Медовые реки (Мамин-Сибиряк) — ДО

I. Въ одно мѣсто, къ одному человѣку, по одному дѣлу.

I.

Они жили въ Петербургѣ уже недѣли двѣ, занимая двѣ крошечныя комнатки въ пятомъ этажѣ громаднаго дома на Невскомъ. Три окна этихъ комнатъ выходили на дворъ, который сверху казался громаднымъ колодцемъ. Вадимъ, мальчикъ лѣтъ пятнадцати, по цѣлымъ часамъ смотрѣлъ на дно этого колодца, что возмущало Анну Гавриловну.

— Ты или простудишься у окна, или свалишься, — говорила она сыну.

— Успокойтесь, пожалуйста, Анна Гавриловна, — раздражительно отвѣчалъ мальчикъ, называвшій мать всегда по имени и отечеству.

— Удивляюсь, что тебя можетъ интересовать въ этой ямѣ…

— А вотъ, попробуйте, догадайтесь, Анна Гавриловна… Даже весьма поучительно.

Аннѣ Гавриловнѣ не нравилось выраженіе лица Вадима, которое у него являлось при разговорѣ съ ней, — въ немъ было столько желчи и какого-то скрытаго озлобленія, особенно въ выраженіи съуженныхъ безцвѣтныхъ глазъ и въ конвульсивной улыбкѣ безкровныхъ тонкихъ губъ. Про себя Анна Гавриловна называла, припоминая школьные учебники, это выраженіе сардоническимъ. Еще хуже была скверная привычка Вадима смѣяться отрывистымъ, глуховатымъ смѣшкомъ, точно у него изъ горла выскакивали какія-то невидимыя пробки. Часто, глядя на сына, Анна Гавриловна никакъ не могла рѣшить вопроса, на кого онъ походитъ… Она была всегда полной и здоровой женщиной настоящаго русскаго склада — широкая въ кости, мясистая, жирная, съ короткой шеей и добродушнымъ, немного плоскимъ лицомъ.

— Это какой-то выродокъ, — думала она про себя.

Оставалось отыскивать сходство съ отцомъ, но тутъ ужъ окончательно ничего не получалось. Отецъ такой плотный, кряжистый, съ тяжелой походкой откормленнаго животнаго, съ громкимъ, твердымъ голосомъ и раскатистымъ хохотомъ. Однимъ словомъ, полная противоположность пятнадцатилѣтнему заморышу, у котораго весь видъ былъ какой-то сѣрый, и даже его смѣхъ ей казался сѣрымъ.

Вадима никогда и ничто въ сущности не волновало, и онъ относился равнодушно рѣшительно ко всему на свѣтѣ, а, кажется, ужъ онъ ли не видалъ всякой всячины, главнымъ образомъ въ Европѣ, гдѣ провелъ лучшіе свои годы. И послѣ чудесъ европейской культуры заинтересоваться какимъ-то дурацкимъ дворомъ-колодцемъ…

— Мнѣ кажется, Вадимъ, что ты не совсѣмъ здоровъ, — говорила ему Анна Гавриловна не безъ нѣкоторой ядовитости.

— Вы думаете, что я начинаю сходить съ ума? Нѣтъ, пока все обстоитъ благополучно. А нашъ дворъ — одна прелесть… Смотришь съ громадной высоты, а тамъ, гдѣ-то внизу, гдѣ и сыро, и грязно, копошатся малюсенькія человѣческія личинки, тѣ живыя ничтожества, изъ которыхъ потомъ выростутъ большіе негодяи. Но природа по своему существу аристократична и крайне экономна, какъ настоящій богатый человѣкъ, а поэтому выбираетъ на разводку — Züchtung' Ничше — только лучшіе экземпляры. Девяносто процентовъ личинокъ должны погибнуть. Развѣ это не интересно? Для меня нашъ дворъ является опытной зоологической станціей, гдѣ у меня на глазахъ день за днемъ угасаетъ жизнь маленькихъ личинокъ, потому что нѣтъ свѣта, тепла, воздуха… Я съ особеннымъ наслажденіемъ чувствую собственное существованіе, именно наблюдая этотъ процессъ уничтоженія себѣ подобныхъ. А какъ они борятся за свое существованіе, какъ стараются прожить хоть одинъ лишній день — смѣшно смотрѣть съ моей освѣщенной высоты,

— Что ты говоришь, Вадимъ?!.. Ты начинаешь корчить изъ себя какого-то сверхчеловѣка, именно, корчить, а это противно, какъ все дѣланное, неестественное и крикливое.

— А вотъ почему вы такъ волнуетесь, Анна Гавриловна? Кто волнуется, тотъ не правъ… Вы всю жизнь боялись называть вещи ихъ настоящими именами и оправдывали собственное малодушіе разными добрыми чувствами. Развѣ это добро, если бы я соблаговолилъ спуститься на дно нашего двора-колодца и накормилъ человѣческихъ личинокъ? Это зло, потому что только продолжало-бы агонію приговоренныхъ къ смерти…

— Тебѣ остается только примѣнить эту логику къ собственной драгоцѣнной особѣ…

— Что-же, я ничего не имѣю противъ этого и могу только удивляться вашей любезности, Анна Гавриловна, благодаря которой я имѣлъ удовольствіе появиться на свѣтъ. Право, не стоило… Впрочемъ, у каждаго своя точка зрѣнія, и я, кажется, довольно невѣжливо вмѣшиваюсь въ ваши дѣла, хотя немножко и заинтересованъ въ нихъ, какъ потерпѣвшее лицо. По моему, даже какъ будто невѣжливо вызывать къ жизни человѣка, предварительно не спросивъ его, желаетъ-ли еще онъ жить въ этомъ лучшемъ изъ міровъ…

— Вадимъ, ты просто дерзкій мальчишка!

