Жемчужины Тургеневской поэзии и прозы (Мандельштам) — ДО

ЖЕМЧУЖИНЫ ТУРГЕНЕВСКОЙ ПОЭЗІИ и ПРОЗЫ

СЪ ПРИЛОЖЕНІЕМЪ СТАТЬИ:

НѢСКОЛЬКО СЛОВЪ ОБЪ ИВАНѢ СЕРГѢЕВИЧѢ ТУРГЕНЕВѢ.

I. Мандельштама.

С. ПЕТЕРБУРГЪ.

Типо-Литографія А. Е. Ландау, Офицерская, 17.

1883.

СОДЕРЖАНІЕ.

I. Человѣкъ и общество:

Мысль и языкъ.

Отношеніе человѣка къ себѣ, къ людямъ.

Народность.

Любовь, — ея фазисы, моменты.

Женщина и женскіе образы.

Молодость и старость.

II. Животныя:

Собака.

Лошадь.

III. Природа:

Утро.

Вечеръ.

Ночь.

Туча и буря.

IV. Предметы:

Лѣсъ, роща.

Дерево.

Рѣка.

Городъ.

Домъ.

V. Пѣсня.

VI. Образъ смерти.

VII. Прощаніе съ жизнью.

Острая боль, которую испытываемъ еще отъ утраты великаго поэта, перейдетъ со временемъ въ тихую печаль; эта печаль смѣнится свѣтлою радостью за счастливое потомство. Тургеневъ завѣщалъ свою поэзію, какъ драгоцѣнный источникъ чистой жизни, изъ котораго будетъ потомство черпать нравственныя силы. Его произведенія прольютъ благотворный свѣтъ на страну, которую онъ такъ любилъ, и для которой онъ столько сдѣлалъ.

Въ этомъ заключается оправданіе выбора нѣкоторыхъ афоризмовъ, сентенцій, выражающихъ отчасти убѣжденія Тургенева, и отрывковъ изъ его произведеній, характеризующихъ поэтическое творчество, которое умѣло воспроизводить живьемъ разнообразные моменты жизни человѣка и природы. Эти «жемчужины» стоютъ заучиванья наизусть.

НѢСКОЛЬКО СЛОВЪ ОБЪ ИВАНѢ СЕРГѢЕВИЧѢ ТУРГЕНЕВѢ.

Міръ поэзіи безпредѣленъ, — но Тургеневъ признанъ Европой властелиномъ въ этомъ мірѣ: геніальнымъ творчествомъ онъ покорялъ всѣ сердца всего образованнаго свѣта. Въ русской же литературѣ Тургеневъ безо всякаго сомнѣнія занимаетъ первое мѣсто; онъ царь поэтовъ нашихъ, потому что ни одинъ еще не распоряжался въ такой степени умомъ и сердцемъ русскаго человѣка, ни одинъ еще до него не жилъ внутреннею жизнью русскаго народа съ такою цѣльностью и съ такою полнотою.

Прежде всего необходимо понять и оцѣнить нравственную высоту этого великаго человѣка. Можно утверждать, что такой высоты не достигалъ еще ни одинъ поэтъ, предшествовавшій Тургеневу. Болѣе чѣмъ кто-либо Тургеневъ проникнутъ былъ живымъ интересомъ къ широкому и свободному развитію и процвѣтанію родины. Понятія о гражданской жизни, которыя были усвоены лучшими писателями, предшествовавшими Тургеневу, не получили еще надлежащей широты; въ произведеніяхъ ихъ чувствуется недостатокъ свободнаго движенія, связывавшій мысли. Виною тому, правда, главнымъ образомъ, были условія нашей жизни, — силы, сильнѣйшія воли отдѣльнаго человѣка: истина не могла выражаться открыто, вещи не изображались въ ихъ настоящемъ свѣтѣ, и свободная мысль, свободное толкованіе клеймились какъ преступленіе. Не было свободы ни въ наукѣ, ни въ критикѣ, ни въ поэзіи, ни въ романѣ — и въ исторіи нашего- общественнаго самосознанія встрѣчается не мало прискорбныхъ явленій. Но вина падаетъ въ значительной степени и на самихъ представителей литературы. Въ нихъ не было независимости мысли и свободнаго сужденія. Недоставало нравственныхъ устоевъ, силы, которая могла бы служить противовѣсомъ гнету извнѣ. Представители не умѣли отстаивать независимость мысли на столько, по крайней мѣрѣ, чтобы не впадать въ противорѣчіе съ убѣжденіями, составлявшими, повидимому, достояніе лучшихъ людей. Идеалы ихъ разлетались въ прахъ, какъ только приходилось имъ столкнуться съ дѣйствительностью. Примѣровъ тому много. Иные сознавали, что нельзя было ограничиваться однимъ лишь заявленіемъ того или другаго принципа; требовалось и проведеніе этихъ принциповъ въ дѣло, чтобы идти противъ золъ, продолжавшихъ обезсиливать внутреннія силы земли, — но на дѣйствіе наши писатели не были способны. У нихъ не было преданности идеѣ. Это зависѣло во многихъ случаяхъ и отъ того, что уровень умственнаго развитія не былъ высокъ, а въ характерахъ мало любви къ человѣку. Наши поэты хотѣли и искали власти, а въ деспотическихъ умахъ любовь къ человѣку, къ обществу, къ родинѣ, не находитъ себѣ почвы. Наши поэты часто чувствовали себя оскорбленными, когда ихъ никто оскорблять не думалъ; они испытывали бѣдстія гордости, мало испытавъ ея утѣшенія. Идеею добра общественнаго они мало наслаждались. Они слишкомъ честолюбивы и слишкомъ высокомѣрны, и страсть приводила ихъ въ отчаяніе. Въ одномъ бушевала непрерывная буря гнѣва и желаній; въ другомъ чувство злобы внѣдрялось. глубоко и съ жгучестью; третій раздражалъ раны уязвленной гордости — и всѣ вмѣстѣ словно радовались злобно при видѣ враговъ своихъ. Наши поэты были могучіе, но болѣзненные геніи; природа ихъ бросила на жертву обществу и жизни, а въ нихъ общество и жизнь внесли всѣ свои яды. Единственнаго способа примиренія съ жизнью и развитія любви къ людямъ, нашимъ писателямъ недоставало; это — высоты понятій, которая состоитъ въ томъ, чтобы все видѣть.

