Бакунинско-гегельянский период жизни Белинского (Венгеров) — ДО

Front matter

ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ

В. Г. БѢЛИНСКАГО.

ВЪ ДВЕНАДЦАТИ ТОМАХЪ

Бакунинско-гегельянскій періодъ жизни Бѣлинскаго.

I.

Приблизительно около половины 1836 г. начинается одинъ изъ важнѣйшихъ періодовъ жизни Бѣлинскаго, замѣчательно-характерный для всей вообще исторіи русской мысли и показывающій до чего можно дойти подъ вліяніемъ чисто-метафизическаго отношенія къ вещамъ. Рѣчь о знаменитомъ эпизодѣ фанатическаго прославленія «дѣйствительности», такъ мало вяжущемся съ общимъ обликомъ Бѣлинскаго.

Чрезвычайно характерно лично для Бѣлинскаго, что эта эпоха прославленія совпадаетъ съ эпохою наибольшихъ личныхъ его злоключеній и полнаго разстройства его дѣлъ, доходившаго временами до прямой нищеты, до того, что у него не только денегъ никакихъ не было, но даже сюртукъ приходилось одалживать у пріятелей.

Мы относимъ начало разсматриваемаго періода къ срединѣ 1836 года, потому что къ этому времени относится первое знакомство Бѣлинскаго съ семьею Бакуниныхъ, которая сыграла важную роль и въ исторіи сердечной его жизни, а еще большую — въ исторіи духовнаго его развитія.

Богатая и знатная семья Бакуниныхъ представляла собою совершенно исключительное явленіе въ тогдашней помѣщичьей средѣ своею высокою интеллигентностью. Сохранилось описаніе этой семьи, принадлежащее Лажечникову, и его описаніе именно тѣмъ интересно, что оно принадлежитъ человѣку другого круга. Бѣлинскому и его друзьямъ трудно было бы довѣрять, ихъ восторги были бы слишкомъ субъективны. Но вотъ впечатлѣнія человѣка посторонняго:

«Въ одномъ изъ уѣздовъ Тверской губерніи есть уголокъ (Пушкинъ нѣкоторое время жилъ близъ этихъ мѣстъ, у помѣщика Вульфа), на которомъ природа сосредоточила всю заботливую любовь свою, украсивъ его всѣми лучшими дарами своими, какіе могла только собрать въ странѣ семимѣсячныхъ снѣговъ. Кажется, на этой живописной мѣстности рѣка течетъ игривѣе, цвѣты и деревья растутъ роскошнѣе, и болѣе тепла, чѣмъ въ другихъ сосѣднихъ мѣстностяхъ. Да и семейство, жившее въ этомъ уголкѣ, какъ-то особенно награждено душевными дарами. Зато, какъ было тепло въ немъ сердцу, какъ умъ и талантъ въ немъ разыгрывались, какъ было въ немъ привольно всему доброму и благородному! Художникъ, музыкантъ, писатель, учитель, студентъ или просто добрый и честный человѣкъ были въ немъ обласканы равно, несмотря на состояніе и рожденіе. Казалось мнѣ, бѣдности-то и отдавали въ немъ первое мѣсто. Посѣтители его, всегда многочисленные, считали себя въ немъ не гостями, а принадлежащими къ семейству. Душою дома былъ глаза его, патріархъ округа. Какъ хорошъ былъ этотъ величавый, слишкомъ семидесятилѣтій старецъ съ непокидающею его улыбкой, съ бѣлыми, падающими на плечи волосами, съ голубыми глазами, ничего не видящими, какъ у Гомера, но съ душою, глубоко зрящею, среди молодыхъ людей, въ кругу которыхъ онъ особенно любилъ находиться и которыхъ не тревожилъ своимъ присутствіемъ. Ни одна свободная рѣчь не останавливалась отъ его прихода. Въ немъ забывали лѣта, свыкнувшись только съ его добротой и умомъ.

«Онъ учился въ одномъ изъ знаменитыхъ въ свое время итальянскихъ университетовъ, служилъ не долго, не гонялся за почестями, доступными ему по рожденію и связямъ его, дослужился до неважнаго чина, и съ молодыхъ лѣтъ поселился въ своей деревнѣ, подъ сѣнь посаженныхъ его собственною рукою кедровъ. Только два раза вырывали его изъ сельскаго убѣжища обязанности по званію губернскаго предводителя дворянства и почетнаго попечителя гимназіи. Онъ любилъ все прекрасное, природу, особенно цвѣты, литературу, музыку, и лепетъ младенца въ колыбели, и пожатіе нѣжной руки женщины, и краснорѣчивую тишину могилы. Что любилъ онъ, то любила его жена, умная и пріятная женщина, любили дѣти, сыновья и дочери. Никогда семейство не жило гармоничнѣе.

«Откуда, съ какихъ концовъ Россіи, ни стекались къ нему посѣтители! Сюда, вмѣстѣ съ Станкевичемъ, Боткинымъ и многими другими даровитыми молодыми людьми (имена ихъ смѣшались въ моей памяти), не могъ не попасть и Бѣлинскій…».

Бѣлинскій въ началѣ 1836 г. познакомился съ однимъ изъ младшихъ представителей дома Бакуниныхъ — знаменитымъ впослѣдствіи агитаторомъ Михаиломъ Александровичемъ. Онъ настолько съ нимъ сразу сблизился, что получилъ отъ него приглашеніе пріѣхать въ описанный Лажечниковымъ «уголокъ» — село Прямухино. Здѣсь Бѣлинскій провелъ осень 1836 г., и это пребываніе въ прекрасномъ, высоко-интеллигентомъ, гармоничномъ семействѣ вливало на первыхъ порахъ миръ и спокойствіе въ его мятежную и истерзанную душу.