— Ну, вотъ это, по крайней мѣрѣ, логично, т. е. то что вы сердитесь на собственное неудачное произведеніе.

— Господи, что онъ говоритъ?!.. Что онъ говоритъ?!..

— Чтобы быть на вершинѣ логики, Анна Гавриловна, вамъ остается только уронить слезу…

И такіе разговоры каждый день, утомительные, безсодержательные, съ одними и тѣми же словами, какъ капли дождя. Анна Гавриловна приходила въ полное отчаяніе и старалась не раздражать сына. Впрочемъ, все это было только днемъ, а вечеромъ мальчикъ дѣлался такимъ задумчивымъ, покорнымъ и даже ласковымъ. Онъ слишкомъ много читалъ, и Анна Гавриловна старалась прятать отъ него книги. Для своихъ лѣтъ онъ и безъ того былъ слишкомъ развитъ, что начинало пугать мать. Хилая физическая оболочка оказывалась тѣсной для преждевременно созрѣвшей мысли. Заграничные врачи давно запретили всякія занятія, объясняя болѣзненность умственнымъ переутомленіемъ.

— Какъ это остроумно, — иронизировалъ Вадимъ въ качествѣ благодарнаго паціента. — Переутомленіе человѣка, который еще и не думалъ работать…

Вадимъ лѣчился въ Америкѣ, въ Англіи, въ Италіи, въ Германіи у всѣхъ знаменитостей и по всѣмъ послѣднимъ словамъ науки, до гипнотизма включительно. И все было безплодно. Неизвѣстная болѣзнь не поддавалась ни какому лѣченію. Это было что-то таинственное и упорно жестокое.

— Любящая мать и больное дитя, — резюмировалъ Вадимъ свое положеніе. — Картинка недурная…

Онъ говорилъ по русски немного съ акцентомъ и очень неохотно, предпочитая англійскій языкъ. Вообще, къ Россіи онъ относился отрицательно и постоянно дразнилъ мать «любезнымъ отечествомъ».

— Европейцы только еще начинаютъ открывать Россію, Анна Гавриловна, и признаютъ ея существованіе только изъ вѣжливости. Собственно говоря, это любезное отечество придумано Петромъ Великимъ…

Анна Гавриловна вернулась съ сыномъ въ Россію послѣ пятнадцатилѣтняго отсутствія по двумъ основательнымъ причинамъ, именно: одно европейское медицинское свѣтило, какъ послѣднее средство, посовѣтовалъ «лѣчить мальчика родиной», а потомъ сама Анна Гавриловна послѣ горькаго опыта различныхъ скитаній рѣшила, что Вадиму пора сдѣлаться настоящимъ русскимъ человѣкомъ. Была еще третья причина, можетъ быть самая главная, но о ней Анна Гавриловна боялась признаться даже самой себѣ.

II.

По вечерамъ, когда Невскій тонулъ въ синеватой лихорадочной мглѣ электрическаго освѣщенія, Анну Гавриловну охватывало какое-то жуткое безпокойство. Вадимъ отлично это видѣлъ и говорилъ одну и ту же фразу:

— Въ одно мѣсто, къ одному человѣку, по одному дѣлу, Анна Гавриловна? Идите, пожалуйста, я васъ не желаю стѣснять…

Анна Гавриловна почему-то считала нужнымъ конфузиться, даже немного краснѣла и начинала оправдываться виноватымъ голосомъ.

— Ты ничего не понимаешь, Вадимъ, и для тебя, конечно, смѣшно, что я немного волнуюсь. Вѣдь здѣсь, въ Петербургѣ, прошли мои лучшіе годы, молодость, все, все… А сколько было тогда хорошихъ людей?.. Какъ мнѣ тебя жаль, что ты никогда ничего подобнаго не испыталъ и едва-ли въ состояніи даже испытать… Тебѣ смѣшно, что я розыскиваю своихъ старыхъ знакомыхъ… и никого не могу найти… Много ихъ умерло, другіе далеко…

— Анна Гавриловна, уроните слезу…

— Негодный мальчишка! — бранилась Анна Гавриловна, отвертываясь къ окну, чтобы скрыть слезы. — У тебя нѣтъ сердца… и у тебя не будетъ ни одной свѣтлой минуты въ жизни. Мнѣ даже страшно подумать, несчастный, о твоемъ будущемъ…

Разъ вечеромъ Анна Гавриловна вернулась такая взволнованная, счастливая, съ красными пятнами на лицѣ.

— Америка открыта во второй разъ? — спросилъ Вадимъ.

— Да, да, злой мальчишка… — улыбаясь и задыхаясь отъ волненія, отвѣчала Анна Гавриловна. — Я ее, наконецъ, нашла…

— Америку?

— Я тебѣ надеру уши, негодному мальчишкѣ… Помнишь Женю Парвову? То есть, ты, конечно, ее не могъ видѣть… да… А я постоянно о ней тебѣ говорила. Это удивительная, единственная, рѣдкая женщина… Боже мой, какъ я счастлива…

Вадимъ только пожалъ своими узкими, худенькими плечами и презрительно фыркнулъ. Но Анна Гавриловна уже ничего не замѣчала, а, схвативъ его за руку, продолжала, торопливо, неудержимо, точно боялась потерять нить своихъ бурливыхъ мыслей.

