхату-паше, Халнль-Шерифу-папе и армянину Одиану-эфенди. Манифест этот, помеченный 9-м марта 1876 г., был послан Дизраэли — лорду Бнконсфильду, лорду Дерби, лорду Гренвилю, маршалу Мак-Магону, Тьеру, Гамбетте, князю Бисмарку и итальянскому министру иностранных дел Висконти-Веноста. В нем выражалось убеждение, что стоит лишь Турции облечься в европейский костюм, ограничить деспотическую власть султана, благодаря которой он сам был лишь игрушкою в руках придворных партий, созвать палату из представителей всех племен и исповеданий, и тогда не только превратится внутреннее неустройство оттоманского государства, но оно «без труда займет принадлежащее ему в Европе, по плодородности его почвы, видное место». Но манифест указывал также, что выработанная графом Андраши, по поручению европейских держав, нота о необходимости в Боснии реформ по отношению к местным христианам доведет мусульман до отчаяния, так как они никогда не смогут понять, чтобы Европа — этот очаг цивилизации. — могла требовать исключительных прав для одной только части турецкого населения и притом в ущерб остальным народам Турции. Все беды происходят исключительно «от системы управления и от деспотизма султана, — дело переменилось бы, если бы в Турции была палата народных представителей, что не только не противоречит правилам корана, но напротив, вполне с ними согласуется. Обрисовав жалкое состояние, в котором находится Турция, благодаря деспотическому правительству, манифест говорил, что существует лишь один выход из такого невыносимого положения: пусть европейские державы прикажут своим представителям в Константинополе войти в искреннее соглашение с людьми, составляющими ту энергическую, но в то же время умеренную партию, во главе которой стоит Мидхат-паша и многие другие, не столь известные, как этот последний, но столь же, как и он, просвещенные и мужественные, — и тогда все быстро переменится. Если державы не могут согласиться по этому поводу относительно коллективного действия, то поддержки со стороны одного вашего посла будет достаточно, чтобы дать нам ту нравственную опору, в которой мы нуждаемся. Быть может, нам удастся обойтись и без низложения нынешнего султана, обуздав лишь его безумный деспотизм. В таком случае у нас быстро были бы введены учреждения, способные уравновесить неограниченную власть султана, из которой он делает такое печальное упо-требление, и тогда для нашей страны настала бы пора спокойствия и возрождения».

Таким образом, восставая против вмешательства Европы во внутренние дела Турции вообще, мусульманские «патриоты» сами как будто упрашивали, чтобы иностранные представители в Константинополе помогли им расправиться с султаном.

Под влиянием улемов, пропаганда о необходимости государственного переворота нашла себе наиболее благоприятную почву между мусульманскою учащеюся молодежью, софтами, т. е. учениками духовных заведений (нечто в роде наших семинаристов), всегда отзывчивых в Турции на всякого рода агитацию, и которых убедили в том, что они призваны явиться спасителями отчизны. Сначала софты рассчитывали на открытую поддержку их со стороны турецкой армии. Когда в апреле месяце 1876 года они к прискорбию своему убедились, что на войска им надеяться нечего, тогда они решили совершенно устранить военный элемент, а вооружиться самим, чтобы произвести революцию исключительно во имя социальных начал. Тогда-то произошли массовые покупки софтами оружия на всех константинопольских базарах, так напугавшие жителей европейского квартала Константинополя — Перы. Деньги софтам на покупку оружия были доставлены членом английского парламента, решительным туркофилом, восхищавшимся неистовствами башибузуков в Болгарии — Джонсоном (Butler Johnson). Из Лондона же были, как говорят, присланы на пароходе одной англо-греческой компании ружья и револьверы, розданные приверженцам Мидхата.

Движение, созданное «молодою Турциею» и партией мусульман-фанатиков и направленное к ограничению деспотизма султана, обратилось прежде всего против великого визира, Махмуд-Недима-паши. Его упрекали в излишней уступчивости пред Европой, навязавшей свои условия умиротворения мятежных подданных султана в Герцеговине. Уступки христианам глубоко оскорбляли самолюбие турок и без того уже негодовавших на то, что им не позволили расправиться с Сербией и Черногорией. Махмуд-паша, при своем гордом характере, не хотел видеть опасности и, в виду общности его интересов с султанскими, был уверен, что Абдуль-Азиз его не выдаст.

Но число недовольных увеличивалось, мусульманский фанатизм разгорался все более и более, а политические противники Махмуда раздували пламя и возбуждали софт, выставляя их истинными патриотами.