«Бѣлинскій», писалъ Станкевичъ Невѣрову въ сентябрѣ 1836 г., «отдыхаетъ у Бакуниныхъ отъ своей скучной, одинокой жизни. Я увѣренъ, что эта поѣздка будетъ имѣть на него благодѣтельное вліяніе. Полный благородныхъ чувствъ, съ здравымъ, свободнымъ умомъ, добросовѣстный, онъ нуждается въ одномъ только: на опытѣ, не по однимъ понятіямъ, увидѣть жизнь въ ея благороднѣйшемъ смыслѣ; узнать нравственное счастіе, возможность гармоніи внутренняго міра съ внѣшнимъ, — гармоніи, которая для него казалась недоступною до сихъ поръ, но которой онъ теперь вѣритъ Какъ смягчаетъ душу эта чистая сфера кроткой, христіанской семейной жизни! Глубоко понималъ Шиллеръ все лучшее въ Божьемъ твореніи. Мужчина грубъ въ своей добродѣтели, всѣ благородные порывы души его носятъ какую-то печать цинизма, какую-то жесткость: въ немъ больше стоицизма, нежели христіанства, нежели человѣчества. Только вліяніемъ женщины, вліяніемъ семейныхъ отношеній — это благородное, сильное, но все немного деспотическое чувство долга обращается въ отрадное чувство любви, сознаніе добра — въ непосредственное его ощущеніе- Семейство Бакуниныхъ — идеалъ семейства. Можешь себѣ представить, какъ оно должно дѣйствовать на душу, которая не чужда искры Божіей! Намъ надобно туда ѣздить исправляться».

Въ обширной перепискѣ Бѣлинскаго съ отдѣльными представителями семьи Бакуниныхъ мы найдемъ множество подробностей о первой поѣздкѣ въ Прямухино, гдѣ онъ впослѣдствіи бывалъ еще много разъ. Покамѣстъ возьмемъ общее его восторженное впечатлѣніе, выраженное имъ въ одномъ письмѣ, годъ спустя:

«Я былъ вполнѣ блаженъ тѣмъ, что вѣрилъ въ существованіе на землѣ безконечно прекраснаго и высокаго, потому что видѣлъ своими глазами, видѣлъ передъ собою то, что доселѣ почиталъ мечтою, что давно почиталъ долженствовавшимъ существовать, но къ чему доселѣ не имѣлъ живой и сильной вѣры».

Экзальтированное настроеніе Бѣлинскаго, главнымъ образомъ, объясняется тѣмъ, что въ Прямухинѣ онъ впервые позналъ женское общество, до того ему почти чуждое. Сестры Михаила Бакунина были привлекательны не только молодостью и красотою, но и замѣчательно тонкою душевною организаціею. Это тоже были «люди сороковыхъ годовъ», и въ лучшемъ смыслѣ слова, не менѣе мужчинъ волновавшіеся высшими вопросами жизни. Молодые друзья Бакунина — Станкевичъ, Боткинъ, Ефремовъ, наконецъ Бѣлинскій ухаживали за его сестрами и повлюблялись въ нихъ. Станкевичъ былъ почти женихомъ самой блестящей изъ сестеръ — Любови Александровны. Бѣлинскій влюбился въ наименѣе блестящую — Александру Александровну (впослѣдствіи Вульфъ), привлекавшую его своею кротостью и женственностью. Но любовь не принесла Бѣлинскому радости. Она не встрѣтила того романическаго отклика, въ которомъ онъ нуждался. Къ нему относились въ высшей степени хорошо и внимательно, но болѣе нѣжныхъ чувствъ онъ не возбудилъ, чему особенно удивляться и не слѣдуетъ. Бѣлинскій не обладалъ внѣшнею привлекательностью, а крайняя застѣнчивость дѣлала его угловатымъ и малообщительнымъ. Онъ даже въ мужскомъ обществѣ, если это не были его ближайшіе друзья, путался при сколько-нибудь продолжительномъ разговорѣ, хотя ничто въ мірѣ не волновало его такъ сильно, какъ эти продолжительные разговоры на волновавшіе его отвлеченные вопросы. «Неистовымъ Виссаріономъ» онъ становился только въ обществѣ 2—3 ближайшихъ друзей и то, когда наталкивался на противорѣчія. А въ Прямухинѣ Бѣлинскій къ тому же былъ подчасъ даже неестествененъ и, какъ онъ каялся въ своихъ письмахъ, что-то на себя напускалъ, чтобы привлечь вниманіе молодыхъ дѣвушекъ.

Неудача въ любви нимало не озлобила Бѣлинскаго и оставила въ душѣ его хотя и очень грустное, но вмѣстѣ съ тѣмъ и какое-то свѣтлое воспоминаніе, отъ котораго еще цѣлыхъ два года спустя (см. его письмо отъ 12 окт. 1838 г.) онъ чувствовалъ «вѣяніе рая». Онъ давно свыкся съ мыслью, что ему не суждено личное счастье и былъ доволенъ тѣмъ, что любовь, хотя и не раздѣленная, давала ему моменты истинно-божественныхъ восторговъ. Два года спустя, подъ вліяніемъ воспоминаній о щемяще-сладкихъ дняхъ, проведенныхъ въ Прямухинѣ, Бѣлинскій написалъ вторую свою драму «Пятидесятилѣтній дядюшка». Это драматическая повѣсть о любви его къ Александрѣ Александровнѣ Бакуниной. Внѣшнія обстоятельства не имѣютъ ничего общаго съ дѣйствительною исторіею его любви. Какъ мы знаемъ, фабула драмы въ томъ, что 50-лѣтній дядюшка влюбляется въ свою племянницу и, не встрѣчая отклика, сначала злится и мѣшаетъ ея браку съ молодымъ претендентомъ, но потомъ приходитъ къ сознанію, что чужому сердцу не прикажешь любить, имъ овладѣваетъ исключительное желаніе доставить счастіе любимому существу и онъ самъ устраиваетъ бракъ, разрушающій его собственное счастіе. Внѣшняя обстановка, такимъ образомъ. вполнѣ выдуманная. Но внутренняя драма — ощущенія нераздѣленной любви и конечное завершеніе — страстное желаніе счастья любимой женщины безъ собственнаго участія въ этомъ — почерпнуты Бѣлинскимъ изъ печальной повѣсти его собственной неудачной любви.