— Понимаешь: мы съ ней вмѣстѣ поступали на курсы. Нашъ былъ первый выпускъ… Она южанка, бойкая, остроумная, рѣзкая. На курсахъ ее называли Колючкой… Ахъ, какая она уморительная! И добрая, добрая… Мы ужасно любили другъ друга… вмѣстѣ готовились къ экзаменамъ, спорили, ссорились, мирились… Да вотъ ты самъ увидишь какой это чудный человѣкъ. Я рада за тебя, что, наконецъ, ты увидишь настоящаго человѣка… Да, настоящаго. У Жени каждое слово — золото…

Колючка явилась на другой день къ завтраку, и Вадимъ слышалъ, какъ мать съ гостьей цѣловались въ передней, точно сумашедшія. Онъ впередъ возненавидѣлъ эту «единственную женщину», которая сейчасъ, прерывая каждое слово поцѣлуемъ, говорила:

— Я… ангелочикъ… голодна… какъ волкъ…

— Ахъ, мы, Колючка, позавтракаемъ по студенчески… Помнишь, какъ мы завтракали тогда на Бармалеевой улицѣ, на Петербургской сторонѣ? Колбаса въ бумажкѣ, двѣ миноги въ бумажкѣ, кусочекъ горькаго дешеваго сыру въ бумажкѣ… Двѣ миноги въ бумажкѣ, два соленыхъ огурца въ бумажкѣ… ахъ, какъ было все хорошо!..

Опять поцѣлуи, какой-то восторженный шопотъ, безпричинный смѣхъ и тотъ неудержимый дамскій разговоръ, когда женщины говорятъ за разъ и не желаютъ слушать другъ друга. Вадимъ замѣтилъ, что Колючка каждую фразу начинаетъ съ «я», и окончательно ее возненавидѣлъ.

— А вотъ и мой неудавшійся сверхчеловѣкъ, — говорила Анна Гавриловна, впячиваясь изъ передней въ комнату спиной.

Колючка была худенькая черноволосая дама съ черными усиками. Длинный носъ и сросшіяся густыя брови придавали ея сохранившемуся лицу жесткое выраженіе, а крупный ротъ и ярко бѣлые зубы усиливали это впечатлѣніе. Одѣта она была почти изысканно: черное шелковое платье, черная модная высокая шляпа съ перьями, черныя перчатки и т. д. На рукахъ были браслеты, сѣрый длинный галстухъ застегнуть брилліантовой булавкой, въ темныхъ волнистыхъ волосахъ блестѣли двѣ золотыхъ шпильки съ настоящими жемчугами — однимъ словомъ, полная противоположность Аннѣ Гавриловнѣ, которая не особенно обращала на свою особу вниманіе.

— Я очень рада познакомиться съ твоимъ сверхчеловѣкомъ, — проговорила Колючка, надѣвая золотое пенснэ и протягивая Вадиму свою руку въ перчаткѣ.

— Онъ у меня порядочный дикарь, — извинялась Анна Гавриловна, когда Вадимъ не отвѣтилъ гостьѣ ни однимъ звукомъ.

Колючка смотрѣла на Вадима прищуренными глазами и неизвѣстно чему улыбалась, что было уже совсѣмъ противно.

Анна Гавриловна еще утромъ сама сбѣгала въ мелочную лавочку и принесла всѣ закуски «въ бумажкѣ». Самоваръ тоже былъ заказанъ впередъ. Однимъ словомъ, выполненъ былъ весь репертуаръ студенческаго угощенія, хотя гостья, повидимому, и не раздѣляла восторговъ хозяйки въ этомъ направленіи. Она какъ-то брезгливо посмотрѣла на закуски «въ бумажкѣ» и проговорила, снимая медленно перчатки:

— Я, признаться, отвыкла уже отъ такой роскоши… А ты осталась все такая же восторженная…

Анну Гавриловну немножко огорчило, что гостья отнеслась почти брезгливо къ ея стильному завтраку. Колючка замѣтно важничала, что ее кольнуло. Какъ будто даже и совсѣмъ не Колючка, а grande dame изъ театра. Впрочемъ, это непріятное впечатлѣніе скоро сгладилось, потому что начались непрестанныя воспоминанія о старыхъ знакомыхъ, причемъ обѣ замѣтно волновались. Вадимъ узналъ массу новыхъ, очень странныхъ именъ: Сорокоумъ, Петька Вѣтеръ, Гетманъ, Большакъ, Поденка, Пленира, Ниточка и т. д.

— А Петька Вѣтеръ — да ты его и не узнаешь, — разсказывала Колючка. — Громадный имѣетъ успѣхъ… Вѣдь онъ сдѣлася моднымъ дамскимъ докторомъ и катается на собственныхъ рысакахъ. Да, да… Ужасно важничаетъ. Какъ-то ѣду на извозчикѣ, такъ онъ чуть не смялъ меня. Я страшно перепугалась и хотѣла обругать нахала, а оглянулась — Петька… Кучеръ — какое-то чудовище и на спинѣ у него часы. Послѣднее меня уже окончательно взорвало, и я даже плюнула. Помилуйте, какая важная персона, подумаешь, каждая минута на счету…

Анна Гавриловна слушала этотъ разсказъ, ощипывая салфетку, и, подавивъ невольный вздохъ, спросила:

— А ты такъ и не вышла замужъ?