Тургеневъ обладалъ этою высотою — онъ все видѣлъ. Онъ любилъ міръ, потому что объяснялъ его механизмъ; онъ интересуется страстями людскими, потому что чувствуетъ ихъ естественность; онъ понимаетъ ихъ силу, потому что сознаетъ ихъ необходимость. Tout comprendre c’est tout pardonner — и Тургеневъ предохраняетъ воображеніе и умъ читателя отъ отвращенія къ жизни. Тургеневъ усматриваетъ въ мірѣ высокія истины, — они заслоненны лишь въ жизни рутиною и косностью; онъ видитъ великодушныя порывы и инстинкты, которые въ жизни заглушаются насиліемъ. Но онъ понимаетъ, что никакая злоба людская не искоренитъ однако идеальныхъ стремленіи. Онъ надѣется, что восторжествуютъ широкія идеи, подавляемыя тьмою и невѣжествомъ.

Но для борьбы съ тьмою нужна и любовь. А Тургеневъ любилъ и этою любовью былъ великъ. Онъ представляется намъ въ этомъ отношеніи первымъ поэтомъ у насъ, оставшимся себѣ вѣрнымъ отъ момента появленія на литературномъ поприщѣ до послѣдней минуты своей жизни. Основное начало, съ которымъ вступилъ онъ на дорогу вождя, повторилъ онъ на смертномъ одрѣ: «Любите людей, какъ я ихъ любилъ». Слово и дѣло не расходились у него. Цѣльность — первая и главная отличительная черта его характера, и она-то заставляетъ всѣхъ преклониться передъ нимъ.

Цѣльное міросозерцаніе, послѣдовательно-стойкое проведеніе своихъ идеаловъ — этого не было еще ни у одного изъ тѣхъ, съ которыми Тургенева ставятъ въ рядъ. Никто еще не сохранялъ до конца жизни той невозмутимой, ясной вѣры въ людей и той возвышенной, нравственной чистоты, которыми онъ всегда горѣлъ, и-которыми дышатъ всѣ его произведенія. Кто-то сказалъ о Тургеневѣ: «Если раздѣть Тургенева и поставить противъ окна, то онъ будетъ свѣтиться, какъ кусокъ хрусталя — такъ чистъ онъ нравственно между нами».

Любовь Тургенева къ людямъ вообще, обнаруживается особенно сильно въ отношеніи къ русскому народу — и горе только, что могъ онъ проявить ее не иначе, какъ удалившись изъ Россіи: «Мнѣ необходимо нужно было удалиться отъ моего врага за тѣмъ, чтобы изъ самой моей дали сильнѣе напасть на него. Въ моихъ глазахъ врагъ этотъ имѣлъ опредѣленный образъ, носилъ извѣстное имя: врагъ этотъ былъ — крѣпостное право. Подъ этимъ именемъ я собралъ и сосредоточилъ все, противъ чего я рѣшился бороться до конца, съ чѣмъ я поклялся никогда не примириться… Это была моя Аннибаловская клятва… Я и на Западъ ушелъ для того, чтобы лучше ее исполнить». И такъ клятву подсказало ему чувство любви къ родной странѣ.

Возвышенность патріотическаго чувства Т. рѣшительно выдѣляетъ его изъ ряда первостепенныхъ нашихъ писателей. Какъ истый человѣколюбецъ, высокоразвитый и широко образованный человѣкъ, онъ освѣтилъ «темное царство» и съ нимъ боролся постоянно и побѣдоносно. Онъ побѣждалъ побѣдителей только благодаря тому, что въ немъ билось сердце, сочувствовавшее людскому горю. Онъ показалъ, что у насъ стремленіе къ воздуху къ свѣту — безсильно, что оно парализуется грубой силой и гибнетъ безутѣшно; онъ и врага знаетъ, губящаго все, но и въ немъ онъ не ненавидитъ человѣка; онъ его любитъ даже, — но онъ его заставляетъ сознательно относиться къ дѣйствіямъ, взглянуть правдѣ въ глаза прямо. Онъ показываетъ, что ничтожество и пустота совершаютъ безправіе безсознательно, что нарушая законы гуманности, люди не по праву считаютъ себя достойными уваженія.