Примиренное отношеніе неистоваго Бѣлинскаго къ своей неудачѣ, или, говоря кружковымъ жаргономъ, его «резиньяція» представляетъ только частный эпизодъ общаго, безгранично-примирительнаго настроенія, которое его теперь охватываетъ. Онъ теперь глубоко убѣжденъ, что все прекрасно въ семъ лучшемъ изъ міровъ и если кому и плохо бываетъ на землѣ, то это уже личная вина того, на кого невзгоды обрушиваются.

Своимъ не знающимъ мѣры оптимизмомъ, которому онъ отдается со свойственною ему способностью если уже отдаваться, то отдаваться безгранично и беззавѣтно, Бѣлинскій былъ обязанъ знакомству съ философіей Гегеля.

Знакомство было не непосредственное, Бѣлинскій нѣмецкаго языка не зналъ. Посредникомъ явился самый замѣчательный изъ прямухинскихъ друзей~ Михаилъ Александровичъ Бакунинъ (1814—1876). Этому отставному артиллерійскому офицеру предстояло пріобрѣсть въ 60-хъ и 70-хъ годахъ всемірную извѣстность въ качествѣ самаго крайняго изъ самыхъ крайнихъ утопистовъ. Онъ создалъ теорію безпощаднѣйшаго анархизма и полнаго упраздненія государственности. Стоявшій въ то время во главѣ соціалистическаго движенія Карлъ Марксъ долженъ былъ прибѣгнуть къ исключенію Бакунина изъ главнаго органа партіи — «Международнаго общества рабочихъ» для того, чтобы устранить даже тѣнь солидарности съ этимъ апостоломъ всеобщаго разрушенія. Но по странной нропіи судьбы, тотъ же Бакунинъ, который въ срединѣ 40-хъ годовъ, перебравшись въ Европу, выдвинулъ въ одной изъ своихъ статей страшный девизъ «Die Lust der Zerstцrung ist еще schaffende Lust» (страсть къ разрушенію есть зиждущая страсть), въ концѣ 30-хъ не только не имѣлъ ничего общаго съ разрушительными стремленіями, но прямо пришелъ къ апоѳозу всего, что «существуетъ». На основаніи Гегелевской философіи создалъ онъ теорію преклоненія предъ «дѣйствительностью» и увлекъ за собою кружокъ Станкевича, всѣхъ же сильнѣе Бѣлинскаго.

Всякій, кто наблюдалъ Бакунина и въ эпоху его проповѣди всеобщаго разрушенія, могъ убѣдиться, что въ этомъ апостолѣ разрушенія никогда не было никакого реальнаго озлобленія. Всю жизнь Бакунинъ былъ человѣкомъ чисто-головныхъ импульсовъ, метафизикъ насквозь, не сдерживаемый никакими условіями и фактами живой дѣйствительности. Это былъ типъ своего рода аматера, мистически влюбленнаго въ ту идею, которая въ данный моментъ имъ завладѣвала. Перебравшись въ Европу, онъ создалъ совсѣмъ новый типъ всесвѣтнаго революціонерства, революціонера-метафизика, не потому подымающаго знамя возстанія, что недоволенъ даннымъ правительствомъ, а потому, что онъ недоволенъ всякимъ правительствомъ вообще. Въ 1848 г. Бакунинъ принималъ участіе въ революціонномъ движеніи всѣхъ европейскихъ странъ, бунтовалъ въ Прагѣ, Дрезденѣ, Парижѣ.

Герценъ разсказываетъ въ «Выломъ и Думахъ» фактъ поразительнѣйшаго проявленія этого революціоннаго аматерства Бакунина. По дорогѣ изъ Парижа въ Прагу, Бакунинъ наткнулся на толпу бунтующихъ нѣмецкихъ крестьянъ, которые собирались взять господскій замокъ, да никакъ не могли этого сдѣлать. Не разспросивши даже въ чемъ дѣло, Бакунинъ вылѣзаетъ изъ возка и начинаетъ организовать нестройное нападеніе. Свои прежнія познанія бывшій артиллерійскій поручикъ, очевидно, не растерялъ въ долголѣтнихъ скитаніяхъ, потому что, когда онъ сѣлъ обратно въ повозку, чтобы продолжать путь, замокъ горѣлъ съ четырехъ сторонъ.

Можно было бы привести цѣлые десятки такихъ же эпизодовъ, характеризующихъ чисто-теоретическую психологію Бакунина, питавшуюся исключительно головнымъ путемъ. Какъ его Бѣлинскій опредѣлялъ, когда съ нимъ разошелся, Бакунинъ былъ «человѣкъ съ лихорадочнымъ румянцемъ на щекахъ, но безъ крови въ организмѣ».

Этому-то метафизику суждено было оказать сильнѣйшее вліяніе на Бѣлинскаго и завести его въ болото грубаго и съ точки зрѣнія общаго облика Бѣлинскаго несуразнаго прославленія «безобразной рассейской дѣйствительности» 40-хъ годовъ. какъ ее вскорѣ сталъ называть тотъ же самый Бѣлинскій.