— Я? Замужъ? — какъ-то дѣланно засмѣялась Колючка. — Нѣтъ, до этого, слава Богу, не дошло… Пока устраивалась — некогда было, а потомъ ужъ время ушло.

Дамы переглянулись и вынужденно замолчали, — очевидно, присутствіе Вадима стѣсняло необходимую для воспоминаній свободу. Потомъ обѣ улыбнулись безъ всякой для того побудительной причины.

— Да, я кое-что слышала, — продолжала Анна Гавриловна какую-то недосказанную мысль. — Много воды утекло, а сознаться не хочется, что состарилась и многаго уже не понимаешь… Роли перемѣнились: изъ дѣтей мы перешли въ отцы.

— Я не согласна стариться! — энергично протестовала Колючка. — Старость — предразсудокъ… Женщины просто распускаютъ себя. Посмотри на мужчинъ — они ужъ потому умнѣе насъ, бабъ, что всегда считаютъ себя молодыми.

Вульгарное слово «бабы» сорвалось у Колючки нечаянно, какъ дань далекому прошлому, когда Петька Вѣтеръ называлъ всѣхъ курсистокъ бабами, а женскій вопросъ бабьимъ.

— Эротическая старушка, — резюмировалъ Вадимъ свои впечатлѣнія, когда Колючка ушла. — А вмѣстѣ вы типичные экземпляры старушенцій отъ либерализма въ отставкѣ…

Анна Гавриловна терпѣть не могла, когда Вадимъ употреблялъ слово «либерализмъ» въ ироническомъ смыслѣ и обиженно замолчала, а потомъ, сдѣлавъ паузу, вызывающе проговорила:

— Для тебя Колючка эротическая старушка, а для другихъ она докторъ медицины…

III.

Анна Гавриловна даже не могла думать, что эта поѣздка въ Петербургъ для нея будетъ такъ мучительна. Этотъ «блестящій» городъ казался ей сейчасъ громаднымъ кладбищемъ въ которомъ для нея лично было похоронено столько хорошаго, честнаго, святого… А, главное, именно здѣсь похоронены были золотые сны вѣрующей юности, лучшія мечты и несбывшіяся надежды. Ея собственный сынъ съ ироніей бросаетъ ей прямо въ лицо дорогое для нея слово «либерализмъ», надъ которымъ теперь глумятся всѣ ренегаты и вся уличная пресса. Какъ, въ самомъ дѣлѣ, это смѣшно: либерализмъ… Надъ этимъ словомъ хихикаютъ изъ каждой литературной подворотни. Но всего тяжелѣе были эти живые покойники, которые продали за чечевичную похлебку успѣха свое недавнее первородство. Сколько было такихъ знакомыхъ ей именъ въ наукѣ, литературѣ.и на всѣхъ ступеняхъ общественной дѣятельности. Оставалась вѣрной идеаламъ юности очень небольшая кучка людей, забившихся по своимъ угламъ откуда ихъ голоса раздавались все рѣже и рѣже. Вѣдь это ужасно, если разобрать все разумно и всѣ вещи назвать ихъ собственными именами. Это даже не недородъ хорошихъ людей, а разростающаяся пустыня, по которой бродитъ стая хищниковъ…

Анна Гавриловна не одинъ разъ плакала, до того ее огорчало все окружающее. Даже Колючка, милая, хорошая Колючка и та измѣнилась настолько, что никакъ не могла понять ея огорченія.

— Я рѣшительно не понимаю, что тутъ такого, особеннаго? — удивлялась Колючка. — Время идетъ, и все кругомъ измѣняется. Естественный законъ, по которому и мы съ тобой уже не тѣ фантазерки, какими были двадцать лѣтъ тому назадъ…

— Нѣтъ, это ужъ ты оставь, пожалуйста: я все такая же и такой умру.

Колючка загадочно улыбалась и умолкала, не желая спорить. Вѣдь и время горячихъ молодыхъ споровъ тоже прошло.. Она смотрѣла на Анну Гавриловну такими глазами, какими смотрятъ на упрямыхъ дѣтей. Анна Гавриловна безъ словъ понимала это отношеніе къ ней старой подруги, но старалась не думать, что Колючка уже больше не Колючка.

— Нѣтъ, нѣтъ, ты такая же осталась, какой была, — увѣряла она съ трогательной настойчивостью. — Это скверная петербургская привычка непремѣнно напускать на себя что-то такое… Пожалуйста, брось эту скверную манеру.

— Я говорю только одно, что съ фактами, моя милая, нельзя спорить. Я просто не желаю себя обманывать — и только.

Многое въ поведеніи Колючки для Анны Гавриловны оставалось непонятнымъ, до ея отношенія къ Вадиму включительно. Достаточно сказать, что Колючка сошлась съ Вадимомъ, и этотъ нелюдимъ, избѣгавшій общества, оживлялся въ ея присутствіи и постоянно о чемъ нибудь спорилъ. Колючка называла его по студенческой привычкѣ къ кличкамъ — «мой сверхчеловѣчикъ». Они даже сошлись скоро «на ты», и Анна Гавриловна никакъ не могла объяснить себѣ такого быстраго сближенія. Колючка хохотала до слезъ, когда узнала, что Вадимъ называетъ ихъ «старушенціями въ отставкѣ отъ либерализма».

— Я и сама начинаю то же думать, — говорила она. — Конечно, старушонки… И пресмѣшныя старушонки, если говорить серьезно.