Тургеневъ сердцемъ и душею принадлежалъ Россіи. Онъ любилъ свое отечество; — онъ не сочувствовалъ только славянофильской партіи — и кто станетъ его винить зато, что ему казались ребяческими отрицаніе западной цивилизаціи и условія основать какую-то особую восточно-славянскую цивилизацію на развалинахъ патріархальнаго крѣпостничества, которое онъ ненавидѣлъ всѣми силами души. Онъ и Россію потому любилъ, что западъ уважалъ, и въ Нѣмецкое море окунулся не изъ раболѣпства къ нему, а потому, что на западѣ онъ находилъ начала того добра, которое могло бы возродить родину. «Да-съ, я западникъ, говорилъ Тургеневъ устами Потугина, т. е. говоря точнѣе я преданъ образованности, той самой образованности, надъ которою теперь у насъ такъ мило потѣшаются — цивилизаціи… это слово еще лучше — и люблю я ее всѣмъ сердцемъ, и вѣрю въ нее, и другой любви, другой вѣры у меня нѣтъ и не будетъ! — Это слово и понятно, и чисто, и свято…» То, что Тургеневъ говорилъ о Бѣлинскомъ, вполнѣ примѣнимо къ самому Тургеневу: «Западническія убѣжденія Бѣлинскаго ни на волосъ не ослабили въ немъ его пониманія, его чутья всего русскаго, не измѣнили той русской струи, которая била во всемъ его существѣ — тому доказательство каждая его статья. Да, онъ чувствовалъ. русскую суть, какъ никто». Правда, самъ Тургеневъ говоритъ: «я коренной, неисправимый западникъ и нисколько этого не скрывалъ и не скрываю», — но бросившись «внизъ головою въ нѣмецкое море» онъ не отчуждался отъ родины. Устами одного героя онъ говоритъ: «Россію я страстно любилъ и люблю», а съ другой стороны онъ не рабски поклонялся западу; онъ въ лицѣ Паншина вывелъ всѣ комическія стороны западничества и заставилъ Лаврецкаго «разбить его на всѣхъ пунктахъ». Тургеневъ остался европейцемъ въ томъ лучшемъ смыслѣ, отъ котораго ни одному русскому отказаться невозможно: онъ хотѣлъ свободу, полную свободу воззрѣній и понятій. И здѣсь слѣдующія слова Тургенева можно примѣнить къ нему самому: «Бѣлинскій любилъ Россію, но онъ также любилъ просвѣщеніе и свободу: соединить въ одно эти высшіе для него интересы — вотъ въ чемъ состоялъ весь смыслъ его дѣятельности, вотъ къ чему онъ стремился». Говоритъ же Шубинъ объ Инсаровѣ: «Онъ сушь и всѣхъ насъ въ порошекъ стереть можетъ. Онъ со своею землею связанъ — не то, что наши пустые сосуды, которые ластятся къ народу: влейся, молъ, въ насъ живая вода» — стало быть внѣ народности нѣтъ настоящей жизни. Въ другомъ мѣстѣ Тургеневъ совершенно опредѣлительно высказываетъ значеніе народности въ литературѣ, искусствѣ, поэзіи. Будучи самъ свободнымъ мыслителемъ, онъ чуждъ былъ идолопоклонства. Устами одного героя онъ говоритъ: "Кто же васъ заставляетъ принимать зря? Вѣдь, вы чужое берете не потому, что оно вамъ чужое, а потому, что оно вамъ пригодно: стало быть, вы соображаете, вы выбираете. А что до результатовъ — такъ вы не извольте безпокоиться: своеобразность въ нихъ будетъ въ силу мѣстныхъ, климатическихъ, народныхъ и прочихъ условій… Вы только предлагайте пищу добрую, а народный желудокъ ее переваритъ по-своему; и со временемъ, когда организмъ окрѣпнетъ, онъ дастъ свой сокъ. Возьмите примѣръ хоть съ нашего языка. Петръ наводнилъ его тысячами чужеземныхъ словъ… Сперва, точно, вышло нѣчто чудовищное, а потомъ началось перевариванье… Понятія привились и усвоились, чужія формы постепенно испарились, языкъ въ собственныхъ нѣдрахъ нашелъ ихъ чѣмъ замѣнить и — теперь вашъ покорный слуга, стилистъ весьма посредственный, берется перевести любую страницу изъ Гегеля, неупотребивъ ни одного неславянскаго слова… Что произошло съ языкомъ, то, должно надѣяться, произойдетъ и въ другихъ сферахъ. Весь вопросъ въ томъ — крѣпка ли натура? а наша натура — ничего, выдержитъ; не въ такихъ была передрягахъ. Бояться за свое здоровье, за свою самостоятельность могутъ одни нервные больные, да слабые народы; точно также, какъ восторгаться до пѣны у рта тону, что мы, молъ, русскіе, — способны одни праздные люди… Въ своихъ " Воспоминаніяхъ " онъ говоритъ: « Неужели же мы такъ мало самобытны, такъ слабы, что должны бояться всякаго посторонняго вліянія и съ дѣтскимъ ужасомъ отмахиваться отъ него, какъ-бы онъ насъ не испортилъ? Я этого не полагаю: я полагаю, напротивъ, что насъ хоть въ семи водахъ мой — нашей русской сути изъ насъ не вывести. Да и что бы мы были, въ противномъ случаѣ, за плохенькій народецъ!..»

Цѣльностью натуры, конечно, обусловливается и правдивость въ изображеніи типовъ — характеръ его творчества вытекаетъ изъ правдивой его натуры. Если онъ принимался писать, то только по внутреннему крайнему побужденію творчества; онъ не въ силахъ былъ отрѣшиться отъ этого побужденія, хотя онъ дѣлалъ попытки противиться ему. Образы, создавшіеся въ его фантазіи, какъ результатъ лично пережитаго или передуманнаго, не давали ему покоя, преслѣдовали его — и онъ чувствовалъ себя свободнымъ только послѣ того, какъ записалъ то, что они говорили ему или другъ другу. Въ минуты внутренней работы, разсказываетъ Пичъ, онъ запирался въ своей комнатѣ и, подобно льву въ клѣткѣ, въ волненіи прохаживался взадъ и впередъ и стоналъ — и когда онъ принимался за перо, тогда онъ всѣмъ своимъ существомъ переживалъ то, что изображалъ. Когда онъ писалъ повѣсть «Несчастную», въ которой изобразилъ сцену изъ студенческой жизни, глубоко запечатлѣвшуюся въ его душѣ, и почти вопреки собственному желанію рисовалъ образъ несчастной покинутой дѣвушки, онъ плакалъ.