Бакунинъ нимало не былъ философомъ, такъ сказать, по спеціальности. Когда Анненковъ впервые въ русской печати заговорилъ о немъ (въ біографіи Станкевича, въ 1857 г.), онъ, не имѣя возможности назвать по имени находившагося тогда въ Сибири Бакунина, обозначалъ его эпитетомъ «дилетантъ философіи». Бакунинъ не былъ, строго говоря, даже и писателемъ. Литературная дѣятельность его и качественно, и количественно незначительна. Только подъ самый конецъ жизни, года за 3 до смерти, и то въ цѣляхъ агитаціонныхъ, онъ собрался формулировать свои анархическія воззрѣнія въ извѣстныхъ книгахъ «Государственность и анархія» и «Анархія по Прудону». Въ пору же его русской жизни и огромнѣйшаго вліянія на важнѣйшій центръ русской мысля онъ написалъ всего нѣсколько статеекъ и сдѣлалъ нѣсколько переводовъ. Выражалось же его вліяніе только устно, когда онъ, благодаря своему знанію Гегелевской философіи и замѣчательной способности подчинять себѣ окружающихъ, занялъ въ кружкѣ первенствующее мѣсто.

Занялся Бакунинъ философіей даже не по собственному почину. Когда онъ въ 1835 году познакомился съ Станкевичемъ, онъ ровно ничего собою не представлялъ. Это просто былъ молоденькій артиллерійскій поручикъ, вышедшій въ отставку, потому что служба его не интересовала и не знавшій что съ собою дѣлать. Станкевичъ сразу оцѣнилъ выдающіяся способности Бакунина разбираться въ отвлеченныхъ вопросахъ, и такъ какъ Бакунинъ хорошо зналъ иностранные языки, то и засадилъ его за нѣмецкихъ философовъ. Сначала онъ усердно занялся Фихте, благодаря чему, какъ мы знаемъ (III, прим. 67) и Бѣлинскій прошелъ «фихтеанскій періодъ» и подъ совокупнымъ вліяніемъ любви личной и поэтическихъ элементовъ философіи Фихте написалъ одну изъ самыхъ высокихъ и вдохновенныхъ статей своихъ — разборъ книги Дроздова (III, № 232). Отъ Фихте Бакунинъ быстро перешелъ къ Гегелю, котораго въ кружкѣ знали больше по имени. Станкевичъ хотя и причастенъ къ распространенію гегельянской философіи тѣмъ, что въ эпоху редактированія Бѣлинскимъ «Телескопа» перевелъ для журнала статью Бильма о Гегелевской философіи («Телескопъ» 1835, № 12), по непосредственно Гегеля почти еще не зналъ, и роль насадителя гегельянства выпала всецѣло на долю Бакунина. По свидетельству перваго историка и до извѣстной степени члена кружка Анненкова,

«Дилетантъ, обратившійся въ ревностнаго изслѣдователя, вскорѣ пріобрѣлъ даръ блестящаго изложенія, который еообщалъ ему нѣчто похожее на роль провозвѣстника философскихъ истинъ. Къ нему прибѣгали при всякомъ недоумѣніи, затруднительномъ вопросѣ, случайномъ перерывѣ идеи, и пояснительная рѣчь его текла блестящею импровизаціей. Разумѣется, тутъ не могло быть какого либо самобытнаго ученія, да и никто не думалъ о томъ, но онъ обладалъ особеннымъ даромъ, похожимъ на творчество, именно даромъ перерабатывать все вычитанное и узнанное въ собственную мысль, такъ что онъ самъ казался почти изобрѣтателемъ и родоначальникомъ поясняемаго имъ метода. Роль зодчаго, которую человѣкъ этотъ игралъ въ отношеніи каждаго, такъ или иначе накопившаго сырой, необдѣланный матеріалъ, имѣла своего рода неизбѣжныя и тяжкія условія. Вся жизнь являлась предъ нимъ сквозь призму отвлеченія, и только тогда говорилъ онъ о ней съ поразительнымъ увлеченіемъ, когда она была переведена въ идею. Все случайное, мгновенное, самобытное жизни было ему гораздо менѣе доступно, хотя усиліями обширнаго, дѣйствительно необыкновеннаго ума онъ успѣвалъ возводить до понятія убѣгающія поэтическія черты жизни и такимъ образомъ овладѣвать ими, но при этомъ они уже многое теряли, и иногда то самое, что составляетъ ихъ существенную особенность».

Что привлекало Бакунина въ Гегелевской философіи, что особенно останавливало его вниманіе и на чемъ онъ самъ, а чрезъ его посредство Бѣлинскій сосредоточили свой интересъ къ этому новому тогда для Россіи философскому евангелію?

Роль философіи Гегеля въ общей исторіи мысли сводится преимущественно къ установленію или, вѣрнѣе, къ разработкѣ шеллингіанскаго и фихтеанскаго ученія объ абсолютномъ и о тождествѣ міра съ мышленіемъ. Великій основатель новой философіи Кантъ показалъ, что вся сфера эмпирическаго бытія.

«Есть лишь область условныхъ явленій, опредѣляемыхъ нашимъ духомъ, какъ познающимъ субъектомъ. Мы конструируемъ предметы въ пространствѣ, мы расчленяемъ непрерывную дѣйствительность на временные моменты, пространство и время суть фирмы нашего чувственнаго воззрѣнія. Мы въ своемъ познаніи присвоиваемъ предметамъ свойства субстанціальности, причинности и т. д., — всѣ эти свойства суть лишь категоріи нашего разсудка. Каковъ міръ независимо отъ насъ, мы не знаемъ; но тотъ міръ, который мы знаемъ, есть наше собственное созданіе, продуктъ познающаго субъекта. Такимъ образомъ критическая философія Канта освободила человѣческій духъ отъ тяготѣвшаго надъ нимъ кошмара самозаконной и самодовлѣющей міровой машины, въ которой онъ самъ являлся ничтожнымъ колесомъ. Но, вмѣстѣ съ тѣмъ, эта свобода является чѣмъ-то вполнѣ отрицательнымъ. Кантъ доказалъ, что извѣстный намъ міръ, все внѣшнее бытіе, съ которымъ мы имѣемъ дѣло, необходимо слагается по формамъ и законамъ познающаго субъекта, вслѣдствіе чего мы не можемъ знать, каковы вещи сами въ себѣ». (Владиміръ Соловьевъ, приложеніе къ книгѣ Кэрда «Гегель». М. 1898).