У Колючки была привычка подшучивать надъ всѣмъ и, главнымъ образомъ, надъ самой собой, что, повидимому, Вадиму и нравилось больше всего. Впрочемъ, иногда на Колючку нападали минуты какого-то молчаливаго отчаянія, и она объясняла, что ей овладѣлъ злой духъ.

— Милый сверхчеловѣчикъ, это очень скверное состояніе… Начинаешь ненавидѣть самого себя, какъ, вѣроятно, ненавидитъ себя игрокъ, когда проснется утромъ послѣ жестокаго проигрыша.

Аннѣ Гавриловнѣ не нравились именно такіе покаянные разговоры, и она боялась, какъ бы Колючка въ порывѣ откровенности не сказала чего нибудь лишняго, чего Вадимъ не долженъ былъ знать.

А такое обстоятельство было, и Вадимъ, конечно, зналъ, что о немъ можетъ ему сообщить только одна Колючка. Самъ онъ никогда не спрашивалъ мать объ этой семейной тайнѣ, и только разъ она нашла на своемъ письменномъ столѣ вырѣзку изъ какой-то газеты, гдѣ приводился текстъ японской дѣтской пѣсенки, въ которой говорилось, что на свѣтѣ четыре странныхъ и непонятныхъ вещи: вѣтеръ, огонь, землетрясеніе и отецъ. Ребенкомъ Вадимъ иногда спрашивалъ:

— А гдѣ мой папа? У всѣхъ дѣтей есть папа…

— Твой папа далеко, — уклончиво отвѣчала Анна Гавриловна, стараясь перевести неловкій разговоръ на какую нибудь другую тему.

Иногда Анна Гавриловна чувствовала на себѣ испытующій, пристальный взглядъ Вадима и понимала, что онъ думаетъ объ отцѣ, который до сихъ поръ для него былъ «далеко». Сверхчеловѣчикъ по дѣтскому инстинкту догадывался, что этотъ таинственный отецъ здѣсь, въ Петербургѣ, и что они какъ нибудь встрѣтятся. Послѣдняго Анна Гавриловна и боялась, и въ то же время желала. Разъ, когда Колючка что-то разсказывала объ общихъ знакомыхъ и въ томъ числѣ о Петькѣ Вѣтрѣ, у Анны Гавриловны захолонуло на душѣ, — Вадимъ смотрѣлъ на нее такимъ тяжелымъ и не хорошимъ взглядомъ. Она не выдержала и убѣжала въ другую комнату, чтобы скрыть ненужныя бабьи слезы.

Все это ужасно волновало Анну Гавриловну, и она тысячу разъ перебирала свое прошлое, точно старалась оправдаться передъ самой собой. Да, она сдѣлала одну изъ тѣхъ грустныхъ ошибокъ, которыя отравляютъ всю жизнь. Но вѣдь она не побоялась послѣдствій и всю жизнь отдала своему ребенку. Боже мой, какъ она мучилась тоской по родинѣ, живя за границей, но вернуться не могла, пока были живы отецъ и мать. Они ничего не должны были знать, особенно отецъ, суровый и педантичный человѣкъ, который не умѣлъ прощать. О, какъ она тосковала о своей милой Тамбовской губерніи, какъ рвалась туда всей душой, и должна была оставаться за границей. А тутъ еще постоянныя письма съ родины, умолявшія вернуться, чтобы провести послѣдніе годы въ родномъ гнѣздѣ. Съ Вадимомъ она не могла пріѣхать, а бросить его тѣмъ болѣе. Это была вѣчная мука, тянувшаяся изъ года въ годъ, какъ тяжелый кошмаръ. Былъ моментъ, когда въ минуту отчаянія она написала все отцу Вадима, и тотъ предложилъ ей «въ интересахъ восходящей линіи» фиктивный бракъ, но отъ этой милостыни она отказалась съ чисто женскимъ героизмомъ. Достаточно было одной ошибки, за которой оставалась хотя искренность, а покрывать эту ошибку обманомъ было выше ея силъ. Она не могла этого сдѣлать по своей натурѣ, не выносившей лжи. Для Анны Гавриловны всякая ложь являлась самой ужасной вещью на свѣтѣ, и она по своей натурѣ никогда не могла лгать.

Какъ, въ самомъ дѣлѣ, складывается жизнь. Аннѣ Гавриловнѣ часто бывало жаль самой себя до слезъ. Вѣдь она, такая простая, любящая и хорошая, могла бы прожить совершенно иначе. Но какая-то слѣпая стихійная сила все изломала, попортила и исковеркала. Положимъ, счастливыхъ людей не особенно много на свѣтѣ, но они все-таки есть. Она особенно завидовала старикамъ. Идетъ такая сѣденькая парочка и непремѣнно подъ ручку. Вотъ эти мудрецы умѣли пройти бурное море жизни рука объ руку и сохранили до глубокой старости согрѣвающую теплоту молодого чувства. Она и себя видѣла такой же сѣденькой старушкой, видѣла свое неосуществившееся гнѣздо гдѣ нибудь тамъ, въ далекой, милой, родной безконечной глуши, видѣла даже тѣ липы, которыя посадила бы своими руками въ молодости и въ тѣни которыхъ играли бы ея внуки… Она какъ-то особенно всегда любила дѣвочекъ, и ея старшей дочери было бы уже лѣтъ тридцать. И ничего, ничего… Какая-то могучая волна оторвала ее отъ родного берега и на всю жизнь унесла въ чужую, непріютную и холодную даль. А тутъ еще сверхчеловѣчикъ Вадимъ, о будущемъ котораго она боялась даже думать.