Громадное вліяніе поэзіи Тургенева обусловливается тѣмъ, что будучи великимъ человѣкомъ, онъ еще въ большей мѣрѣ великій художникъ. Блестящая наблюдательность при удивительной силѣ воображенія, богатаго и непринужденнаго, раскрывала ему всю природу и всего человѣка, и при помощи могучаго его языка онъ творилъ чудеса. Его образы не игра восторженной фантазіи или мечтаній автора, и не воплощеніе личныхъ идеаловъ, а добросовѣстные этюды, созданные на основаніи тщательнѣйшихъ наблюденій и самого тонкаго пониманія дѣйствительности. Съ мечтательною поэзіею его свѣтлый умъ не могъ вовсе ужиться. У него нѣтъ романовъ съ придуманными интригами, съ манекенами, вмѣсто живыхъ людей, съ красивымъ вымысломъ и придуманными страданіями. Свои сюжеты онъ бралъ изъ жизни, въ ней онъ почерпалъ вдохновеніе и въ ней искалъ типовъ.

Тургеневъ обладаетъ въ высшей степени характеристическимъ свойствомъ истиннаго поэта: умѣньемъ изображать настоящихъ, живыхъ людей. Дѣйствующія лица его не только производятъ внѣшнее впечатлѣніе живыхъ людей, но они обладаютъ богатой повседневной внутренней жизнью, благодаря которой мы можемъ съ ними ознакомиться всесторонне, обстоятельно. Ни у Пушкина, ни у Лермонтова, ни у Гоголя мы этого не видимъ, У всѣхъ у нихъ человѣкъ изображается съ какой нибудь одной, преобладающей стороны, или рисуется общій, отвлеченный образъ. Превосходство Тургенева какъ великаго художника выражается всего болѣе въ тождественности впечатлѣній, производимыхъ его дѣйствующими лицами на читателя съ сужденіями объ этихъ лицахъ самого автора. Ни о пушкинскихъ, ни о лермонтовскихъ герояхъ этого сказать нельзя; а если оно примѣнимо въ высшей мѣрѣ къ Гоголю, то только относительно одной какой либо черты, но не лица, не характера.

По мѣрѣ того, какъ характеръ получаетъ большее значеніе, поэтъ подвергаетъ его такому глубокому и обстоятельному изученію, что ознакомившись съ этимъ типомъ, нетрудно выяснить себѣ капитальную сторону жизни. Таковъ, напр., Рудинъ. Трудно себѣ представить что либо болѣе совершеннаго въ изображеніи человѣческаго характера, полнаго невѣрія въ личное счастье и неспособнаго отдаться дѣлу, вслѣдствіе отсутствія1 устойчивости. Въ немъ и вѣра въ самого себя, въ свои силы, — но эта вѣра ограничивается словами; въ принципѣ онъ готовъ на самоотреченіе, — но оно безплодно; и рядомъ съ этимъ кокетство и рисовка, хотя безкорыстная. Сильный въ діалектитѣ, вліятельный въ разсужденіи, — онъ увлекается собственнымъ краснорѣчіемъ — и деспотиченъ въ авторитетѣ своемъ и высокомѣрно-снисходителенъ съ людьми; восторгаясь идеею, желая въ сущности добра людямъ, странѣ — онъ неспособенъ отдаться дѣлу; есть въ немъ жажда дѣятельности, но нѣтъ выдержки; его задачи широки, — но при отсутствіи фактическихъ знаній — задачи становятся неисполнимыми.

Вотъ разработка характера — русскаго характера.

Типовъ у Тургенева множество, — собственно, что ни лицо, то типъ, но каждый изъ нихъ выражаетъ какую нибудь самостоятельную идею, каждый изъ нихъ отличается особенностью; у каждаго свой особый кругозоръ, свои языкъ, и на каждомъ лежитъ печать той среды, изъ которой выхваченъ. У него нѣтъ двухъ подобныхъ типовъ, и никогда онъ не создавалъ фигуръ безцвѣтныхъ, незначущихъ, занимающихъ пустое мѣсто. Если встрѣчаются типы, имѣющіе отношеніе къ одной и той же идеѣ, то каждый изъ нихъ оригиналенъ относительно другаго. Взять, напр., Ермолая и Абалдуя — безшабашныхъ, ладящихъ; Сдепушку, Сучка и дѣдушку изъ Ананьева — забитыхъ; Звѣркова и Пѣночкина, этихъ безсердечныхъ помѣщиковъ — и всѣ они лица сами по себѣ.

Тургеневъ всецѣло входитъ въ натуру изображаемаго; онъ и дѣтей изображаетъ, еловно самъ онъ это дитя. Не могу не привести замѣчательно художественный разговоръ двухъ мальчиковъ.

«А что, Ваня, ласково заговорилъ Ѳедя: — что твоя сестра Анютка здорова?

— Здорова, отвѣчалъ Ваня, слегка картавя.

— Ты ей скажи, что она къ намъ отчего не ходитъ?

— Не знаю.

— Ты ей скажи, чтобы она ходила.

— Скажу.

— Ты ей скажи, что я ей гостинца дамъ.

— А мнѣ дашь?

— И тебѣ дамъ.

Ваня вздохнулъ.