Въ этихъ своихъ очертаніяхъ философія Канта является однимъ изъ величайшихъ пріобрѣтеній человѣческой мысли, но, вмѣстѣ съ тѣмъ, въ ней есть и нѣчто раздражающее пытливость, нѣчто такое, съ чѣмъ очень трудно примириться. Пытливому уму и врожденному намъ стремленію доискиваться полной истины и самой сути всякаго явленія очень трудно примириться съ тѣми ограниченіями которыя ставитъ Кантовская философія, устанавливая категорію «вещи въ себѣ», намъ недоступной. Именно потому, что недоступно, намъ и хочется постигнуть. Въ чемъ же сущность всякой философіи, всякаго изслѣдованія какъ не въ томъ, чтобы понять непонятное.

Изъ этой какъ умственной, такъ и душевной потребности понять все до конца, установить нѣчто не относительное, а безусловное, понять сущность всею мірового процесса, а не одной ея части, и родилась философія Гегеля, пройдя чрезъ промежуточный моментъ въ ученіи Фихте о подчиненіи природы духу и въ пантеистическомъ ученіи Шеллинга объ абсолютѣ, какъ «основаніи природы и духа» и тождествѣ идеальнаго и реальнаго.

По Гегелю, сущностью званія и науки не можетъ являться отрѣшеніе отъ предметовъ. Нѣтъ двухъ истинъ:

«Истинное познаніе есть тождество познающаго и познаваемаго, субъекта и объекта. Это тождество есть истина того и другого; но оно не есть фактъ, не есть пребывающее, косное бытіе; въ своемъ пребываніи субъектъ и объектъ, какъ такіе, полагаются въ отдѣльности и внѣшности относительно другъ друга, слѣдовательно, не въ истинѣ. Но истина есть, и ее не нужно отыскивать ни въ косномъ бытіи внѣшнихъ вещей, ни въ субъективной дѣятельности нашего л, безъ конца создающаго свой видимый міръ; истина не сидитъ въ вещахъ и не создается нами, а сама раскрывается въ живомъ процессѣ абсолютной идеи, полагающей изъ себя все многоразличіе объективнаго и субъективнаго бытія и достигающей въ нашемъ духѣ до полнаго самосознанія, т.-е. до сознанія своего тождества во всемъ и тождества всего въ ней. Такимъ образомъ для познанія истины намъ не нужно носиться со своимъ я, примѣривая его къ разнымъ объектамъ. Истина присуща намъ самимъ такъ же, какъ и объектамъ; она содержитъ въ себѣ и осуществляетъ все, и намъ нужно только дать ей познавать себя въ насъ, т.-е. раскрывать свое содержаніе въ нашемъ мышленіи; содержаніе же это есть то самое, которое выражено и въ бытіи предмета. Всякій предмета существуетъ поистинѣ только вмѣстѣ со всѣмъ, въ своей внутренней логической связи со всѣми другими; такимъ онъ и мыслится: въ его понятіи нѣтъ ничего такого, чего бы не было въ его дѣйствительности, и въ его дѣйствительности нѣтъ ничего такого, чего бы не содержалось въ его понятіи… Та самая абсолютная идея (или «живая субстанція», становящаяся субъектомъ, превращающаяся въ духъ), которая положила себя въ предметѣ, какъ его скрытый смыслъ или разумъ, она же мыслить его въ истинно-философскомъ познаніи, т.-е. сообщаете ему внутреннее субъективное или самостное бытіе. Предмета безусловнаго познанія есть субстанціальное содержаніе бытія, которое въ то же время есть и непосредственная собственность нашего я, самостное бытіе или понятіе. «Если зародышъ, говорить Гегель, самъ по себѣ есть будущій человѣкъ, то онъ еще не человѣкъ самъ для себя; такимъ становится онъ лишь тогда, когда его разумъ достигнетъ до развитія того, что составляетъ его сущность. Подобнымъ же образомъ относится идея въ бытіи къ идеѣ въ мышленіи. Настоящая философія или безусловное мышленіе не есть отношеніе субъекта къ абсолютной идеѣ, какъ къ чему-то отдѣльному, а полнота самораскрытія этой идеи для себя» (Влад. Соловьевъ, тамъ же).

Такимъ образомъ, по Гегелю, «начало всякой науки, всякаго знанія лежать въ нашемъ разумѣ, въ нашей познающей логической мысли, которая въ себѣ самой заключаетъ основаніе своей внутренней достовѣрности и очевидности. Объектъ этой логической мысли не можетъ быть чѣмъ-либо абсолютно-чуждымъ или внѣшнимъ ей, подобно Кантовымъ „вещамъ въ себѣ“, которыя не только не познаваемы, но даже немыслимы по существу, такъ какъ онѣ признаются совершенно безотносительными къ нашему мыслящему духу. Напротивъ того, сущее какъ предмета мысли, есть мыслимое и только какъ мыслимое оно можетъ быть логически познаваемо нами. Мало того, мы можемъ сказать, что мы не знаемъ и въ можемъ знать или логически предполагать другого сущаго, кромѣ мыслимаго, и что поэтому (Кантовское) понятіе „вещи въ себѣ“. безотносительной и абсолютно внѣшней вашему разуму есть лишь ложная отвлеченность, абстракція нашего разсудка. Мы не знаемъ и не мыслимъ ничего внѣ мысли и безъ мысли, и дѣйствительное, истинное познаніе возможно лишь при условіи внутренняго соотношенія или единства познающаго съ познаваемымъ, мыслящаго съ мыслимымъ, — единства, которое раскрывается и сознается нами въ самомъ актѣ познанія и чистаго мышленія». (Кн. С. Трубецкой, предисловіе къ книгѣ Кэрда «Гегель». М. 1898).