Новую пищу мусульманскому фанатизму дало происшедшее в то время злодеяние — убийство французского и германского консулов. Оно произошло при обстоятельствах, несколько напоминающих трагическую смерть Грибоедова в Тегеране.

В деревне Богданца, близ Солуни, люди, посланные одним из местных богачей, Эмин-беем, похитили 21-го апреля девятнадцатилетнюю болгарскую девушку, Стефану, когда она брала воду у источника. Похищенная красавица, стройная брюнетка, провела в гареме Эмин-бея три дня, и ее уговорили принять ислам. Так как по правилам, установленным в Турции для желающих переменить религию, необходимо, чтобы вероотступник сделал лично заявление местным властям о своем переходе в мусульманство, то и Стефана — для исполнения этой формальности — была привезена, уже одетая в турецкий костюм и в сопровождении негритянок, на железнодорожную станцию Карасули, чтобы с первым же поездом отправиться в Солунь. Тут с ней повстречалась ее мать, начавшая уговаривать дочь не отступать от родной религии. Стефана упорствовала — мать не отставала от нее и с тем же поездом отправилась в Солунь. Там на станции была масса народу, так как это было 6-го апреля — столь популярный у греков праздник св. Георгия. Плачущая мать Стефаны обратилась к собравшимся тут христианам, рассказала им историю ее дочери и умоляла спасти от турок. Христиане напали тогда на провожатых Стефаны; за последних заступились бывшие на станции мусульмане, произошла общая свалка; но так как христиане были многочисленнее, то они отбили девушку, сорвали с нее яшмак (вуаль) и ферадже (верхнюю одежду турецких женщин), и в карете американского консула, Хаджи Лазаро, случайно тут бывшей, отвезли ее в американское консульство.

В тот же день, для совещания по поводу происшествия на железнодорожной станции, старший имам (священник) созвал в мечети сходку, на которой среди неистовых воплей фанатиков было решено завладеть отбитою девушкою. На следующий день, 24-го апреля, депутация мусульман явилась к солунскому генерал-губернатору с требованием возвратить им Стефану. Генерал-губернатор, Мехмед-Реефет-паша, тотчас же послал одного из своих чиновников в американское консульство, но там ответили, что девушки уже более нет в консульстве. Тем временем в мечети Саатли-Джами происходила вторая сходка, которая решила, что всем мусульманам надлежит вооружиться. Глашатаи были посланы по городу и призывали по всем улицам народ вооружиться чем попало; муэззин с минарета также не переставал распалять толпу. Вооружившиеся мусульмане, по преимуществу торговцы, заперев свои лавки, устремились к конаку (губернаторский дом) и с громкими криками требовали выдачи девушки. При продолжающейся растерянности местных властей, толпа росла ежеминутно и затем снова собралась на совещание в мечети Саатли. Проходившие в то время случайно мимо германский консул, Аббот, и французский, Мулен, втащены были фанатиками в мечеть и заперты там в комнатки. Осведомившись об аресте консулов, генерал-губернатор тотчас же прибыл в мечеть, извинился перед консулами за их заключение и просил их употребить все влияние к тому, чтобы добиться скорейшей выдачи Стефаны. Аббот послал письмо в желаемом смысле к своему брату, а в виду нетерпения толпы — отправил ему вскоре затем и второе письмо.

Все, однако, было напрасно. Бесновавшиеся фанатики взломали двери и окна комнатки, где находились консулы вместе с генерал-губернатором, начальником полиции и членами меджлиса (управительного совета), и ринувшись, как дикие звери, на несчастных, безоружных консулов, умертвили их самым жестоким образом. Французскому консулу было нанесено шестнадцать ран в различных местах тела, — германский был искрошен до того, что его невозможно было потом распознать. Эта злодейская бойня произошла на глазах у всех городских властей Солуни, выказавшиих при этом самую преступную слабость, и ни одна мужественная рука не поднялась на защиту несчастных жертв.

Видя, что Стефаны все нет, остервенившиеся мусульмане густою толпою двинулись, со знаменами впереди, к американскому консульству, с твердым намерением перерезать всех в нем живущих. Но в это время кавас английского генерального консульства открыл убежище Стефаны, где она скрывалась по уходе от Хаджи-Лазаро, и привел ее к шедшей к американскому консульству толпе фанатиков, что и предотвратило дальнейшие убийства.

Известие об этом злодействе произвело панику в Пере, где стали опасаться как бы стамбульские фанатики не захотели последовать примеру, поданному их солунскими собратьями: и действительно, среди улемов и софт заметно было скорее сочувственное отношение к образу действий солунских убийц; софты считали это убийство справедливым возмездием за оскорбление мусульманской религии, выразившееся в похищении новообращенной.

