Убийца (Шеллер-Михайлов) — ДО

ТОМЪ ДЕВЯТЫЙ.

Приложеніе къ журналу «Нива» на 1905 г.

С.-ПЕТЕРБУРГЪ.

Изданіе А. Ф. МАРКСА.

1905.

УБІЙЦА.

I.

Въ окружномъ судѣ слушалось дѣло объ убійствѣ. Подсудимой являлась падшая женщина, жертвой была честная дѣвушка; тотъ, изъ-за кого произошла драма, былъ простымъ работникомъ. Поводомъ къ убійству послужила ревность, какъ объясняли прокуроръ и адвокатъ.

Ничто въ этомъ дѣлѣ не могло особенно заинтересовать кого бы то ни было. Драма была будничная, дѣйствующія лица самыя заурядныя, обстановка сѣренькая и даже нельзя было ждать блестящихъ рѣчей, такъ какъ обвинителю не приходилось пускаться въ какія-нибудь хитросплетенія для доказательствъ и безъ того несомнѣнныхъ и никѣмъ не отрицаемыхъ фактовъ, а защитникъ, защищавшій преступницу по назначенію, едва ли могъ воодушевиться чѣмъ бы то ни было въ этомъ заурядномъ дѣлѣ. Вслѣдствіе всего этого нечего было думать вообще о стеченіи публики въ судъ, къ тому же дѣло разбиралось весною, когда городъ уже начиналъ пустѣть, и когда перспектива просидѣть въ .знойный день въ душной залѣ не могла улыбаться никому. Чего нужно было ожидать, то и сдѣлалось: зала суда была почти пуста, когда я вошелъ въ нее и усѣлся у стѣнки въ мѣстахъ, отведенныхъ для публики. Самъ я пошелъ слушать это дѣло только потому, что всѣ дѣйствующія лица этой драмы были мнѣ довольно хорошо знакомы: я встрѣчалъ ихъ изо дня въ день, зналъ нѣсколько ихъ внутреннюю жизнь, даже чуть не сдѣлался свидѣтелемъ кровавой развязки этой жизни. Не будь этого обстоятельства, я тоже, конечно, не пошелъ бы въ судъ слушать, какъ и въ чемъ будутъ обвинять какую-то Марью Иванову, когда на дворѣ блещетъ солнце, когда въ воздухѣ чирикаютъ и поютъ птицы, когда окрестности столицы одѣваются первою зеленью, когда все манить и зоветъ туда, на лоно природы. Счастливъ тотъ, кто можетъ въ свѣтлые дни пробужденія природы уйти отъ душнаго города и вздохнуть полною грудью среди полей и лѣсовъ. Только тамъ можно набраться новыхъ силъ, поздоровѣть, укрѣпить нервы, расшатанные городской жизнью. Но сколькихъ людей лишаетъ этого блага горькая нужда, сколькимъ людямъ приходится изнывать среди губительной городской атмосферы, гдѣ бьются бѣдняки изъ-за куска насущнаго хлѣба! И въ какія трущобы забрасываетъ ихъ иногда судьба: подвальные углы, фабричныя зданія, ночлежные дома, жалкія мастерскія, все это иногда смотритъ хуже иного тюремнаго помѣщенія, а люди, пользующіеся всѣми гражданскими правами и не пользующіеся только матеріальнымъ достаткомъ, должны волей-неволей ютиться здѣсь, не смѣють выйти отсюда, когда тамъ, далеко, все живетъ и цвѣтетъ жизнью весны…

Судъ идетъ! — Гулко раздалось въ пустынной залѣ.

Я вздрогнулъ отъ этого громкаго возгласа и очнулся отъ скорбныхъ думъ, навѣянныхъ воспоминаніями о природѣ, о веснѣ, о праздникѣ жизни.

II.

Года три-четыре тому назадъ на заводъ, гдѣ я служилъ въ конторѣ, поступилъ новый рабочій Осипъ Ивановъ Петровъ. Это былъ молодой парень, коренастый, средняго роста, свѣтлорусый, голубоглазый, бѣлозубый, кровь съ молокомъ. Сразу было видно, что это дитя деревни, а не вскормленникъ города. Рабочіе, дающіе мѣткія прозвища другъ другу, сразу прозвали его въ шутку «увальнемъ». Дѣйствительно, это былъ увалень. Онъ не былъ лѣнивъ, работалъ хорошо, благодаря своей здоровой молодой силѣ, смѣтливости и трезвости, но во всемъ его существѣ, въ его развалистой походкѣ, въ равнодушномъ выраженіи его красиваго лица сказывались какая-то безпечность, распущенность, разгильдяйство. Если бы онъ былъ богачомъ, онъ навѣрное сдѣлался бы Обломовымъ. Окончивъ въ будни работу, онъ лѣнивой развалистой походкой шелъ домой отдыхать; въ праздники онъ, подобно другимъ рабочимъ, садился около своего дома, грѣлся на солнцѣ, лѣниво смотрѣлъ въ пространство безучастными голубыми, какъ безоблачное небо, глазами и перекидывался съ молодежью короткими фразами, точно въ полуснѣ. Взрослые не особенно льнули къ нему въ минуты этого праздничнаго бездѣлья, и только дѣти и собаки ластились къ нему, инстинктивно угадывая въ немъ простую, добрую душу. Ему лѣнь было даже кутить съ товарищами или ловеласничать, какъ кутила и ловеласничала остальная заводская молодежь. Можетъ-быть, именно ради этого рабочіе и работницы старались въ первое время послѣ его поступленія на заводъ втянуть его въ свою компанію. Онъ какъ бы мозолилъ имъ глаза, живя не такъ, какъ жили всѣ мѣстные заводскіе фабричные. Измученные тяжелою работою, подавленные вѣчными денежными затрудненіями, они или ставили ребромъ послѣднюю копейку, или пробавлялись дешевымъ развратцомъ. Когда живется невыносимо тяжело, является потребность забыться, одурѣть, уснуть. Рабочіе приставали къ Петрову:

— Да чего ты киснешь? Пойдемъ въ трактиръ, выпьемъ, сыграемъ на бильярдѣ.