Изъ этого-то единства Гегель выводить философское тождество мышленія и бытія, субъекта и объекта. А разъ это такъ, то тождественны законы логическаго разума, законы мышленія и законы сущаго, и онтологія, т.-е. общее ученіе о сущемъ сливается въ одно съ логикой, потому что

«между сущимъ, мыслимымъ нами, и разумомъ, мыслящимъ въ насъ, нѣтъ и не можетъ быть абсолютнаго различія и противорѣчія. Принципъ познанія и начало дѣйствительнаго бытія не различаются другъ отъ друга въ абсолютномъ своемъ основаніи, и потому только и возможно объективное знаніе — логичное познаніе дѣйствительности.

Видя въ единствѣ субъекта и объекта, позпающаго и познаваемаго, мысли и сущаго краеугольный камень всей философіи, Гегель стремится изъ этого единства вывести всю систему необходимыхъ понятіи разума, въ которыхъ мы съ абсолютной необходимостью мыслимъ сущее. Въ глубинѣ самаго мыслящаго разума, самой мысли Гегель стремится раскрыть универсальныя логическія формы и категоріи всего познаваемаго.

Съ точки зрѣнія основного тождества мышленія и бытія философія представляется не только вершиною человѣческаго познанія, объединеніемъ и обоснованіемъ всѣхъ частныхъ знаній: ода есть самосознаніе абсолютнаго разума въ человѣкѣ, т.-е. самосознаніе въ насъ Абсолютнаго Духа и Божества. Можно сказать поэтому, что для Гегеля философія имѣетъ богочеловѣческій характеръ и значеніе; она является цѣлью мірового процесса. Природа есть только „инобытіе“ духа, его относительная противоположность, которую онъ полагаетъ въ своей творческой игрѣ, какъ нѣчто „другое“ и отличное отъ себя, чтобы вернуться къ себѣ изъ этого другого и сознать себя въ этомъ другомъ, достигая такимъ путемъ полноты самосознанія» (Кн. С Трубецкій, тамъ же).

Въ общемъ міровой процессъ, но Гегелю,

«есть послѣдовательное самораскрытіе Абсолютнаго. которое достигаетъ своей конечной ступени въ разумномъ существѣ — человѣкѣ. Человѣкъ постепенно возвышается надъ природой, познаетъ ее и себя самого и сознаетъ въ себѣ Абсолютное. Это сознаніе осуществляется въ исторіи путемъ логически необходимыхъ стадій или ступеней развитія, въ которыхъ человѣкъ постепенно освобождается отъ своей первоначальной ограниченности. Оно осуществляется въ человѣческомъ обществѣ, въ послѣдовательныхъ ступеняхъ нравственнаго и правового развитія, путемъ котораго образуются государственные организмы. Государство есть высшее нравственно-разумное цѣлое, восполняющее собою ограниченность индивидуальныхъ личностей и въ своемъ высшемъ сознаніи долженствующее воплощать въ человѣчествѣ абсолютный разумъ съ его универсальными нормами. Той же цѣли служить искусство въ своемъ развитіи: оно такъ же въ своей сферѣ осуществляетъ Абсолютное, воплощая идею въ чувственныхъ образахъ и показывая намъ такое воплощеніе какъ красоту — истинную норму и одухотвореніе чувственнаго міра». (Кн. С. Трубецкой, тамъ же).

Въ этихъ своихъ очертаніяхъ философія Гегеля, закончивъ собою цѣлую полосу высокаго развитія метафизическаго міропониманія, является однимъ изъ самыхъ грандіозныхъ проявленій человѣческой мысли. Вполнѣ понятно, почему Бѣлинскій и его друзья, уже и до того восторженно увлекавшіеся философіей (см. I, стр. 417), такъ увлеклись этимъ, казалось, незыблемо-вѣрнымъ объясненіемъ міровой жизни. Послѣдующее развитіе позитивной мысли совершенно отказалось отъ изслѣдованія метафизическихъ понятій и признало ихъ недоступными человѣческому пониманію. Одновременно небывалое развитіе естественныхъ и біологическихъ наукъ тоже увлекали всѣхъ своею соблазнительною ясностью. Оба эти фактора европейской мысли второй половины 19 в. свергли съ пьедестала Гегелевскую философію, ее забыли даже въ Германіи. Однакоже забыли не навсегда. Къ концу вѣка самые убѣжденные позитивисты поняли, что отказываться отъ изслѣдованія метафизическаго и недоступнаго намъ все равно, что отказываться вообще отъ философіи. Не устоялъ въ своей гордой позиціи матеріализмъ, и не потому, что онъ ложенъ что ли, «безбоженъ» съ точки зрѣнія узкаго клерикализма, а потому, что онъ ничего не объясняетъ. Ну, предположимъ, что все на свѣтѣ «очень просто» объясняется свойствами матеріи. Но почему же, однако, матерія имѣетъ какія-нибудь свойства, что дало ей тотъ первоначальный толчекъ, который привелъ въ дѣйствіе міровой процессъ, и т. д. На всѣ эти вопросы матеріаламъ не даетъ никакого отвѣта и человѣчество въ концѣ XIX вѣка говорить то же самое, что говорилъ Фаустъ въ концѣ XVIII-ro

Da steh ich jetzt, ick armer Thor

Uncl bin so klug, so wie zu vor.

И мы присутствуемъ теперь при могущественномъ возрожденіи интереса къ метафизикѣ, а вмѣстѣ съ тѣмъ и къ Гегелю.