Эта одна жемчужина чего стоитъ: " Ты ей скажи, что она къ намъ отчего не ходитъ? "

Вспомнимъ, напр., разговоръ Поликарпа съ племянникомъ (въ Татьянѣ Борисовнѣ).

Конечно, главные типы требовали особенно серіозной и внимательной обработки — и результатъ такого отношенія къ искусству тотъ, что его типы живучи; они останутся близкими, пока будетъ существовать русскій языкъ.

Мы не знаемъ другого, такого чуднаго, вдохновеннаго художника, создававшаго бы такіе обаятельные и оригинальные образы, въ которыхъ правда такъ тѣсно сливалась бы съ идеалами и творческими вымыслами. Замѣчательное чутье указывало ему всегда тѣ предѣлы, которыхъ не долженъ переступать истинный художникъ. Никто изъ нашихъ писателей, изъ писателей европейскихъ, не умѣлъ, подобно ему, оттѣнить въ своихъ произведеніяхъ извѣстныя мѣста съ тою цѣлью, чтобы придать болѣе яркое освѣщеніе тому, что должно выступить въ полномъ свѣтѣ. И всегда съ чувствомъ мѣры. У него никогда какъ у Гоголя, напр., не найдется лишняго балласта. Вездѣ и всегда Тургеневъ умѣлъ оставаться цѣлымъ и никогда не расплывался въ лишнихъ подробностяхъ.

Мы указали выше, что у него нѣтъ двухъ одинаковыхъ лицъ — а между тѣмъ всѣ до одного люди русскіе со всѣми ихъ достоинствами, и недостатками, со всѣми свойствами русскихъ людей. Глубокій психологъ и тонкій художникъ, авторъ умѣетъ въ нѣсколькихъ страницахъ создать вполнѣ законченное произведеніе. Онъ нѣсколькими штрихами рисуетъ цѣлыя фигуры такъ легко и свободно, что дивишься, какъ можетъ онъ, повидимому такими ничтожными средствами достигнуть такихъ поразительныхъ результатовъ. Это такой великій знатокъ человѣческой души и сердца, которому нѣтъ соперниковъ, у насъ по крайней мѣрѣ. Чтобы заставить васъ проникнуть въ душу людей, которыхъ онъ вамъ обрисовываетъ вполнѣ нѣсколькими словами, онъ окружаетъ ихъ такой обстановкой, которая сразу объясняетъ все, — и поражаетъ своею реальностью. Невольно, съ первыхъ же строкъ разсказа переноситесь въ ту среду, какую изображаетъ авторъ; начинаете жить жизнью героевъ, дышать однимъ воздухомъ, радоваться ихъ радостямъ и горевать ихъ печалями. Онъ обладаетъ чарующею способностью воспроизводить въ одно мгновеніе ока выводимое лицо, его тѣло, духъ, прошедшее, настоящее со всѣми подробностями и глубиною его существа; съ точною позою и выраженіемъ физіономіи. Вотъ образчикъ того, какъ два штриха рисуютъ характеръ и положеніе.

«Онъ (Пѣночкинъ) повелъ меня въ свой кабинетъ. Вмѣстѣ съ чаемъ подали намъ котлеты, яйца въ смятку, масло, медъ, сыръ и пр. Два каммердинера, въ чистыхъ бѣлыхъ перчаткахъ, быстро и молча предупреждали наши малѣйшія желанія. Мы сидѣли на персидскомъ диванѣ. На Аркадіѣ Павлычѣ были широкіе шелковые шаровары, черная бархатная куртка, красивый фесъ съ синей кистью и китайскія желтыя туфли безъ задковъ. Онъ пилъ чай, смѣялся, разсматривалъ свои ногти, курилъ, подкладывалъ себѣ по душки подъ бокъ и вообще чувствовалъ себя въ отличномъ расположеніи духа. Позавтракавши плотно и съ видимымъ удовольствіемъ. Аркадій Павлычъ налилъ себѣ рюмку краснаго вина, поднесъ ее къ губамъ и вдругъ нахмурился.

— Отчего вино не нагрѣто? спросилъ онъ довольно рѣзкимъ голосомъ одного изъ каммердинеровъ.

Еаммердинеръ смѣшался, остановился, какъ вкопанный, и поблѣднѣлъ.

— Вѣдь я тебя спрашиваю, любезный мой; спокойно продолжалъ Аркадій Павлычъ, не спуская съ него глазъ.

Несчастный каммердинеръ помялся на мѣстѣ, покрутилъ салфеткой и не сказалъ ни слова. Аркадій Павлычъ потупилъ голову и задумчиво посмотрѣлъ на него изъ подлобья.

— Pardon, mon cher, промолвилъ онъ съ пріятной улыбкой, дружески коснувшись рукой до моего колѣна, и снова уставился на каммердинера. — Ну, ступай, прибавилъ онъ послѣ небольшаго молчанья; поднялъ брови и позвонилъ.

Вошелъ человѣкъ толстый, смуглый, черноволосый, съ низкимъ лбомъ и совершенно заплывшими глазами.

— Насчетъ Ѳедора… распорядиться, проговорилъ Аркадій Павлычъ въ полголоса и съ совершеннымъ самообладаніемъ.

— Слушаю-съ, отвѣчалъ толстый и вышелъ.