Онъ лѣниво отзывался;

— Чего пристали? Чего я не видалъ въ трактирѣ?

Они тормошили его, надоѣдали ему, и онъ, наконецъ, чтобы отвязаться отъ нихъ, шелъ иногда съ ними въ разные притоны ихъ кутежей. Здѣсь его поили, старались расшевелить. Онъ неохотно пилъ и не оживлялся. И водка, и пиво дѣйствовали на него одинаково — клонили ко сну. Выпивъ немного, онъ потягивался и зѣвалъ.

— Спать пора! — говорилъ онъ и лѣниво уходилъ домой.

— Ахъ, ты, Илья Муромецъ — подшучивали надъ нимъ. — Сколько лѣтъ осталось тебѣ еще спать на печи?

Работницы, бойкія, шустрыя, испытавшія всѣ сладости гульбы, въ теченіе нѣкотораго времени увивались около него. Красавцемъ онъ не былъ, но кудреватый, здоровый, сильный, онъ нравился не одной изъ нихъ. Онѣ старались обольстить его нехитрымъ кокетствомъ.

— Ты бы хоть на гармоникѣ поигралъ, насъ потѣшилъ, — говорили онѣ ему, подталкивая его локтями въ бокъ.

— Ну васъ и съ гармоникой, — отвѣчалъ онъ.

— Да ты дѣвокъ боишься, что ли? — спрашивали онѣ насмѣшливо.

— Чего ихъ бояться, — говорилъ онъ, зѣвая.

Онѣ не отставали отъ него.

— Не боишься, такъ и води компанію съ нами?

— Мало у васъ, что ли, балясниковъ?

— Тебя недостаетъ!

— Ну, васъ отвяжетесь!

— Вотъ вѣдь какой! Только отъ него и слышишь что: «отвяжитесь!» — смѣялась одна изъ нихъ, дочь машиниста, Дарья Павлова. — Ему и горя мало, что по немъ дѣвки сохнуть.

Она еще была почти ребенкомъ, но принимала видъ взрослой, какъ это часто бываетъ съ дѣвушками, выросшими безъ матери и рано начавшими играть въ домѣ роль хозяйки.

— Это кто же сохнетъ, не ты ли? — спрашивалъ Петровъ у Дарьи, благодушно глядя на ея краснощекое, задорное полудѣтское личико.

— Такъ оно и есть! — вызывающимъ тономъ говорила она, стараясь подражать взрослымъ дѣвкамъ. — Я на тебя и вниманія-то не обращаю, а не то что сохнуть по тебѣ.

— Ну, и не приставай! отвѣчалъ онъ. — Тебѣ еще съ дѣвочками въ горѣлки играть, а не къ парнямъ приставать!

— Увалень — увалень и есть!

И, вздернувъ курносенькое лицо, она отходила сердито прочь. Молодые работники смѣялись:

— Да брось ты его, Дарья Андреевна, наплюй на него.

— Чего мнѣ его бросать, коли я съ нимъ и не связывалась, — отвѣчала она задорно.

— Не связывалась, такъ и не лѣзь къ нему, нѣшто другихъ парней нѣтъ?

— Да развѣ онъ парень? Онъ не то баба, не то старовѣръ, — съ разбитнымъ смѣхомъ говорила она.

За ней ухаживали всѣ молодые рабочіе, несмотря на то, что она была еще чуть не дѣвочкой: ей шелъ шестнадцатый годъ. Ея задорное личико казалось всѣмъ очень красивымъ; ея бойкость и шутливость привлекали всѣхъ. Впрочемъ, привлекало еще болѣе то обстоятельство, что она была вполнѣ нравственна, не позволяла вольностей и была небезвыгодною невѣстой. Однихъ нарядовъ у нея было столько, что на нѣсколько лѣтъ могло бы хватить. Ея вдовый отецъ изъ старыхъ солдатъ добрался до званія машиниста и получалъ хорошій окладъ. Онъ очень любилъ свою единственную дочь, сильно поблажалъ ей, хотя и слѣдилъ очень строго за тѣмъ, чтобы дѣвка не баловалась. Впрочемъ, онъ зналъ ея нравъ и не боялся за нее: языкомъ она болтать позволитъ, а рукамъ волю не позволитъ дать, сумѣетъ оборвать каждаго озорника.

Ея приставанья къ Осипу Петрову продолжались не долго: пока онъ былъ вновѣ на заводѣ — онъ заинтересовалъ ее, избалованную любезностями рабочихъ, своимъ равнодушіемъ къ ней и къ другимъ дѣвкамъ. Но мѣсяцевъ шесть спустя, она уже «позабыла о немъ и думать», оставила его въ покоѣ и только иногда, когда ей напоминали случайно о немъ; спрашивала про него съ презрѣніемъ и напускнымъ равнодушіемъ:

— Это старовѣръ-то?

