В Муромских лесах (Салиас) — ДО

Въ Муромскихъ лѣсахъ.

РАЗСКАЗЪ.

«Средь дремучины — не дреми»! (Поговорка.)

I.

Въ сельцо Романово, среди дремучихъ Муромскихъ лѣсовъ, пріѣхалъ гонецъ «конный и оружейный» прямо съ Москвы, стало быть за четыреста верстъ, и привезъ съ собой письмо, зашитое въ шапкѣ.

Грамота эта была отъ сановника, любимца самихъ господъ графовъ Орловыхъ, что состоятъ при царицѣ первыми людьми.

Цѣлое длинное посланіе было на имя дворянина-помѣщика, отставного капитана. Писалъ другъ другу, товарищъ товарищу по службѣ въ Семеновскомъ полку во времена оны; только одинъ вышелъ въ отставку капитаномъ, а Другой сталъ генералъ-поручикомъ.

Дворянинъ и капитанъ Андрей Романовичъ Симеоновъ заперъ толстое письмо въ ящикѣ стола, велѣлъ посланца помѣстить въ хорошей горницѣ людского флигеля и тотчасъ накормить, напоить и дать отоспаться съ пути.

Затѣмъ старый капитанъ, радостно и гордо улыбаясь, объяснилъ дочери Машенькѣ, что письмо отъ ея крестнаго и тяжелое… А затѣмъ приказалъ онъ личному слугѣ и любимцу Ардашкѣ хорошенько протереть большіе петербургскіе очки, что въ золотой оправѣ, и приготовить…

Вся дворня, а за нею и вся деревня оживились отъ происшествія.

— Пріѣхалъ съ Москвы отъ генерала гонецъ! Привезъ барину грамоту — во каку!..

Одинъ мальчуганъ въ людской даже оробѣлъ и взвылъ, когда тетка Арина около него показала руками — какая грамота.

Баринъ Андрей Романовичъ былъ радостенъ, собираясь читать посланіе друга послѣ обѣда. Машенька сіяла лицомъ и даже прыгала козой отъ радости, зная, что письмо «про ея дѣвичью судьбу трактуетъ». Посланецъ былъ доволенъ, что доставилъ грамоту въ цѣлости, а въ ожиданіи отвѣта будетъ въ гостяхъ, что сыръ въ маслѣ. Дворня и мужики тоже радовались — не зная чему, по благодушію.

Одинъ лакей бариновъ, Ардашка, семидесятитрехлѣтній старикъ, худой и сгорбленный, смутился, тревожился и становился часъ отъ-часу все хмурѣе и угрюмѣе, ходилъ-бродилъ, ворчалъ себѣ подъ-носъ и огрызался на опросы… Онъ совсѣмъ ума приложить не могъ, гдѣ эти самые бариновы золотые очки — «будутъ». Очки, всякіе, вообще, надобились барину раза два въ недѣлю и на этотъ случай бывали подъ рукой простые, обиходные очки… А петербургскіе золотые требовались въ году десятокъ разъ, а то и рѣже, по какому-либо особо важному случаю. Послѣдній разъ подалъ Ардашка ихъ съ мѣсяцъ тому, на Троицу, либо на Духовъ день.

— И гдѣ теперь они будутъ — хоть убей!

Однако, когда баринъ и барышня, откушавъ, вышли изъ-за стола, петербургскіе очки были уже приготовлены. Ардашка вспомнилъ, что припряталъ ихъ въ ящичекъ кіота или образницы барина, стоявшей въ спальнѣ.

Андрей Романовичъ сѣлъ за чтеніе посланія друга, важнаго человѣка, любимца сіятельныхъ графовъ Орловыхъ, а одновременно въ людской собралась вся дворня слушать пріѣзжаго, ахать гонцу, что онъ разсказывалъ про Москву, но и съ своей стороны дивить его своими вѣстями о своемъ житьѣ-бытьѣ, гдѣ оно — тихо-то, тихо… да какъ въ омутѣ. А всякому вѣдомо, что завсегда въ тихомъ омутѣ черти водятся.