На основаніи произведеній Тургенева можно было бы составить энциклопедическій словарь, который содержалъ бы въ себѣ все, что имѣетъ отношеніе къ проявленіямъ душевной, нравственной и духовной жизни человѣка вообще, а русскаго въ частности и особенности. Можно было бы составить исторію развитія души человѣка, исторію развитія идей въ русскомъ обществѣ — исторію русскаго общества 19-го ст. Исторія итого и другого и третьяго опиралась бы на фактахъ, говорящихъ о глубокомъ знаніи человѣческой натуры и русской народности. Въ русской народности онъ сидитъ глубокими и мощными корнями. Начать съ изображенія русскаго склада ума простонароднаго, нравственнаго строя русскаго простого человѣка. Чувство состраданія и любви къ ближнему; миролюбивость и уживчивость;отсутствіе зависти, ревности, злобы и вражды—все это подмѣчено и изображено удивительно вѣрно; русскій мужикъ добродушенъ и терпѣливъ, невзыскателенъ и безпритязателенъ. Русскій мужикъ представляетъ здоровую натуру, и изъ него можно сдѣлать великое, при условіяхъ благопріятныхъ. Въ мужикѣ и остроумія много и юмора. Мы найдемъ. среди народа и идеалиста, и романтика восторженнаго и мечтательнаго, — и административную голову. Здравый смыслъ подсказываетъ простому человѣку худое и доброе. Простой умъ понимаетъ, что „молодые господа больно мудрятъ, съ мужикомъ, какъ съ куклою поступаютъ, повертятъ, поломаютъ, да бросаютъ“. Онъ хочетъ видѣть новые порядки, но хочетъ видѣть въ нихъ разумныя начала. „Старое вымерло, а новое не нарождается, — и чѣмъ это кончится“, говоритъ Однодворецъ. — А вмѣстѣ съ тѣмъ удары судьбы переноситъ русскій человѣкъ съ стойкой выносливостью, — и когда онъ умираетъ даже, — ни вздоха, ни жалобы, ни стона, и „умираетъ“ словно обрядъ совершаетъ: холодно и просто».

Всѣ созданныя фигуры и типы носятъ въ себѣ что то возвышающее и облагораживающее, они привлекаютъ читателя — а между тѣмъ всѣ До одной словно съ натуры срисованы.

Если натуры русскія свѣжи, здоровы, крѣпки; если они, какъ выражается Тургеневъ въ одномъ мѣстѣ, «увѣрены въ своей силѣ и крѣпости»; если «русскій не прочь поломать себя, когда нужно»; если «онъ смѣло глядитъ впередъ» — то условія окружающія неблагопріятны для развитія силъ народныхъ — это ясно изъ множества поэтическихъ образовъ, реальныхъ, дѣйствительныхъ. Нужно замѣтить, что не смотря на то, что Т. писалъ съ предвзятою мыслью, онъ однако’никогда не навязывалъ своихъ воззрѣній. Только съ нимъ нельзя не согласиться въ виду единственнаго вывода, какой напрашивается читателю изъ анализа представленныхъ образовъ: логика вѣдь одна. Слѣдуетъ не забывать, что Т. всегда становился на объективную точку зрѣнія соціолога, внимательно изучающаго вліяніе среды на характеръ, что онъ даже не дѣлаетъ никакихъ обобщеніи, напр. въ Запискахъ Охотника, гдѣ вліяніе крѣпостнаго права бьетъ въ глаза.

Въ стремленіи къ истинѣ, къ правдѣ, онъ хотѣлъ заставить самихъ читателей вдумываться и придти къ надлежащимъ выводамъ. Правдивостью его натуры объясняется великое достоинство какъ художника, что онъ не позволялъ себѣ ни малѣйшаго преувеличенія въ изображеніи лицъ, положеній, чувствъ; онъ никогда не увлекался идеею до того, чтобы измѣнить своему уваженію къ человѣческой природѣ. Т. представляется скорѣе всего толкователемъ человѣка и природы, — онъ производитъ анализъ характеровъ; его талантъ состоитъ въ медленномъ собираніи многочисленныхъ подробностей, въ осторожной классификаціи, въ методическомъ выраженіи идей. Онъ заставляетъ взвѣшивать происшествія, взвѣшивать людей.

Взвѣшивая характеры, мы убѣждаемся, что здоровыхъ, нормальныхъ людей въ образованныхъ слояхъ нашего общества — мало. Здѣсь все болѣзненно, странно, исключительно. Люди съ твердымъ сердцемъ и могучей волей вовсе не встрѣчаются среди главныхъ дѣйствующихъ лицъ, исключая Базарова. Когда Т. нужно изобразить настоящаго человѣка, онъ беретъ болгарина и его надѣляетъ качествами, которыхъ нѣтъ у русскихъ лучшихъ людей. Характеры, къ которымъ Т. чувствуетъ уваженіе, обрисовываются слегка, они стоятъ у него на заднемъ фонѣ — и въ большинствѣ случаевъ употребляются лишь для контраста, чтобы яснѣе выказать слабую сторону главныхъ своихъ героевъ. — Его герои непослѣдовательны, безъ выдержки; полные внутреннихъ противорѣчій, они не увѣренны въ себѣ, они неустойчивы и сворачиваютъ съ избраннаго пути каждый разъ, при встрѣчѣ съ малѣйшимъ препятствіемъ.

Замѣчательно, что поэтъ, представляя себѣ всегда возвышенный идеалъ человѣка, не допускаетъ ни для кого возможности подняться до этого идеала, и со строгостью знатока жизни обличаетъ слабость: неумѣнье оставаться вѣрнымъ идеалу, самимъ избранному.