Или:

— Баба-то наша!

Самъ Осипъ Петровъ не думалъ о ней вовсе, ни прежде, ни послѣ.

III.

Жилъ Осипъ Петровъ одиноко. Онъ нанималъ отдѣльное помѣщеніе, состоявшее изъ одной небольшой кухни съ сѣнцами. Нанялъ онъ именно такое помѣщеніе, потому что не любилъ шума, безпокойства, общества. При поступленіи на заводъ, онъ прожилъ съ годъ съ товарищами, занимая уголъ въ общей комнатѣ. Этотъ годъ ему показался за десять лѣтъ, такъ какъ въ углу не было никогда покоя. Какъ только явилась у него возможность приплачивать два рубля лишнихъ въ мѣсяцъ за отдѣльное помѣщеніе, такъ тотчасъ же онъ и занялъ эту кухню.

Въ его кухнѣ были двѣ скамьи, одинъ столъ, пара табуретовъ, кровать, немного посуды, самоваръ, нѣсколько засаленныхъ брошюръ, изданныхъ для народа. Все это содержалось въ безпорядкѣ, такъ какъ Петрову было лѣнь прибрать все это сколько-нибудь порядочно. Тѣмъ не менѣе, онъ чувствовалъ себя здѣсь хорошо, какъ никогда. Тишина, спокойствіе, свобода, возможность растянуться въ одной рубахѣ съ босыми ногами на кровати, въ сотый разъ перечитывать какую-нибудь сказку объ Иванѣ-царевичѣ или житіе преподобнаго Ѳеодосія, все это манило его сюда. Иногда, лежа здѣсь, онъ читалъ по цѣлымъ часамъ при свѣтѣ коптящей лампы или свѣчи, вставленной въ горлышко бутылки; иногда онъ садился у окна и, запустивъ въ курчавые густые волосы пальцы, смотрѣлъ задумчиво на Неву, по которой тянулись барки, сновали пароходы, мелькали ялики; иногда онъ начиналъ тихо напѣвать заунывную, однообразную, какъ завываніе вѣтра, пѣсню, и если бы въ эти минуты подстеречь его, то можно было бы вполнѣ убѣдиться, что онъ глубоко тоскуетъ.

Тосковать было о чемъ.

Онъ вспоминалъ, какъ онъ, круглый сирота, безродный ребенокъ, росъ въ деревнѣ, служа подпаскомъ; просторъ луговъ, ароматные лѣса, пѣніе птицъ, цѣлые дни, проведенные на свободѣ вдали отъ людей, привязанность къ ввѣреннымъ его надзору животнымъ, — все это было такъ дорого ему, что онъ готовъ бы былъ жить вѣчно этою жизнью; но судьба распорядилась иначе, выбила его изъ колеи, толкнула юношею, чуть не ребенкомъ, на заработки — сначала въ провинціальный городъ, потомъ въ столицу. Въ столицѣ онъ не мало погранилъ мостовую, ища занятій, находя ихъ на время и снова теряя, чуть не подохъ съ голоду и только случайно нашелъ болѣе постоянное мѣсто на заводѣ. Хуже ничего онъ не могъ бы найти для себя: заводская работа среди душной, вонючей, тяжелой атмосферы, вѣчная сутолока среди рабочихъ, неумолчный шумъ колесъ и паровиковъ, все это было какъ разъ именно тѣмъ, что трудно было вынести ему, къ чему онъ, по своей натурѣ, но своимъ вкусамъ, никакъ не могъ привыкнуть и приспособиться.

— Уйду, уйду, только бы денегъ раздобыть, а то уйду, — говорилъ онъ про себя и среди товарищей.

Товарищи смѣялись.

— Жди, когда раздобудешь денегъ: послѣ дождика, въ четвергъ.

Они никогда не могли раздобыть денегъ и едва сводили концы съ концами.

— Да ужъ раздобуду, — утверждалъ онъ, вѣря въ силу своего характера.

— Въ лавку-то долженъ? — спрашивали товарищи.

— Долженъ, такъ что же? Въ субботу уплачу! — отвѣчалъ онъ.

— А полушубокъ къ зимѣ нужно будетъ справить? — соображали они.

— Ну?

— Ну, и влѣзешь опять въ долги. Наше дѣло извѣстное: есть одежонка на плечахъ, да сапоги на ногахъ — сводишь концы съ концами; понадобилось купить одежду или caпоги — залѣзъ опять въ долгъ по уши.

Онъ смущался. Точно, безъ полушубка нельзя обойтись. А сдѣлаешь полушубокъ — въ долгъ влѣзешь. Сапоги тоже не вѣчны.

Онъ задумывался, начиналъ разсчитывать, соображать, можно ли какимъ-нибудь способомъ раздобыть денегъ? Конечно, сразу нельзя, но въ два, въ три года можно, если не кутить, не бросать денегъ на пустяки. Силы воздерживаться отъ искушеній у него хватитъ. Вонъ хватило же силы читать самоучкой выучиться. Онъ что захочетъ, то сдѣлаетъ. Стоитъ только отъ водки, отъ бабъ подальше держаться. Ему не много и денегъ надо: только хватило бы добраться до родной деревни, да имѣть хоть десятокъ рублей въ запасѣ, чтобы перебиться до пріисканія тамъ мѣста. Какого мѣста? Батракомъ быть, пастухомъ, косцомъ, возчикомъ, все равно, только бы не здѣсь на заводѣ жить. Тутъ отъ одного шума и визга съ ума сойдешь, не говоря ни о чемъ другомъ.