Характеристикой конца XIX вѣка является уныніе величайшее и раздумье горькое. Но въ тридцатыхъ годахъ не было и тѣни какого бы то ни было унынія. Тогда, напротивъ того, мысль рѣшительно всѣхъ направленій бодро смотрѣла впередъ и надѣялась на побѣду. Естествознаніе начинало подымать голову, гордое предчувствіемъ будущаго торжества, позитивизмъ зарождался и тоже надѣялся на будущее, въ сферѣ политики одинаково твердо выступали и консерваторы и радикалы, первые — опираясь на фактическое свое торжество, вторые — надѣясь на побѣду въ будущемъ. Но съ наибольшею увѣренностью выступала философія спекулятивная и трансцедентальная. Рядъ такихъ, быстро слѣдовавшихь одинъ за другимъ геніальныхъ умовъ, какъ Кантъ, Фихте, Шеллингъ и Гегель внушили ей увѣренность, что отвлеченной мысли все доступно, что не нужно опыта, что а priori путемъ достаточная самоанализа мысли можно постигнуть тайну мірового процесса.

Изъ этого общаго приподнятаго настроенія родился тотъ восторгъ, съ которымъ была принята попытка Гегеля отождествить бытіе съ мыслью. Когда Гегель въ 1831 г. умеръ, на его похоронахъ раздавались рѣчи, въ которыхъ его ученіе прямо называлось новымъ откровеніемъ и онъ самъ являлся новымъ Христомъ.

Но нигдѣ гегельянство не было встрѣчено съ такимъ молитвеннымъ восторгомъ, какъ въ Россіи. Среди пошлости и ничтожества окружающей жизни она не могла не показаться вѣстью изъ иного волшебнаго міра, гдѣ нѣсть печали и воздыханія. Серьезно, конечно, было и предшествовавшее гегельянству увлеченіе шеллингіанствомъ, по при всей своей способности увлекаться, наши молодые шеллингіанцы не могли но чувствовать шаткости болѣе шіэтяческаго, чѣмъ философскаго ученія Шеллинга. Система же Гегеля казалась чѣмъ-то безусловно незыблемымъ, чѣмъ-то математически точные. Вотъ почему и была такъ безмѣрна радость нашихъ идеалистовъ, вотъ почему имъ гегельянство представлялось новымъ откровеніемъ. Со свойственнымъ ему блескомъ выражая основную сущность гегельянства о тождествѣ мысли и бытія и о мысли, какъ центрѣ бытія, Бѣлинскій пишетъ одному изъ друзей:

«Внѣ мысли все призракъ, мечта; одна мысль существенна и реальна. Что такое ты самъ? Мысль, одѣтая тѣломъ; тѣло твое сгніетъ, но твое я останется; слѣдовательно, тѣло твое есть призракъ, мечта, но я твое существенно и вѣчно. Филoсофія — вотъ что должно быть предметомъ твоей дѣятельности. Философія есть наука идеи чистой, отрѣшенной; исторіи и естествознаніе суть науки идеи въ явленіи. Теперь, спрашиваю тебя: что важнѣе — идея или явленіе, душа или тѣло? Идея ли есть результатъ явленія, или явленіе есть результатъ идеи? Безъ сомнѣнія, явленіе есть результатъ идеи. Если такъ, то можешь ли ты понять результатъ, не зная его причины? Можетъ ли для тебя быть понятна исторія человѣческая, если ты не знаешь, что такое человѣкъ, что такое человѣчество? Вотъ почему философія есть начало и источникъ всякаго знанія, вотъ почему безъ философіи всякая наука мертва, непонятна и нелѣпа».

Хотя, какъ мы сейчасъ увидимъ, именно изъ гегельянства Бѣлинскій почерпнулъ полное примиреніе съ дѣйствительностью и даже сталъ нѣжно относиться къ житейской прозѣ (IV, примѣч. 4), но въ началѣ гегельянскаго періода его больше всего привлекала возможность уйти въ скорлупу своего собственнаго внутpeнняго міра:

Только въ философіи ты найдешь отвѣть на вопросы души твоей, только она дастъ миръ и гармонію душѣ твоей и подаритъ тебя такимъ счастіемъ, какого толпа и не подозрѣваетъ и какого внѣшняя жизнь не можетъ ни дать тебѣ, ни отнять у тебя. Ты будешь не въ мірѣ, но весь міръ будетъ въ тебѣ. Въ самомъ себѣ, въ сокровенномъ святилищѣ своего духа найдешь ты высшее счастіе, и тогда твоя маленькая комнатка, твой убогій и тѣсный кабинетъ будетъ истиннымъ храмомъ счастія. Ты будешь свободенъ, потому что не будешь ничего просить у міра, и міръ оставить тебя въ покоѣ, видя, что ты у него ничего не просишь.

Яркую картинку гегельянскихъ увлеченій кружка далъ Герценъ въ «Быломъ и Думахъ». Онъ не былъ при самомъ зарожденіи гегельянства въ 1837—38 гг. и засталъ уже гегельянское бѣснованіе въ полномъ разгарѣ, когда въ 1839 г. вернулся въ Москву изъ вятской и владимірской ссылки. По его свидѣтельству, члены кружка отъ всякаго, приходившаго съ ними въ столкновеніе