Генералъ Петръ Петровичъ Волжскій писалъ пріятелю, обстоятельно отвѣчая на всѣ его вопросы.

Во первыхъ, онъ уже испросилъ у графа Андрея Григорьевича Орлова-Чесменскаго, при которомъ служитъ, разрѣшеніе имѣть въ августѣ мѣсяцѣ трехнедѣльный отпускъ для поѣздки къ пріятелю и сослуживцу въ его «дремучіе» края по семейнымъ обстоятельствамъ.

Во вторыхъ, радуется онъ, что для его красавицы Машеньки нашелся подходящій женихъ, исконнаго дворянскаго рода, добраго нрава и съ нѣкоторымъ иждивеніемъ, а коли онъ по молодости чиномъ и званіемъ не величекъ человѣкъ, то лишь-бы у него охота да прилежаніе нашлись, а протекція найдется въ люди его вывести.

Въ третьихъ, генералъ благодарилъ за честь, что его зовутъ въ посаженые отцы. Кому-же таковымъ и быть, какъ не крестному. А отлучка со службы и расходы путешествія — не бѣда. Крестницъ у него всего три. Одна замужемъ давно, а другая еще пятилѣтняя… А любимѣйшая была всегда Машенька Симеонова.

Затѣмъ, пріятель сановникъ соболѣзновалъ пріятелю помѣщику въ его заботѣ о неладахъ съ сыномъ Григорьемъ, благодаря его «неестественному» нраву, упрямству, непочтенію и непослушанію волѣ отцовой, и совѣтовалъ молодого малаго оставить, рукой махнуть. Не махонькій этотъ Гришка. Самъ знаетъ, что ему съ собой дѣлать.

Наконецъ, генералъ удивлялся вѣстямъ, что у пріятеля въ его намѣстничествѣ творятся такія безобразія… Грабежи и разбои, отъ какихъ и дворянамъ житья нѣтъ. А купцы волками воютъ, хоть и не ѣзди по торговымъ дѣламъ. И удивлялся генералъ, почти не вѣрилъ, что команды, посылаемыя изъ губерніи, ничего подѣлать не могли и не могутъ. Что намѣстникъ-то и его товарищъ — глядятъ. Ихъ забота — бразды правленія неукоснительно содержать въ рукахъ.

«Дойдетъ таковой слухъ до Матушки-царицы — она строжайше взыщетъ»! кончалъ Волжскій.

II.

Въ то-же самое время въ людской гость дворни, т. е. гонецъ, разсказывалъ новости про матушку Москву… что въ ней храмовъ сорокъ сороковъ, а Иванъ Великій такъ великъ, что съ него всѣ-бы города россійскіе видѣть-бы можно было, еслибы не грѣхи людскіе, за которые нечистая сила туманъ въ глаза пущаетъ… А чума въ бѣлокаменной дѣйствительно была, тому уже годовъ съ десятокъ… И долго гуляла — ничего подѣлать нельзя было. Народъ — люди мерли — вотъ тебѣ мухи… На кладбищахъ мѣстовъ не хватало и просто въ землю зарывали. Но, наконецъ, посчастливилось, ее, чуму, словили и въ Москвѣ-рѣкѣ утопили. Изъ себя была страшнѣющая… Безглазая, безрукая, о трехъ ногахъ и въ желтомъ салопѣ… А Василій Блаженный — какъ быть слѣдуетъ все на томъ-же мѣстѣ. А въ Гостиномъ дворѣ можно все купить… Чего и надумать нельзя — тамъ есть. Одинъ пріятель барина-генерала Волжскаго купилъ въ Гостиномъ птицу, которая человѣчьимъ языкомъ говоритъ. Все, что угодно… Только на божескія слова ей запретъ положенъ… Вотъ хоть-бы: «Господи Іисусе» птица не скажетъ, а коли скажетъ, то должна подохнуть ту же минуту. А купцы въ Москвѣ народъ богатѣющій и собираются турецкую землю у салтана купить и Матушкѣ-Царицѣ ко дню ея ангела поднести. «На, молъ, родная! Отъ нашего усердія и доброхотства». А путемъ-дорогою изъ Москвы въ Романово ѣхалъ онъ, гонецъ, опасливо, по ночамъ заѣзжихъ дворовъ держался, хотя ничего объ шалостяхъ не слыхалъ… А эдакое, что вотъ здѣсь пошло — нигдѣ въ тѣхъ краяхъ и не видывано, и не слыхано…