Порой тоска доходила у него до того, что въ головѣ начинала созрѣвать отчаянная мысль.

— Брошу все вотъ и пойду побираться Христовымъ именемъ. Денегъ здѣсь, видно, и точно не раздобудешь. И съ чего не сбѣжать? Вонъ святые бѣжали, когда невмоготу приходилось. Преподобнаго Ѳеодосія въ цѣпи заковывали, а онъ — возьметъ и сбѣжитъ…

Онъ задумывался о преподобномъ Ѳеодосіи.

— Пещеру выкопалъ. Хорошо! Кругомъ лѣсъ, птицы поютъ, рѣка плещется, ни одной души нѣтъ около, а тутъ пещера.. Не захотѣлъ на одномъ мѣстѣ жить, пошелъ въ другое, Божій-то міръ великъ…

И онъ начиналъ мечтать о долѣ нищаго-странника, о долѣ бродяги, какъ о какомъ-то великомъ счастіи. Вотъ онъ идетъ по дорогѣ одинъ-одинешенекъ, кругомъ ширь и просторъ, поля смѣняются лѣсами, гдѣ-то вдали, между крутыми песчаными берегами, сверкаетъ, какъ сталь, рѣка, змѣей извиваясь въ зеленыхъ тростникахъ, въ сторонѣ виднѣются деревни, церковь, монастырь, день клонится къ концу, и пора подумать о ночлегѣ. Что-жъ, если не хочется ночевать въ лѣсу, подъ его живымъ зеленымъ навѣсомъ, можно свернуть туда, въ деревню или монастырь, люди всегда дадутъ уголъ, предложатъ ломоть хлѣба. Для нищаго, для странника, для бездомнаго у нихъ всегда найдется и уголъ, и хлѣбъ. Много ли и нужно человѣку?

Все сильнѣе и сильнѣе начинала манить его эта жизнь.

Книга о разныхъ странахъ и похожденіяхъ по далекимъ землямъ, человѣкъ, побывавшій гдѣ-нибудь въ далекихъ краяхъ, сообщенія странниковъ о святыхъ земляхъ или розсказни отставного солдата о походахъ, — все это такъ увлекало его, что онъ былъ готовъ забыть о снѣ, о своей кухнѣ, готовъ былъ идти въ трактиръ, въ гости, лишь бы узнать что-нибудь новое о томъ, какъ и гдѣ живутъ люди. Положивъ локти на столъ, опустивъ на ладони курчавую голову, онъ застывалъ въ, нѣмомъ восторгѣ, слушая бывалаго собесѣдника.

Такимъ бывалымъ собесѣдникомъ оказался машинистъ Андрей Петровъ Павловъ, отецъ Дарьи. Павловъ былъ изъ солдатъ, помнилъ севастопольскую войну, бывалъ въ походахъ. Говорить о походахъ онъ очень любилъ. Съ молодымъ рабочимъ сѣдой, степенный старикъ сошелся не сразу, такъ какъ держался отъ простыхъ рабочихъ немного въ сторонѣ, какъ начальство. На Осипа Петрова онъ обратилъ вниманіе, какъ на хорошую рабочую силу: не пьющій, сильный, исполнительный, смышленый, Осинъ сразу выдвинулся впередъ въ глазахъ машиниста. Правда, Осипъ работалъ не спѣша, повидимому, даже съ лѣнцой, но зато былъ точенъ, какъ машина. Между нимъ и машинистомъ довольно долгое время были одни дѣловые разговоры, при чемъ машинистъ держалъ себя благосклонно и покровительственно съ молодымъ рабочимъ, какъ съ фаворитомъ. Потомъ, какъ-то случайно машинистъ узналъ, что Осипъ все думаетъ уйти въ деревню.

— Легко сказать: уйти! — замѣтилъ онъ наставительно. — А гдѣ деньги! Я вонъ сколько лѣтъ протрубилъ здѣсь, а все вырваться не могу. На хотѣнье нужно и умѣнье.

— А развѣ вы, Андрей Петровичъ, тоже въ деревню хотите ѣхать? — съ удивленіемъ спросилъ Осипъ.

Петрову всѣ рабочіе говорили «вы» — фамильярностей онъ не терпѣлъ.

— Какъ не хотѣть! Рыба всегда въ воду смотритъ. Вотъ у меня дочь невѣстится; не здѣсь же ее выдавать замужъ за заводскихъ озорниковъ. Она при мнѣ и живетъ-то здѣсь только послѣ смерти матери. Пріѣхала та съ нею на побывку да и померла. Ну, и жаль было дѣвчонку отъ себя отпустить. А то ей здѣсь не мѣсто. Росла въ деревнѣ, тамъ и замужъ выдамъ. Да и самому пора на покой.

Помолчавъ; онъ замѣтилъ:

— Тоже отломалъ на своемъ вѣку походовъ на царской службѣ.

— А вы и въ походахъ бывали? — полюбопытствовалъ Осипъ?

— Вездѣ бывалъ! — отвѣчалъ машинистъ.

— Страсть я люблю слушать о походахъ! — сказалъ Осипъ, и даже глаза у него заблестѣли.

Старикъ усмѣхнулся.

— Приходи вотъ когда-нибудь, потолкуемъ, — снисходительно сказалъ онъ. — Ты парень ничего!