Германия и Франция потребовали немедленного удовлетворения и примерного наказания виновных. Вместе с турецкою следственною комиссией в Солунь были отправлены чрезвычайные комиссары — германский Жиллет и французский Робер. Хорошее впечатление на ход следствия было произведено сосредоточением на солунском рейде иностранных военных судов. Шесть главных, по предположению, убийц были повешены в мае месяце на самой набережной. Некоторые, однако, утверждают, что казненные никакого участия в убийстве не принимали, а что это были обыкновенные преступники албанцы и цыгане, сидевшие тою порою в местной тюрьме и потому попавшиеся под руку. Генерал-губернатор был приговорен к годичному заключению в тюрьме, трое из высших офицеров — к разжалованию, притом жандармский полковник Селим-бей к 15-летнему заключению в крепости на острове Родосе, где он и умер; комендант солунской крепости и командир бывшего на рейде военного судна — к тюремному заключению, первый на 10, а второй на 5 лет, и один из мусульманских членов меджлиса — к заключению па несколько лет в тюрьму, где он и умер. Лишь в конце июля месяца, и то после угроз послов французского и германского, Порта согласилась исполнить остальные требования их правительств, а именно особою нотою к обоим послам Порта обязалась не назначать более никуда Мехмед-Реефета-пашу и привести в исполнение в солунской крепости обряд разжалования над офицерами, признанными виновными. В то же время банкир Зарифа дал Порте деньги, необходимые на уплату вознаграждения вдовам убитых: г-же Мулен, как имевшей детей, 600,000 франков, и г-же Аббот — 400.000 франков, Два векселя на эти суммы были выданы графу Бургоэну и баропу Вертеру.

Невольная виновница убийства консулов, Стефана, была отправлена генерал-губернатором в Константинополь, во вселенскую патриархию для допроса (истинтака), действительно ли она желает сделаться мусульманкой. Однако патриархия, напуганная всем уже происшедшим из-за Стефаны, без всяких разго-воров, как говорят некоторые, — не будучи в состоянии преодолеть упорства Стефаны, — отдала ее похитителю, Эмин-бею, с которым она и живет в настоящее время в Малой Азии.

Происходившее в конце апреля 1876 года в Стамбуле волнение усилилось под влиянием писем с театра войны, полученных софтами из уроженцев Боснии и Герцеговины: письма эти повествовали о неудачах турецких войск, о бедствиях, претерпеваемых тамошними мусульманами. Шумными толпами стали софты собираться в оградах мечетей Сулейманиэ, Бая-зидиэ и в особенности Мехмедиэ и требовали, чтобы их отправили против инсургентов. Вожаки их совещались тем вре-менем с одним из пользовавшихся тогда популярностью имамов — Хайрулла-эфенди и с эмиссарами Мидхата и Халиль-Шерифа пашей, насчет реформ, которые были бы необходимы. Но, несмотря на то, что все было подготовлено к открытому восстанию, день, в который оно должно было вспыхнуть, не был назначен.

Случайное обстоятельство ускорило взрыв.

Улемы уже давно были недовольны своим главою Шейх-уль-исламом. Его упрекали в жадности и в разных незаконных действиях: особенное же неудовольствие сословия законников было вызвано, когда, в видах государственной экономии, он изменил прежний закон о пенсиях улемов, причем вместо прежнего 15-летнего срока выслуги на пенсию был установлен срок двадцатилетний; равным образом и довольствие натурою (паек), отпускаемое ходжам (учителям), было также сокращено на половину. Ходжа училища при мечети Мехмедиэ был первым, к которому пришлось применить новый пенсионный устав. В знак протеста, ходжа опрокинул свой складной столик, что по значению своему одинаково с опрокидыванием в прежнее время янычарских котлов, как знак недовольства правительством. За ходжей вышли из училища (медресе) сначала лишь собственные его ученики в количестве 250 человек. Весть о происшествии быстро распространилась по Стамбулу, и в результате оказалось прекращение лекций во всех медресе, К первоначально вышедшим на улицу софтам присоединились ходжи и софты других мечетей, и менее чем в час времени на площади Баязида собралось до 5.000 человек, сбежавшихся в полной уверенности, что настал день для давно ожидаемой сходки, на которой народ должен был высказать свою волю. Пользуясь удобным случаем, толпа разбила всю движимость в доме шейх-уль-ислама; сам шейх-уль-ислам, Хасан-эфенди, поспешил скрыться из своего дома, а настоящие главы заговора все еще не знали ничего о происходившем.