Въ «Перепискѣ» Алексѣй задумалъ доброе дѣло — дать счастье женщинѣ, — и онъ покидаетъ ее. Рудинъ принимается и за одно, и за другое, и за третье — и бросаетъ все, не докончивъ ничего; онъ и Наталью бросаетъ. Санинъ не устоялъ противъ соблазна кокетства и оставляетъ чудную дѣвушку для души испорченной. Литвиновъ — тоже. — Всѣ бросаютъ сердечную доброту, честныя порывы, красоту и идеалы ради сомнительнаго счастья, безъ основанія. Въ мечтахъ своихъ его лица не умѣютъ избѣгать крайности: то создадутъ себѣ міръ прелестный, но произвольной; то рисуютъ себѣ мракъ, и страданія пополняютъ душу — и они гибнутъ всѣ. Все терпитъ крушеніе, ничего Россіи не удается; намѣренія благія, самопожертвованіе громадное — но нѣтъ соотношенія между цѣлями и средствами…

Находится ли такое отношеніе къ нашей жизни въ связи съ меланхолическимъ характеромъ самого поэта? Можетъ быть и да. Когда италіанскій писатель Чіамполли обратился къ Т. сообщить о себѣ біографическія свѣдѣнія, Т. отвѣтилъ: «Toute ma biographie est dans mes livres». Жизнь его протекала на глазахъ у всѣхъ людей, хотя на чужой сторонѣ. Въ существованіи этого человѣка нѣтъ тайны и скрытыхъ сторонъ, — и всѣ утверждаютъ, что дѣйствительно меланхолическій умъ отличалъ поэта. Ральстонъ предполагаетъ, что не только природная меланхолія придавала мрачный колоритъ его фантазіи; самая жизнь его не была увѣнчана тѣмъ счастьемъ, котораго онъ заслуживалъ болѣе всѣхъ на свѣтѣ; и Тургеневъ говорилъ, что онъ чувствовалъ себя рожденнымъ для мирной семейной жизни; но судьбѣ угодно было отказать ему въ радостномъ домашнемъ очагѣ. Быть можетъ поэтому, полагаетъ Ральстонъ, его характеръ принялъ печальный оттѣнокъ, отразившійся въ его произведеніяхъ. — Въ этомъ замѣчаніи, вѣроятно, много справедливаго, но имѣетъ значеніе больше при оцѣнкѣ тѣхъ произведеній, въ которыхъ личность Т. играетъ главную роль: тогда «струны его звучали, когда рвались»; но общественное его разочарованіе имѣетъ, кажется, основаніе въ другомъ. Главною причиною мрачнаго взгляда на жизнь, выразившагося въ общей мысли, что въ Россіи ничего не удается, заключается въ горячей любви къ родинѣ. Онъ чувствовалъ и близко принималъ къ сердцу разнообразныя теченія нашей жизни, онъ видѣлъ, что теченія насъ уносятъ, но куда — онъ не зналъ, не предвидѣлъ, или предчувствовалъ дурное. Отсюда его душевная тоска. Идеи, которыя ему были дороги, рушились на его глазахъ, а другихъ въ замѣнъ онъ не видѣлъ; онъ мучился сознаніемъ неизвѣстности; ему страшно вспомнить, какъ разбились его надежды, — "Не оглядывайся назадъ, не вспоминай, не стремись туда, гдѣ свѣтло, гдѣ смѣется молодость, гдѣ надежда вѣнчается цвѣтами весны, гдѣ голубка радость бьетъ лазурными крылани, гдѣ любовь, какъ роса на зарѣ, сіяетъ слезами восторга; не смотри туда, гдѣ блаженство, и вѣра, и сила — тамъ не наше мѣсто! " Но онъ боится заглянуть и въ будущее: "Но будь остороженъ… не гляди впередъ, бѣдный старикъ! " А глядѣть впередъ все-же не отказывается поэтъ, — и надежда увидѣть счастливую жизнь не покидаетъ его, хотя не очень онъ довѣряетъ ей, «Помните, я спрашивалъ у васъ тогда, будутъ-ли у насъ люди? и вы мнѣ отвѣчали: „будутъ“… и вотъ теперь, я, отсюда, изъ моего „прекраснаго далека“ снова васъ спрашиваю: ну что-же, Уваръ Ивановичъ, будутъ?»…

Женщины счастливѣе. Будущность у нихъ великая. За ними и сила характера, ведущая смѣю впередъ, и ясность чистой мысли, указывающей идеалъ, и здоровая энергія, поддерживающая бодрость духа. Одна отдается мысли страстно, безповоротно, во что бы ни стало, не разбирая, опасно-ли осуществленіе ея, или нѣтъ — и мысль осуществляется. Другая строга и, чувствуя сильно, обладаетъ сдержанностью; цѣль впереди обозначена, и къ ней она идетъ, хотя достиженіе покупается цѣною мучительныхъ страданій. Третья встрѣтилась съ несчастьемъ лицомъ къ лицу, сердце разбито, — но она вынослива и молчаливо несетъ свой крестъ.

Очарованія женщины — не лишена ни одна. Всѣ онѣ любятъ, и любятъ безъ мѣры, и не могутъ-не любить, хотя пришлось бы поплатиться жизнью. Одна ослѣплена неожиданнымъ видѣніемъ счастья, и она прислушивается къ чудной мелодіи любви, которая звучитъ въ ея сердцѣ, Другая объята чувствомъ до того, что слова ей перестаютъ повиноваться, и она говоритъ, чего не хотѣла бы сказать, въ чемъ за минуту она никогда не созналась бы. Въ третьей — неотразимое вторженіе любви преобразуетъ характеръ, и переполненная душа, сама того не подозрѣвая, прибѣгаетъ къ изліяніямъ.

Всѣ женщины Тургенева мужественны, по природѣ своей на перекоръ они не идутъ.