Это была большая честь, которой не удостоивался никто изъ простыхъ рабочихъ. Павловъ не долюбливалъ ихъ и называлъ «безпардонной командой». Въ немъ сидѣла солдатская закваска, видящая все спасеніе въ дисциплинѣ и чинопочитаніи.

Осипъ, соблазненный приглашеніемъ его, не вдругъ рѣшился зайти къ нему и, рѣшившись на это, прифрантился, какъ могъ, даже смазалъ какимъ-то масломъ свои русыя кудри. Старикъ жилъ зажиточно, степенно, солидно, какъ имѣющій деньгу мѣщанинъ. На столахъ были положены цвѣтныя скатерти, въ переднихъ углахъ были кіоты съ образами и теплились лампады, на окнахъ стояли горшки съ бальзаминами и геранями, на полу лежали бѣлые половики. Дочь Павлова, увидавъ Осипа, немного удивилась его приходу и грубовато спросила его:

— Тятьку нужно?

— Къ нимъ, — въ смущеніи отвѣтилъ Осипъ.

— За какимъ дѣломъ?

— Никакихъ дѣдовъ нѣтъ… а какъ они сказали: «заходи», такъ вотъ я и пришелъ…

Встрѣчая Дашу на улицѣ въ кругу работницъ, Осипъ относился къ ней, какъ и къ другимъ дѣвушкамъ, просто и фамильярно, теперь онъ смутился передъ ней, точно передъ барышней. Она не успѣла ничего отвѣтить ему, какъ вышелъ изъ другой комнаты отецъ. Увидавъ Осипа, онъ кивнуть ему головой и видимо былъ польщенъ тѣмъ, что Осипъ смотрѣлъ робко и стѣснялся.

— Ну, здравствуй! Что скажешь? — началъ хозяинъ.

— Я, Андрей Петровичъ, къ вамъ, потому… такъ какъ вы сказали: «заходи», — началъ Осипъ, вертя въ рукахъ фуражку.

— Ничего, ничего, садись, гостемъ будешь, — милостиво сказалъ старикъ.

— А я, тятька, къ подругами, пойду, — проговорила Даша. — Нечего мнѣ тутъ киснуть.

— Иди, не балуй только, смотри! — наставительно замѣтилъ отецъ. — Да не засиживайся!

Часа три просидѣлъ Осипъ у Павлова, и что это были за часы! Чего-чего не услыхалъ онъ отъ старика! Походъ въ Крымъ, осада Севастополя, затопленный флотъ, Черное море, положеніе арміи во время войны, иноземные враги, все это ярко представилъ въ своемъ воображеніи Осипъ. Уходя отъ старика, онъ только могъ съ чувствомъ сказать:

— Ужъ такъ, такъ я вамъ, Андрей Петровичъ, благодаренъ, что, то-есть, вѣкъ не забуду…

IV.

Прошло не болѣе полугода послѣ перваго посѣщенія Осипомъ Павлова, а они стали уже друзьями, что, впрочемъ, не мѣшало Павлову на заводѣ, во время работы смотрѣть на Осипа начальническимъ взглядомъ, а Осипу ощущать предъ нимъ извѣстную робость. Павловъ былъ радъ, что нашелъ слушателя, готоваго просиживать хоть ночь, лишь бы слушать разсказы о солдатскомъ житьѣ-бытьѣ въ походахъ и на войнѣ. Осипъ слушалъ разсказы старика, какъ слова оракула, допытываясь до мелочныхъ подробностей, не пропуская ни одного слова мимо ушей. Это подкупало въ его пользу машиниста, и при первомъ удобномъ случаѣ Осипъ сталь «исправляющимъ должность помощника машиниста», то-есть, въ сущности, настоящимъ помощникомъ машиниста; «исправляющимъ» его назвалъ Павловъ, потому что онъ любилъ создавать всякіе чины и дѣлать производства изъ одного званія въ другое; управляющій заводомъ сказалъ, что Осипа, если онъ точно такой смѣтливый и исполнительный рабочій, можно прямо назначить помощникомъ машиниста, но Павловъ упрямо запротестовалъ и объявилъ, что сперва нужно присмотрѣться къ человѣку, а потомъ утвердить въ его новомъ званіи.

Въ разговорахъ этихъ двухъ людей съ этой поры появился новый мотивъ: старикъ все меньше и меньше разсказывалъ о походахъ и все чаще и чаще переходилъ къ вопросу о томъ, что пора ему поселиться въ родной деревнѣ.

— Братъ со своей женой тамъ у меня хозяйничаютъ, да стары они стали, — сообщалъ Осипу машинистъ. — Подзываютъ все къ себѣ. Тоже нужно и дѣвку замужъ выдать. Шестнадцать лѣтъ минуло ей, семнадцатый пошелъ годъ. Жениха надо присматривать. Хочется и отдохнуть на старости лѣтъ.

— Я тоже, Андрей Петровичъ, какъ вы уѣдете, уѣду, отсюду, — говорилъ Осипъ. — Безъ васъ мнѣ тутъ смерть!

— Что-жъ, пока не избаловался, лучше по добру, по здорову убраться отсюда, — соглашался старикъ. — Покуда ты не испортился, потуда ты и человѣкъ. Оно, конечно, разомъ нельзя: тяпъ-ляпъ и вышелъ корабль. Нѣтъ, десять разъ примѣрь, а одинъ отрѣжь.

— Это вы вѣрно, — замѣчалъ Осипъ.

— Ну, а осмотрѣвшись да прицѣлившись — пали! Безъ прицѣла нельзя. Вотъ поживемъ годикъ-другой здѣсь еще да поѣдемъ.