Проезжавший в это время в военное министерство сераскир (военный министр) подъехал к толпе и вошел с нею в переговоры. Шейх Махмуд-эфенди, от имени всего сборища, высказал ему, что софты и ходжи не доверяют более шейх-уль-исламу и великому визирю — изменникам стране и религии, и желают, чтобы их воля была передана султану. Сераскир подозвал к себе случайно бывшего в военном министерстве султанского адъютанта и повторил ему — для сообщения султану — заявления толпы.

После этого софты удалились в мечеть Ахмедиэ, где и начали открыто совещаться как о цели, которую следует теперь иметь в виду, так и о средствах, как ее достигнуть. Уже слышались голоса о необходимости низложения султана, как получено было известие о готовности правительства сменить шейх-уль-ислама.

Софты рассеялись по городу, и тогда лишь начали свои совещания истинные вожаки движения. Улемы прямо заявили, что не хотят конституции и желают лишь обеспечения преимуществ за мусульманами, избавления от европейской опеки, а также чтобы, во-первых, были объявлены совершенно уничтоженными все те не-разумные уступки, которые были сделаны христианам со времени тюльханейского хатти-шерифа и, во-вторых, чтобы весь административный строй Турции был преобразован в старом строгомусульманском духе. Предводители партии решили не довольствоватъся одною сменою великого визиря, а низложить самого султана; для назначения же ему преемника вернуться к прежнему выборному началу, избрав халифом того из принцев Османова рода, который для управления государством примет систему, основанную исключительно на принципах ислама.

Не взирая на разгоравшееся пламя народного недовольства, Махмуд-Недим-паша, вместо мер энергичных, которые одни могли спасти его и султана, продолжал действовать весьма вяло и нерешительно, как бы заранее отдаваясь на произвол грядущей волне событий. С другой стороны, по-видимому, он сознавал, что не мог рассчитывать ни на кого: все обстоятельства слагались против великого визиря и облегчали задачу его политических врагов.

После солунской катастрофы, паника в Пере все усиливалась. Иностранные подданные подали своим послам прошения о принятии мер к их защите. Они указывали, что не только их имущество, но и жизнь в опасности, так как мусульманская чернь опустошила уже все оружейные лавки, покупая себе оружие, и делается все враждебнее по отношению к христианам, положение которых тем более опасно, что турецкие войска далеко не надежны. Затем приводились следующие факты: софты в брожении; мусульмане, приписывают упадок Турции европейскому влиянию и тому, что сами мусульмане забыли коран; софты, по слухам, имеют намерение сжечь Перу, чтобы, пользуясь замешательством, вырезать христиан, доведших турок до нищеты. В виду этого и христиане, в свою очередь, вооружаются. Турки и христиане стоят друг против друга, как два военных лагеря, и малейшая искра может вызвать страшный взрыв народных страстей и ужасные убийства.

Множество семейств, действительно, уехало тогда из Константинополя. Пароходы, отправлявшиеся в Россию, в Грецию, во Францию, каждый день были переполнены бегущими; более отважные оставались, но отсылали за границу свои капиталы и драгоценные вещи.

Под давлением иностранных послов, великий визирь воспретил дальнейшую продажу оружия, велел на ночь разводить мосты на Золотом Роге и полиции быть особенно бдительною в христианских кварталах. В то же время он распорядился, чтобы по ночам у стамбульского берега Золотого Рога не было ни каиков, ни вообще каких-либо перевозочных судов. Таким образом софты были на ночь совершенно отрезаны от христианских кварталов Перы и Галаты, так как, в случае желания их двинуться туда во что бы то ни стало, им оставался лишь сухопутный, кружный путь чрез Кяат-Хане (европейских Сладкие-Воды), протяжением в несколько верст, чрез что власти имели возможность своевременно перехватить наступление толпы фанатиков.

28-го апреля было многочисленное собрание софт в мечети Фитхиэ: туда отправился министр полиции, чтобы осведомиться о причинах волнения. Ему ответили, что они изыскивают средство спасти отечество, для чего прежде всего необходимо сменить великого визиря. Затем двести человек из софт отправились к Ильдыз-Киоску. Султан завидел их и послал спросить, чего они хотят. Софты отвечали, что просить позволения и средств отправиться драться против мятежников и в то же время подать просьбу о необходимости увольнения шейх-уль-ислама и великого визиря, своею уступчивостью иностранцам ведущих государство к погибели. Абдуль-Азиз велел тогда софтам прислать к нему своих начальников. «Мы все начальники», — был их ответ, и никто не пошел во дворец.