требовали безусловнаго принятія феноменологіи и логики Гегеля и притомъ по ихъ толкованію. Толковали же они о нихъ безпрестанно, нѣтъ параграфа во всѣхъ трехъ частяхъ гегелевской логики, въ двухъ его эстетики, энциклопедіи и пр., который бы не былъ взятъ отчаянными спорами нѣсколькихъ ночей. Люди, любившіе другъ друга, расходились на цѣлыя недѣли, не согласившись въ опредѣленіи «перехватывающаго духа», принимали за обиды мнѣнія объ «абсолютной личности» и о ея «по себѣ бытіи». Всѣ ничтожнѣйшія брошюры, выходившія въ Берлинѣ и другихъ губернскихъ и уѣздныхъ городахъ нѣмецкой философіи, гдѣ только упоминалось о Гегелѣ, выписывались, зачитывались до дыръ, до пятенъ, до паденія листовъ, въ нѣсколько дней. Это увлеченіе гегеліанствомъ порою доходило у членовъ кружка до наивно-трогательныхъ проявленій. Молодые люди такъ преисполнились ученіемъ берлинскаго философа, что у нихъ отношеніе къ жизни, къ дѣйствительности сдѣлалось школьное, книжное; это было то ученое пониманіе простыхъ вещей, надъ которымъ такъ геніально смѣялся Гёте въ своемъ разговорѣ Мефистофеля со студентомъ. Все въ самомъ дѣлѣ непосредственное, всякое простое чувство было возводимо въ отвлеченныя категоріи и возвращалось оттуда безъ капли живой крови, блѣдной, алгебраической тѣнью. Во всемъ этомъ была своеобразная наивность, потому что все это было совершенно искренно. Человѣкъ, который шелъ гулять въ Сокольники, шелъ для того, чтобы отдаваться пантеистическому чувству своего единства съ космосомъ; и если ему попадался по дорогѣ какой-нибудь солдатъ подъ хмѣлькомъ или баба, вступавшая въ разговоръ, философъ, не просто говорилъ съ ними, но опредѣлялъ субстанцію народности въ ея непосредственномъ и случайномъ явленіи. Самая слеза, навертывавшаяся на вѣкахъ, была строго отнесена къ своему порядку, къ «гемюту» или къ «трагическому въ сердцѣ»…

Уже изъ этой характеристики ясно, что мы тутъ имѣемъ дѣло не съ обычнымъ интересомъ къ той или другой философской системѣ. И дѣйствительно, на увлеченій Бакунина, Бѣлинскаго и ихъ друзей гегельянствомъ впервые ярко сказалась та основная черта русскаго усвоенія отвлеченныхъ идей, которая проходитъ красною нитью черезъ всю нашу духовную жизнь послѣднихъ 60 лѣтъ. Въ томъ-то и дѣло, что отвлеченныя идеи никогда не оставались для насъ отвлеченны мы, а, переходя въ плоть и кровь, быстро переводились на языкъ дѣйствительности и становились чѣмъ-то очень конкретные. И интересъ къ философіи у людей сороковыхъ годовъ никогда не былъ интересомъ къ философіи an und fur sich. Есть два типа интереса къ философіи. Можно ею интересоваться, какъ наукой, какъ дисциплиною объясняющею. Этотъ чисто-научный типъ интереса господствовалъ въ нашихъ духовныхъ академіяхъ, гдѣ задолго до того, какъ философія завладѣла умами свѣтскаго общества, превосходно изучали всѣ главныя философскія системы. Если хотите, такое отношеніе — вполнѣ европейское, культурное, можетъ быть объясняемое тѣмъ, что культура духовнаго сословія нашего старше культуры свѣтскаго общества. Но вмѣстѣ съ тѣмъ въ этомъ отношеніи и достаточно… равнодушія къ истинѣ. Ну, а равнодушіемъ къ истинѣ и холоднымъ объективизмомъ поколѣніе сороковыхъ годовъ всего менѣе отличалось. И вотъ почему оно и къ широкимъ перспективамъ гегелевскаго мірообъясненія отнеслось не съ холоднымъ любопытствомъ, а внесло въ ихъ усвоеніе всю страсть людей, ищущихъ духовной опоры и жаждущихъ найти мѣру вещей. Для нихъ философія стала въ полномъ смыслѣ слова религіей, не разъ доводившей ихъ до состоянія прямого экстаза. Неудивительно, что чисто научный интересъ отошелъ при этомъ совершенно на второй планъ. «Мы тогда въ философіи искали всего на свѣтѣ, кромѣ чистаго мышленія», говоритъ Тургеневъ въ своихъ воспоминаніяхъ и это драгоцѣннѣйшее свидѣтельство даетъ единственно вѣрный методъ оцѣнки философскихъ увлеченій эпохи Бѣлинскаго. Вотъ почему такъ ненужны разныя нападки на Бѣлинскаго за то, что онъ «невѣрно» понялъ Гегеля. Именно ненужны, потому что направлены не на существенное. Мы уже не говоримъ о томъ, что онѣ не имѣютъ никакого фактическаго основанія, потому что основаны преимущественно на томъ, что Бѣлинскій плохо зналъ по-нѣмецки, Гегеля въ подлинникѣ не читалъ и знакомъ былъ съ нимъ по передачѣ друзей, въ частности Бакунина. Но дѣло-то въ томъ, что это была передача, которая превосходила непосредственное знакомство. Герценъ, въ высокой компетентности котораго по отношенію къ философскимъ вопросамъ никто еще никогда не сомнѣвался, говоритъ, что изъ всѣхъ людей, изучавшихъ Гегеля, онъ встрѣтилъ только двухъ, которые поняли великаго философа въ совершенствѣ, и оба эти человѣка не знали по-нѣмецки: то были Прудонъ и Бѣлинскій, оба ученики одного и того же Бакунина. По отзыву другого компетентнаго судьи — князя Одоевскаго, Бѣлинскій представлялъ собою примѣръ замѣчательнѣйшей философской духовной организаціи, которой достаточно было усвоить основныя начала, чтобы затѣмъ уже самостоятельнымъ путемъ дойти до всѣхъ ихъ логическихъ послѣдствій. Вотъ почему и Гегеля Бѣлинскій превосходно понялъ по пересказу Бакунина.