Гонецъ Софронъ тотчасъ по пріѣздѣ узналъ, что въ здѣшнемъ краѣ удивительное дѣлается… Господа и тѣ стали сомнѣваться за себя, вотъ какъ въ Пугачево время было…

И теперь, когда Софронъ выложилъ всѣ свои новости про Москву, Ивана Великаго, Гостиный дворъ и даже про чуму — дворовые стали наперерывъ подробно разсказывать, что у нихъ въ уѣздѣ, даже по всему намѣстничеству, завелося.

— Шалятъ! И страсти Господни, какъ шалятъ.

И что это такое, и кто это такой невѣдомо и не понятно. Сначала по простотѣ думали всѣ, что разбойники да грабители развелись, благо кругомъ лѣса дремучіе… Ну, а теперь всѣ уразумѣли, что это дьявольское попущеніе на людяхъ. Одинъ баринъ Андрей Романовичъ не вѣритъ, гнѣвается и ругаетъ, когда кто ему оное объяснитъ… Олухами и идолами обзываетъ всякаго, кто оное, какъ тому слѣдуетъ, понялъ и уразумѣлъ. Самъ-то онъ полагаетъ, что это простые разбойники, отчаянныя головы, придорожные шатуны и сибирные, да острожные бѣгуны. А нешто это можетъ статься? Простыхъ грабителей-головорѣзовъ начальство давно-бы изловило. А на этихъ слово найти нельзя. Вотъ былъ, а вотъ и нѣту. Либо колдуны, либо самъ дьяволъ съ ними. Татары здѣшнихъ мѣстъ въ грѣхѣ этомъ виноваты. Чрезъ нихъ все приключилось. Это ихъ «шайтанъ» со своими чертенятами, — прости Господи — второй годъ скоро какъ шалитъ, Бога не бояся и начальства не уваживая… И видали его самого, главнѣйшаго… Ростомъ страсть, промежъ ногъ коня пропускаетъ, черная борода вѣникомъ и искру даетъ… И какъ только гдѣ его съ шайкой накроютъ, такъ юнъ ножкой въ землю вдаритъ и скажетъ «разступися». И нѣтъ ничего передъ тобой… Были будто и люди, и кони, и костеръ горѣлъ, и щами съ кашей пахло… А тутъ тебѣ одно пустое мѣсто и въ глазахъ рябь. Еремѣй-пастухъ самъ видѣлъ трещину въ лѣсу, гдѣ эта вся шайка провалилась, когда на нее команда изъ города лѣтошній годъ вышла. Прослышалъ Еремѣй, что она вотъ вчера — скажемъ — провалилась сквозь землю, а онъ стало быть сегодня вотъ пошелъ поглядѣть. И что-же ты полагаешь? Въ трещинѣ еще все гудѣло чтой-то и голоса такіе неслышные слышались.

И многое другое разсказывала дворня Романова о своей бѣдѣ — разбойничествѣ въ краѣ, поясняя, что это нечистая сила. Только двое молодыхъ дворовыхъ все усмѣхались и стояли на своемъ, что чортъ тутъ не причемъ. Простые это удалые молодцы съ Волги. Придутъ, пограбятъ и уйдутъ. А тамъ опять навѣстятъ и опять сгинутъ во свояси. Мѣста здѣшнія уже очень подходящія… Гдѣ-же и грабить, коли не здѣсь!