Къ природѣ Тургеневъ питаетъ страстную любовь. Онъ подслушалъ ее и изучилъ ее глубоко. Не удивительно: онъ жилъ съ природою раннимъ утромъ до зари, и глубокою позднею ночью; онъ видѣлъ ее въ знойный день и въ теплый вечеръ; онъ встрѣчался и съ бурею и ненастьемъ; по цѣлымъ днямъ онъ выслѣживалъ образованіе тучъ и переливы свѣта; онъ прислушивался къ шуму воды и къ шелесту листьевъ; онъ внималъ пѣнію птицъ и чуялъ движеніе воздуха. Въ изображеніяхъ явленій природы Тургеневъ неподражаемъ, и въ европейскій литературѣ онъ не имѣетъ соперниковъ… Нигдѣ нѣтъ искусственности, натянутости, дѣланности; онъ изображаетъ, что видѣлъ, что ощущалъ и чувствовалъ насамомъ дѣлѣ, а потому, все, что выходило изъ подъ его пера, выливалось легко и свободно. Никто не можетъ сравняться съ нимъ въ рисованіи картинъ природы. — Картины всегда являются въ томъ свѣтѣ, который освѣщаетъ ихъ съ самой рельефной стороны. Онъ писалъ съ натуры, но свѣтъ, который онъ бросалъ на свои картины, дѣлалъ ихъ идеальными. Языкъ его при этомъ замѣчателенъ и дивенъ; — гибокъ какъ звуки, и описанія его — музыка: всѣ ея переливы, всѣ изгибы. Поэтъ настраиваетъ читателя по своему желанію, и невольно проникаешься чувствомъ, жившимъ въ душѣ поэта. И съ какимъ тонкимъ разсчетомъ вводитъ онъ природу въ общее дѣйствіе. То ею начинается дѣйствіе, то ею заканчивается — и всегда въ соотвѣтствіи съ нимъ; то сама природа играетъ первостепенную роль — и каждый разъ съ одинаковымъ эффектомъ, безъ претензіи, съ одинаковою прелестью, безъ прикрасъ. Какъ, напримѣръ, гармонируетъ картина мрачнаго глухаго лѣса, въ бурную пору, съ разсказомъ о мрачномъ бирюкѣ, словно изъ земли выросшемъ, а бѣдная обстановка его убогаго жилища съ изображеніемъ дождя, который хлещетъ въ окно — и прнэтой обстановкѣ угрюмый бирюкъ разсказываетъ съ сокрушеннымъ сердцемъ и съ жестокой улыбкой о томъ, какъ сбѣжала жена. Въ какомъ соотвѣтствіи, напр. съ другой стороны, стоитъ палящій знойный день, томительно изнуряющій, съ изображеніемъ несчастнаго Власа, оборваннаго, голоднаго и изможденнаго, приблудшаго изъ далека, чтобы вымолить уменьшеніе оброка. «Въ началѣ августа жары стоятъ нестерпимые… Мы сидѣли въ тѣни; но и въ тѣни было душно. Тяжелый, знойный воздухъ словно замеръ, горячее лицо съ тоской искало вѣтра, да вѣтра-то не было. Солнце такъ и било съ синяго, потемнѣвшаго неба; прямо передъ нами, на другомъ берегу, желтѣло овсяное поле, койгдѣ проросшее полынью, и хоть-бы одинъ колосъ пошевельнулся. Не много пониже, крестьянская лошадь стояла въ рѣкѣ по колѣни и лѣниво обмахивалась мокрымъ хвостомъ; изрѣдка подъ нависшимъ кустомъ всплывала большая рыба, пускала пузыри и тихо погрузилась на дно, оставивъ за собою легкую зыбь. Кузнечики трещали въ порыжѣлой травѣ; перепела кричали какъ-бы нехотя; ястреба плавно носилися надъ полями и часто останавливались на мѣстѣ, быстро махая крылами и распустивъ хвостъ вѣеромъ. Мы сидѣли неподвижно, подавленные жаромъ». Плачешь съ мужикомъ, который разсказывалъ, какъ его баринъ прогналъ, а "мужикъ разсказывалъ намъ все это съ насмѣшкой, словно о другомъ рѣчь шла; но на маленькіе и съеженные его глазки, навертывалась слезинка, губы его поддергивало. «Что же ты теперь домой идешь?» спрашиваютъ его.

— А то куда, извѣстно домой. Жена, чай, теперь съ голоду въ кулакъ свиститъ.

— А къ прикащику пойдешь?

— Зачѣмъ я къ нему пойду… да мнѣ съ полугоря, взять-то съ меня нечего… Ужъ братъ, какъ ты тамъ не хитри, — шалишь; безотвѣтная моя голова! (мужикъ разсмѣялся). Ужъ онъ тамъ какъ-ни мудри, — а ужь…

Онъ опять засмѣялся.

— Что же это плохо, братъ Власъ.

А чѣмъ плохо? Нѣ… (у Власа голосъ прервался). Эка жара стоитъ продолжалъ онъ, утирая лицо рукавомъ.

А какая картина можетъ быть болѣе подходящая къ той обстановкѣ, какая рисуется въ «Свиданіи» въ тотъ моментъ, когда наглый Викторъ Александровичъ высвобождается изъ объятій несчастной обманутой То осень, — холодно, какъ въ душѣ соблазнителя, и печально и скорбно, какъ въ наболѣвшей душѣ покинутой крестьянки: «Внезапныя, надрывающія грудь рыданья не дали ей докончить рѣчь — она повалилась лицомъ на траву и горько, горько заплакала… Все ея тѣло судорожно волновалось, затылокъ такъ и поднимался у ней… Долго сдержанное горе хлынуло наконецъ потокомъ. Викторъ постоялъ надъ ней, постоялъ, пожалъ плечами, повернулся и ушелъ большими шагами»… И тогда —