IV.

Колючка была своимъ человѣкомъ въ Петербургѣ и ввела Анну Гавриловну въ дома, гдѣ собиралась молодежь. Именно, эта русская молодежь ее интересовала больше всего, и она впередъ волновалась. За границей она жадно слѣдила по газетамъ о новомъ поколѣніи, но никакого опредѣленнаго впечатлѣнія не получалось. Нападки нѣкоторой части печати на молодежь даже ее не возмущали, конечно, — и среди молодежи встрѣчаются типы не симпатичнаго характера, но по исключеніямъ нельзя судить о цѣломъ. Совсѣмъ другое дѣло въ общемъ тонѣ, въ господствующемъ настроеніи и конечныхъ задачахъ, какія создаются извѣстнымъ временемъ. Побывавъ на нѣсколькихъ собраніяхъ, Анна Гавриловна вынесла странное впечатлѣніе, именно, что она совершенно чужая среди этой молодежи. Да, чужая, что и какъ ни говорите. Дѣло не въ марксизмѣ и не въ ничшеніанствѣ, а въ болѣе сложныхъ и болѣе глубокихъ причинахъ.

— Наша съ тобой пѣсенка спѣта, — резюмировала съ обычной ироніей Колючка. — Раньше были просто отцы и дѣти, тоже не понимавшіе другъ друга, а теперь отцы, т. е. мы и господа дѣти… Ты обратила вниманіе съ какой обидной снисходительностью они относятся къ намъ?

— Ну, ты это уже преувеличиваешь… Вещь самая простая: то было наше время, а сейчасъ другое. Очень естественно, что молодежь идетъ своей дорогой впередъ…

— Ты, милая, только оправдываешься передъ самой собой, какъ оправдываются люди, которые не хотятъ признаться въ собственной старости, выморочности и отставкѣ по предѣльному возрасту.

— Перестань, пожалуйста… Я этого не люблю, т. е. такой болтовни.

— А я такъ давно примирилась съ ролью благородной свидѣтельницы и ничѣмъ не огорчаюсь. Что же, намъ тлѣть, а имъ цвѣсти — ergo, всякому овощу свое время.

Колючка, вообще, точно наслаждалась, огорчая старую подругу. Вѣдь время вотъ такихъ восторженныхъ давно прошло, а она все еще ищетъ восторговъ…

Разъ, возвращаясь съ одного изъ «идейныхъ» обѣдовъ, гдѣ было много горячихъ споровъ и восторженныхъ словъ, Анна Гавриловна была въ особенно грустномъ настроеніи безъ всякой побудительной причины. Ей казалось, что она уже начинаетъ многое понимать — и все-таки было грустно. Погода была въ тонъ этому настроенію. Сѣялъ назойливый осенній дождь, мелкій, какъ пыль. Электрическіе фонари съ трудомъ боролись съ надвигавшейся сырой мглой. По тротуарамъ въ какомъ-то молчаливомъ отчаяніи торопливо шли пѣшеходы, съ такимъ выраженіемъ лицъ, точно каждый далъ себѣ слово покончить жизнь самоубійствомъ. Такихъ же самоубійцъ везли извозчики, иззябшіе, суровые, обмѣнивавшіеся при встрѣчахъ и объѣздахъ непутными словами. Неосвѣщенныя окна домовъ казались глазными впадинами въ черепѣ какого-то многоглазаго чудовища. Вообще, все было скверно.

На подъѣздѣ швейцаръ Павелъ предупредилъ Анну Гавриловну, что ее «дожидаетъ» какой-то господинъ.

— Вѣроятно, ты что нибудь перепуталъ, — довольно сурово отвѣтила Анна Гавриловна.

— Никакъ нѣтъ-съ… Вотъ и собственная ихняя лошадь стоитъ у подъѣзда. Еще кучеръ съ часами на спинѣ…

У Анны Гавриловны заходили темные круги передъ глазами, и она едва имѣла силы спросить, давно ли пріѣхалъ этотъ господинъ.

— Да ужъ близко полчаса будетъ…

Швейцара Анна Павловна не любила, потому что, какъ ей казалось, онъ ея не уважалъ. Про себя она по старинной студенческой терминологіи называла его «неразвитымъ субъектомъ», какъ и хозяйку своихъ меблированныхъ комнатъ.

— Это онъ… — въ ужасѣ думала Анна Гавриловна, поднимаясь на верхъ съ такимъ трудомъ, точно на нее навалили десятипудовую гирю. — Что онъ можетъ дѣлать тамъ цѣлыхъ полчаса? Могъ-бы предупредить… Вадимъ наговорить, не знаю что… А тутъ еще Колючка хотѣла завернуть. А можетъ быть, это она и устроила такой дикій сюрпризъ…

Сегодня лѣстница оказалась вдвое выше обыкновеннаго, и Анна Гавриловна нѣсколько разъ принуждена была отдыхать.

Петръ Васильичъ Арбузовъ сидѣлъ за чайнымъ столомъ, прихлебывая изъ стакана остывшій чай съ лимономъ, и, какъ всегда, находился въ самомъ отличномъ настроеніи. Его нескладная, но сильная фигура, неправильное лицо съ мягкимъ носомъ и выпуклыми, близорукими глазами неопредѣленнаго цвѣта, его свѣжій голосъ и раскатистый смѣхъ — все соотвѣтствовало веселому настроенію, точно для этого было создано. Одѣтъ онъ былъ изысканно, но костюмъ, сшитый у лучшаго портного, сидѣлъ на немъ, точно былъ взятъ съ чужого плеча.