Съ нѣкоторыхъ поръ старикъ всегда говорилъ такъ о своемъ отъѣздѣ, какъ будто онъ хотѣлъ непремѣнно взять съ собою и Осипа. Осипъ не находилъ въ этомъ ничего страннаго, но задумывался даже объ этомъ, точно теперь иначе и не могло быть: уѣдетъ Павловъ, долженъ уѣхать и онъ, Осипъ. Иногда, въ отсутствіе Осипа, старикъ хвалилъ его дочери.

— Славный парень, — говорилъ онъ.

— Это кто? Баба-то? — смѣясь, спрашивала дочь.

— Какая баба?

— Извѣстно, Осипъ. Не то старовѣръ, не то баба, — пояснила она.

— Это ты съ чего выдумала? — строго оборвалъ ее старикъ. —Али потому, что онъ степенный, обстоятельный парень? По тебѣ всѣмъ бы такимъ быть, какъ здѣшніе юбошники да пакостники.

— Въ монахи бы лучше шелъ, чѣмъ на заводѣ жить! — сердито говорила она.

— Охъ, дѣвка, избаловалась ты здѣсь. Правду я говорю, что въ деревню надо ѣхать скорѣй, а то свертишься ты тутъ совсѣмъ.

— Не таковская! — не безъ достоинства отвѣчала она.

Похвалы Осипу со стороны отца вызывали въ ней какое-то непонятное ей злое чувство на Осипа, и она снова начала глумиться надъ нимъ при встрѣчахъ съ нимъ въ кругу парней и дѣвушекъ. Разъ она очень сильно пристала къ Осипу и вывела его изъ его обычной безпечности.

— И зла же ты, Дарья Андреевна, — сказалъ онъ, качая головой. — Что же подъ старость будетъ, если въ дѣвкахъ такая?

— Я, я злая, — крикнула Даша, задѣтая на живое.

— Ты, — отвѣчалъ онъ. — Вотъ услышалъ бы твои слова Андрей Петровичъ, не похвалилъ бы!

— А ты поди, насплетничай! — злымъ голосомъ проговорила она.

— Я не баба, чтобы сплетки переносить, — сказалъ онъ, поднимаясь съ мѣста: — да еще на тебя, на дите неразумное.

Это окончательно вывело ее изъ терпѣнія. Она такъ разгорячилась, что бросилась за нимъ и крикнула:

— Ты это что выдумалъ лаяться?

Онъ остановился и ласково, тихимъ голосомъ проговорилъ ей:

— Полно, народъ смотритъ, тебя же хаять будутъ; ко мнѣ-то ничего не пристанетъ, а твое дѣло дѣвичье…

И совсѣмъ уже мягко, точно братъ сестрѣ, онъ добавилъ:

— И съ кѣмъ хороводишься? Здѣсь гулящія дѣвчонки все, а ты честнаго отца дочь и сама честная. Ей-ей, не хорошо, Дарья Андреевна. Теперь-то тебѣ весело, а послѣ за себя стыдно станетъ. Право, помяни мое слово.

Она стояла съ полуоткрытымъ ртомъ, слушая его, и не могла вымолвить ни слова. Доброе, ласковое выраженіе его голубыхъ глазъ, мягкій, западающій въ душу голосъ, степенныя слова, все это ошеломило ее, точно за сердце хватало. По ея лицу катились слезы. Онъ не замѣтилъ этого и пошелъ, неторопливо, съ развальцемъ. Она не знала, что дѣлать: броситься за нимъ — стыдно, вернуться къ молодежи — замѣтятъ слезы. Пришлось все же рѣшиться на послѣднее. Она вернулась къ дѣвкамъ и парнямъ, отирая лицо, точно отъ пота.

— Что, задала ему баню? — спрашивали окружающіе.

Даша была серьезна и отрывисто отвѣтила:

— Ну его!

Кругомъ нея продолжались говоръ и смѣхъ, кто-то наигрывалъ на гармоникѣ и подпѣвалъ. Даша сидѣла, какъ въ воду опущенная, и немного погодя ушла домой. Нѣчто странное происходило въ ея душѣ: Осипъ точно стоялъ передъ ея глазами, красивый, здоровый, съ добрымъ взглядомъ, съ мягкимъ голосомъ, со степенною рѣчью. Она злилась на него, на себя, а онъ все стоялъ передъ ея глазами. Весь этотъ вечеръ просидѣла она дома, угрюмая, неразговорчивая.

На другой день къ ея отцу зашелъ Осипъ по дѣлу во время обѣда. Она искоса взглянула на него сердитыми глазами. Въ ея головѣ мелькнула мысль, что Осипъ пришелъ въ будень, не въ урочное время, только затѣмъ, чтобы пожаловаться на нее. Вспыльчивая и своенравная, она, не долго думая, въ упоръ спросила его:

— Что, ябедничать пришелъ, что ли?

Онъ былъ удивленъ. Ему и въ голову не приходило этого.

— На что мнѣ ябедничать? — произнесъ онъ.

— Да говори, что хочешь, я тебя не боюсь! — почти крикнула она.

Въ это время вышелъ старикъ изъ другой комнаты и, увидавъ разгорѣвшееся лицо дочери, сурово спросилъ:

— Что у васъ тутъ?

— Ничего, — отвѣтилъ Осипъ и поторопился прибавить: — По дѣлу я къ вамъ, Андрей Петровичъ…

— Нѣтъ, ты не виляй! — строптиво перебила его Даша. — При народѣ вышучиваешь, срамишь, а тутъ при тятѣ языкъ прикусилъ, хвостъ подобралъ.