Вадимъ ходилъ по комнатѣ, заложивъ руки за спину, и нѣсколько разъ проговорилъ:

— Удивительно жизнерадостный характеръ у васъ, Василій Петровичъ.

— Петръ Васильичъ… Что-же, это хорошо. Будьте добры, молодой человѣкъ, повернитесь въ профиль… такъ, такъ… Ну, а теперь смотрите на меня прямо и старайтесь припомнить что-нибудь самое смѣшное или самое грустное… Ахъ, не то! Поднимите немного голову и прищурьте лѣвый глазъ… Вотъ такъ. Отлично… А если бы вы опустили лѣвый уголъ рта и свели оба глаза къ носу… Не умѣете? Ну, все равно…

— Послушайте, Василій Петровичъ, это, наконецъ, смѣшно…

— Петръ Васильичъ… А если вы закроете глаза и поднимете правую ногу?

Раздѣваясь въ передней, Анна Гавриловна слышала, какъ Арбузовъ совѣтовалъ Вадиму сдѣлать языкъ трубочкой и что-то еще такое, а Вадимъ хохоталъ и говорилъ:

— Удивительно веселый у васъ характеръ, докторъ… Вы дѣлаете мнѣ испытаніе, какъ идіоту.

— Быть веселымъ заставляетъ, меня моя профессія, а что касается идіотства…

Онъ въ первую минуту не узналъ Анны Гавриловны, которая показалась ему совсѣмъ старухой. Она его узнала и удивилась, что онъ почти не измѣнился и только обросъ большой бородой песочнаго цвѣта. Онъ подошелъ къ ней и поцѣловалъ руку;

— Какъ я радъ васъ видѣть, Анюта… т. е. Анна Гавриловна. Какъ только узналъ вашъ адресъ я сейчасъ-же пріѣхалъ. Мы тутъ съ вашимъ сыномъ продѣлали нѣсколько медицинскихъ упражненій…

Она не знала, что ей говорить, и только смотрѣла на него испуганными глазами. Вадимъ повернулся и ушелъ въ свою комнату. Арбузовъ продолжалъ что-то говорить и нѣсколько разъ бралъ ее за руку.

— А вѣдь я часто вспоминалъ васъ, — говорилъ онъ. — Да… Гдѣ вы? Что вы дѣлаете? Какъ вы живете? Да…

— И я… я тоже… Садитесь, пожалуйста. Не хотите-ли чаю?

Живя за границей, Анна Гавриловна часто думала о возможности этой встрѣчи и про себя составляла длиннѣйшіе монологи. О, какъ ей много было нужно сказать этому человѣку, вылить душу, наконецъ — просто выплакаться по бабьи. Никакихъ нехорошихъ и злыхъ чувствъ по отношенію къ нему она не питала, а обвиняла во всемъ только одну себя. И вотъ онъ стоитъ передъ ней, смотритъ ей въ глаза, держитъ ея руку въ своей, а у нея нѣтъ ни одного слова для него.

— Садитесь, пожалуйста… Не хотите-ли чаю? — машинально повторила она.

— Да, давненько мы не видались, — повторялъ онъ, поднося ко рту пустой стаканъ.

Наступила неловкая пауза. Оба напрасно подыскивали слова, пока Анна Гавриловна не нашлась.

— Какъ вы нашли Вадима?

Онъ издалъ неопредѣленный звукъ, вытянувъ губы, поднялъ брови и вполголоса отвѣтилъ:

— Тутъ все конечно… навязчивыя идеи… Но это еще только начало. Да… У него мозгъ походитъ на кусокъ хорошаго стараго рокфора…

— Никакой надежды? — тихо спросила она.

— Я не хочу васъ обманывать: ни малѣйшей…

Анна Гавриловна заплакала, тихо и безутѣшно. Онъ поднялся и началъ шагать по комнатѣ. Какъ всѣ безхарактерные люди, онъ не выносилъ женскихъ слезъ.

V.

Колючка застала хозяйку и гостя за тѣмъ-же чайнымъ столомъ. У Анны Гавриловны еще оставались слѣды слезъ на лицѣ. Арбузовъ вынужденно улыбался, здороваясь съ гостьей.

— Я вамъ не помѣшаю? — спрашивала Колючка.

— Нисколько, — совершенно спокойно отвѣтила Анна Гавриловна. — Мы тутъ болтали о разныхъ пустякахъ.

— Вотъ и отлично, — согласилась гостья. — Я тоже сегодня въ болтливомъ настроеніи…

— Кажется, это у васъ обычное настроеніе? — весело замѣтилъ Арбузовъ.

— Нельзя-ли безъ дерзостей, милостивый государь? Притомъ, васъ ждетъ вашъ великолѣпный кучеръ съ часами на спинѣ… Вотъ подите: не могу я видѣть такихъ кучеровъ. Такъ меня и подмываетъ сказать владѣльцу такого кучера, что онъ, т. е. владѣлецъ, а не кучеръ, — напрасно смѣшитъ публику, чтобы не сказать больше.

— Для начала не дурно…

Колючка и Арбузовъ пикировались постоянно еще во времена студенчества и сразу попали въ этотъ тонъ. Анна Гавриловна слушала ихъ, но ничего не понимала. Ей не нравилось кокетство, съ какимъ держала себя Колючка — раньше этого не было. Потомъ эта безпредметная болтовня уже совсѣмъ не соотвѣтствовала ея настроенію. А Колючка играла глазами, заливалась дѣланнымъ смѣхомъ и разъ даже ударила Арбузова перчаткой по рукѣ.

— Зачѣмъ они тутъ сидятъ? — удивлялась Анна, Гавриловна, — у нея въ головѣ, какъ молотки, стучали слова Арбузова, приговорившаго Вадима къ смерти.

Родной отецъ и такъ безсердечно, съ научнымъ безпристрастіемъ вынесъ смертный приговоръ. Какъ это ужасно… И она когда-то вѣрила вотъ этимъ глазамъ, этому голосу, этой улыбкѣ — вѣрила и была счастлива, т. е. увѣряла себя, что счастлива. Для полноты этого счастья не доставало только того, чтобы ихъ на вѣки разлучила роковая волна, забросившая ее на далекій востокъ, а потомъ за границу. Онъ, кажется, не долго горевалъ и скоро утѣшился въ обществѣ другихъ женщинъ, которымъ она не завидовала ни на одну минуту. Глядя теперь на Арбузова, она не могла себѣ представить, что могло ее увлечь. Вѣдь были и другіе люди, такіе хорошіе, честные и смѣлые. Да, ей выпалъ неудачный номеръ въ жизни — и больше ничего.

— Какую ты муху проглотила сегодня? — шутила Колючка, обнимая Анну Гавриловну.

— Нѣтъ, мнѣ ужъ не до мухъ, — съ раздраженіемъ отвѣтила Анна Гавриловна. — Не всякій можетъ быть веселымъ, какъ ты или Петръ Васильичъ…

— Это значитъ, что мнѣ пора убираться, — перевелъ Арбузовъ. — Мадамъ сердится, мадамъ не въ духѣ… Ахъ, какъ я хорошо выучилъ эту науку!

Арбузовъ имѣлъ дурную привычку прощаться по десяти разъ, потомъ разговаривалъ въ передней и даже возвращался съ лѣстницы, чтобы сказать еще нѣсколько словъ. Однимъ словомъ, выпроводить такого гостя не легко, и Анна Гавриловна была рада, когда онъ, наконецъ, ушелъ. Она испытывала какую-то смертную истому, какъ человѣкъ, котораго много и долго били. Кстати, ей было очень непріятно, что Колючка осталась и будетъ продолжать болтовню. Но на этотъ разъ Анна Гавриловна ошиблась, — Колючка сидѣла и молчала, тоже усталая и какая-то жалкая.

— Что ты такъ нахохлилась? — спросила Анна Гавриловна, начиная ее жалѣть.

— Я?!.. А такъ… глупости…

Колючка поднялась и, по мужски заложивъ руки за спину, принялась молча шагать по комнатѣ.

— Равноправность — тоже придумали… — бормотала она, думая вслухъ: — А мы вѣрили… Такъ и было…

— Да о чемъ ты бормочешь?

— Я? Очень просто… Природа несправедлива до послѣдней степени. Посмотри на Петьку, онъ старше насъ съ тобой лѣтъ на пять и молодецъ молодцемъ, а мы, какъ говоритъ твой Вадимъ, совсѣмъ старушонки… Онъ еще романы продѣлываетъ, за нимъ дѣвушки ухаживаютъ — своими глазами видѣла, а мы — старая, негодная поломанная мебель, которую сваливаютъ на чердакъ. И какія мы дуры съ тобой были тогда, когда были молодыми. Помнишь, какъ мы гордились что цѣнятъ наши убѣжденія… Ха-ха!..

— Чему же ты смѣешься?

— Я? А вотъ этому самому… Вотъ сейчасъ развѣ интересно кому нибудь знать, какія у насъ съ тобой убѣжденія. Къ хорошимъ убѣжденіямъ, моя милая, прежде всего нужно хорошенькую и молоденькую рожицу…

Тутъ ужъ Анна Гавриловна расхохоталась. Колючка умѣла такъ смѣшно злиться и въ такіе моменты договаривалась до абсурдовъ.

— Да, всю жизнь совершенствовались, — не унималась Колючка, останавливаясь у окна. — Вырабатывали твердость характера, учились, а когда достигли совершенства — оказались никому не нужными. Взять того же Петьку… Онъ теперь развиваетъ какихъ-то провинціалочекъ, конечно, молоденькихъ, которыя налетаютъ осенью въ столицы, какъ подёнки на огонь. Такія же будутъ дуры, какъ и мы съ тобой…

— Ну, прибавь еще, позлись…

— Я говорю правду, матушка…

— А если-бы тебѣ предложили начать жить снова, какъ бы ты устроилась?

Колючка задумалась и сквозь слезы прошептала:

— Да опять продѣлала бы то же самое… Ни чужія, ни свои глупости не дѣлаютъ насъ умнѣе. Помнишь, какъ мы дѣвченками мечтали создать совершенно другую породу людей, какъ мечтала объ этомъ великая русская царица Екатерина II? Ахъ, какія глупыя, какія глупыя мы были..

— И нисколько не глупыя… Я и теперь то же самое думаю, — спокойно возражала Анна Гавриловна. — У меня радостно бьется сердце каждый разъ, когда вижу учащуюся дѣвушку. Что можетъ быть лучше? Какія онѣ всѣ милыя, хорошія…