Осипъ обернулся къ ней лицомъ.

— Никогда я тебя, Дарья Андреевна, не вышучивалъ и не срамилъ, а при народѣ и подавно, — мягко замѣтилъ онъ. — Съ чего сердишься, съ чего выдумываешь, Богъ тебя знаетъ.

Андрей Петровичъ нахмурился, сдвинувъ сѣдыя брови.

— Что у васъ вышло? спросилъ онъ сурово.

— Ничего не выходило, — отвѣтилъ Осипъ. — Говорить-то не о чемъ. Я по дѣлу къ вамъ, Андрей Петровичъ. Управляющій сейчасъ встрѣтился, послалъ за вами, насчетъ новой машины что-то надо поговорить.

— Хорошо, иду, — отрывисто сказалъ Павловъ и взглянулъ на дочь недовѣрчивымъ взглядомъ.

У нея уже прошелъ гнѣвъ, и опять ей было до боли стыдно передъ Осипомъ. Осипъ, не глядя на нее, вышелъ изъ комнаты. Едва закрылась за нимъ дверь, какъ Павловъ спросилъ у дочери:

— Что ты болтала, что онъ тебя срамилъ при народѣ?

Она расплакалась.

— Не срамилъ, не при народѣ… а что-жъ онъ меня учитъ… Меня нечего учить, я не гулящая… я себя соблюдаю… а онъ… какой онъ мнѣ учитель выискался…

Старикъ, нахмурился.

— Добѣгалась! — проворчалъ онъ. — Правду говорю, что въ деревню надо скорѣе ѣхать. Завертѣлась здѣсь въ омутѣ-то. Волю тоже взяла.

Онъ сердился на дочь, но въ то же время надулся и на Осипа. Молодъ еще Осипъ, чтобы его дочери наставленія читать. Не женихъ еще тоже. На слѣдующій день онъ обошелся съ Осипомъ сухо и вскользь замѣтилъ ему, чтобы онъ языку не давалъ волю, гдѣ его не спрашиваютъ.

— Всякъ сверчокъ знай свой шестокъ, — ворчливо сказалъ онъ. — Въ чужой монастырь съ своимъ уставомъ нечего соваться… Молодъ еще!..

Осипъ сконфузился, пробормоталъ что-то въ свое оправданіе и смолкъ.

V.

Въ воскресенье въ вечерніе часы Осипъ обыкновенно являлся дъ Павлову въ гости. Но послѣ этой маленькой размолвки онъ рѣшился не идти къ машинисту: тотъ былъ съ нимъ сухъ въ теченіе всей недѣли, и Осипъ счелъ неудобнымъ идти къ старику въ гости безъ зова. Но сидѣть дома въ эти вечерніе часы было ему теперь скучно, и онъ побрелъ въ трактиръ посмотрѣть, какъ играютъ на бильярдѣ. Трактиръ всегда былъ полонъ народомъ. Публика говорила, смѣялась, шумѣла. Въ одной комнатѣ хрипло гудѣлъ органъ, наигрывая русскія пѣсни. Въ другой слышенъ былъ стукъ шаровъ на бильярдѣ и выкрикивался счетъ шаровъ. Петровъ поговорилъ съ товарищами, послушалъ «машину», посмотрѣлъ на играющихъ на бильярдѣ, выпилъ пива и вдругъ почувствовалъ, что его опять охватила знакомая щемящая тоска, томившая его прежде, до сближенія съ Павловымъ. Опять явилось желаніе бѣжать и бѣжать безъ оглядки далеко отъ столицы, отъ завода, отъ всякихъ трактировъ, гдѣ не съ кѣмъ поговорить по душѣ…

Съ головой, отуманенной отъ выпитаго пива и отъ пропитанной табачнымъ дымомъ атмосферы, съ сжатымъ точно въ тискахъ сердцемъ, въ угнетенномъ настроеніи духа онъ вышелъ на улицу. На дворѣ стояла поздняя гнилая петербургская осень не то со снѣгомъ, не то съ дождемъ. Вверху висѣлъ сплошной туманъ, и не было видно ни луны, ни звѣздъ. Внизу едва мерцали фонари, почти не освѣщая сѣрыхъ деревянныхъ домовъ и покрытой грязью и лужами улицы. Свѣтъ падалъ на мсстовую и на мостки только изъ разныхъ «заведеній»: трактировъ, кабаковъ, портерныхъ, веселыхъ домовъ. На улицѣ было пусто и тихо, и только иногда вырывался смутный шумъ и гамъ музыки, пѣсенъ и ругани изъ отворявшихся дверей разныхъ притоновъ пьянства. Порой доносились откуда-то крикъ и брань пьяныхъ, тащившихся до грязи домой. Шагая по высокимъ шаткимъ мосткамъ, Осипъ бормоталъ:

— Уйду, уйду, какъ только придетъ весна, такъ и уйду!

Давно не сказывалось въ немъ такъ сильно это желаніе. Правда, онъ часто говорилъ съ Павловымъ объ уходѣ съ завода въ деревню, но не спѣшилъ сдѣлать это непремѣнно нынче же, по веснѣ, онъ готовъ былъ ждать и годъ, и два, когда рѣшить Павловъ, теперь же онъ рѣшилъ непремѣнно уѣхать весною.

Идя по слабо освѣщенной, грязной отъ оттепели улицѣ, онъ наткнулся на что-то или на кого-то и чуть не свалился. Онъ приглядѣлся къ предмету, о который стукнулся, и увидѣлъ женщину. Она сидѣла на высокихъ мосткахъ въ одномъ ситцевомъ платьѣ и большомъ платкѣ на головѣ и плакала:

— Что ты тутъ сидишь? — спросилъ Осипъ, наклонившись къ ней.

— Оставь! — отвѣтила она коротко.

— Чего оставь! Шла бы домой! — сказалъ онъ, и въ его головѣ мелькнула мысль, что она пьяна.

— Некуда мнѣ идти, — проговорила она отрывисто.

— Какъ некуда? — съ удивленіемъ спросилъ онъ.

— Такъ, выгнали изъ дому, — отвѣтила она.

— Гдѣ-жъ ночевать будешь? — задалъ онъ вопросъ.

— Тутъ и ночевать буду. Сдохну, какъ собака, на улицѣ.

Она заплакала снова и начала жаловаться на обидчиковъ.

Безъ мѣста она давно, за уголъ нечѣмъ было платить, вотъ ее и выгнали. Съ утра она бродила, чтобы какъ-нибудь пристроиться, гдѣ-нибудь приклонить голову. Незадача. Хотѣла въ городъ идти — силъ не стало. Ногъ она не чувствуетъ подъ собой, ну, вотъ и сѣла здѣсь.

— Съ головой бы въ воду — одинъ конецъ! — закончила она. — Больше, видно, нечего дѣлать…

Онъ былъ въ тяжеломъ, растроганномъ настроеніи, недовольный снова жизнью и чувствующій недостатокъ душевныхъ отношеній, потому понялъ сердцемъ чужое горе. Онъ, не вдаваясь ни въ какія соображенія, сказалъ ей:

— Переночуй у меня, завтра гдѣ-нибудь найдешь уголъ.

— Что-жь, мнѣ все равно, — согласилась она.

Она поднялась съ мостковъ и пошла за нимъ, какъ бродячая собака за позвавшимъ ее первымъ встрѣчнымъ. Ее, повидимому, не удивило его приглашеніе — ей не впервые приходилось слышать такія приглашенія; оно, кажется, и не обрадовало се — ее давно тяготила ея доля гулящей, не приносившая ей ничего кромѣ обидъ. Она пошла за нимъ, потому что это было легче для нея, чѣмъ броситься въ воду. Они молча добрались до его дома, поднялись по лѣстницѣ почти на чердакъ и остановились у сѣней нанимаемой имъ кухни. Онъ отомкнулъ дверь, вошелъ въ темное помѣщеніе сѣней, потомъ пробрался въ темную же кухню, зажегъ спичку и отыскалъ свѣчу, вставленную въ горлышко бутылки. Его спутница сбросила съ головы платокъ и осмотрѣлась.

— Здѣсь и живешь? — спросила она.

— Здѣсь, — отвѣтилъ онъ.

Онъ, по привычкѣ насвистывая что-то, неторопливо снималъ верхнюю одежду и разматывалъ съ шеи красный вязаный шарфъ, потомъ сталъ вѣшать все это на гвоздь. На свою спутницу онъ почти не глядѣлъ, не интересуясь вовсе, молода или стара она.

— Одинъ живешь? — спросила она.

— Одинъ, — отвѣтилъ онъ.

Она вздохнула, завидуя ему.

— Ничего нѣтъ лучше своего угла! — сказала она.

— Ну, какой это свой уголъ! — возразилъ онъ. — Вотъ кабы въ деревнѣ.

— Ишь ты, свою избу имѣть, что ли? Много захотѣлъ. Иной радъ и такому-то углу. У меня вотъ и его нѣтъ, головы негдѣ теперь приклонить.

Осипъ вспомнилъ, что надо ложиться спать. Онъ, продолжая насвистывать, снялъ со стѣны полушубокъ, положилъ его комкомъ на лавку.

— Я вотъ тутъ лягу! Можешь на постель лечь, — сказалъ онъ.

Она недоумѣвающимъ взглядомъ посмотрѣла на него.

— Дакъ же такъ на голой лавкѣ и ляжешь? — спросила она.

— Ничего, я спать здоровъ, гдѣ хочешь усну, — отвѣтилъ онъ.

Онъ широко потянулся, выпятивъ впередъ могучую грудь и сладко зѣвая.

— Добрый ты, должно быть, парень! — сказала она.

— Не изъ чего добрымъ-то быть, — отвѣтилъ онъ и прибавилъ: я свѣчу-то задую, тебѣ не надо огня?

Онъ подошелъ къ столу, чтобы задуть свѣчу, и только теперь вполнѣ разглядѣлъ лицо женщины, присѣвшей у стола на табуретѣ. Она была еще довольно молода и, вѣроятно, еще недавно была очень красива. Черты ея продолговатаго лица, стройный станъ, худенькія небольшія руки, все это было мягко и хрупко. Казалось, это была барышня, а не простая дѣвушка. Онъ задулъ свѣчу и стадъ укладываться на лавкѣ. Его посѣтительница легла на постель, тяжело вздыхая. Несмотря на усталость, она не могла сразу уснуть. Ей хотѣлось пожаловаться на свою судьбу, наплакаться въ волю, подѣлиться своимъ горемъ. Но ровное дыханіе съ легкимъ храпомъ, доносившееся до ея слуха, ясно говорило, что хозяинъ кухни уже спалъ крѣпкимъ, здоровымъ сномъ.