— Нельзя иначе, соглашались всѣ. Потому — лѣсъ! Дремучина, какой другой нѣту на Руси. Не даромъ Соловей-разбойникъ изъ тутошнихъ былъ.

III.

Сельцо Романово было верстахъ въ пяти отъ тракта изъ города Мурома на городъ Ардатовъ; но эта проѣзжая дорога смахивала сама на проселокъ и хотя было на ней два большихъ моста, но одинъ изъ нихъ надобился только весной въ разливъ и половодье, а лѣтомъ и осенью его всегда объѣзжали въ бродъ; другой-же по его ненадежности всякій старался миновать и давалъ крюку версты въ двѣ, по болотамъ и по гати. Дальше, да вѣрнѣе.

Маленькая усадьба съ надворными строеніями, а за ними деревня въ полтораста душъ расположились на открытомъ мѣстѣ близъ оврага, гдѣ протекала маленькая рѣчка, но кругомъ въ верстѣ разстоянія начинались и шли сплошной стѣной, на десятки верстъ, знаменитые Муромскіе лѣса, гдѣ водилось всякое звѣрье. Волки, особенно зимой, навѣдывались и на деревню, а медвѣди часто встрѣчались на дорогѣ, но мирно и безобидно поглядывали на прохожихъ и на проѣзжихъ.

Сельцо Романово было старинное родовое помѣстье дворянъ Симеоновыхъ.

Андрей Романовичъ, почти шестидесятилѣтній вдовецъ, былъ въ гвардіи при императрицѣ Елизаветѣ Петровнѣ, въ Семеновскомъ полку, но, получивъ первый чинъ, перевелся въ «напольный» полкъ и сдѣлалъ нѣсколько кампаній, дрался и съ нѣмцами, и съ туркой, былъ два раза раненъ и вышелъ въ отставку съ чиномъ капитана.

Поселившись въ родномъ гнѣздѣ, гдѣ жилъ когда-то его отецъ Романъ Романовичъ и дѣдъ по имени тоже Романъ Романовичъ, еще во время царя Алексѣя Михайловича, капитанъ Симеоновъ тотчасъ-же женился на дочери сосѣда по вотчинѣ. Бракъ этотъ былъ не случайностью. Капитанъ уже лѣтъ шесть былъ неравнодушенъ къ молодой сосѣдкѣ изъ рода Порфирьевыхъ, съ которой познакомился, пріѣзжая погостить къ старшему брату-холостяку Роману. Но свататься онъ не рѣшался, предполагая, что ему откажутъ, какъ недостаточно состоятельному жениху, у котораго было всего-то тогда сто душъ во владѣніи вмѣстѣ съ съ братомъ. Когда же братъ Романъ вдругъ умеръ, капитанъ немедленно вышелъ въ отставку и, сдѣлавшись вдвое богаче, рѣшился посвататься и былъ принятъ.

Двадцать лѣтъ прожили Андрей Романовичъ душа въ душу съ женой Улитой Григорьевной… Пять человѣкъ дѣтей прижилъ онъ съ ней, но по волѣ Божіей сохранилъ только двухъ, второго сына Григорія и самую младшую дочь Марію. Первый сынъ Романъ погибъ удивительно, загадочно, былъ найденъ однажды у себя мертвымъ на полу среди горницы. А предъ тѣмъ онъ не болѣлъ и ни на что не жаловался, да вдобавокъ былъ сильный здоровый молодецъ двадцати двухъ лѣтъ. Двое другихъ дѣтей умерли еще въ младенческомъ возрастѣ.

Лѣтъ съ десятокъ назадъ Симеоновъ овдовѣлъ и потеря любимой жены такъ подѣйствовала на него, что онъ, если-бы не малютка Маша — пошелъ бы тотчасъ въ монастырь.

Впрочемъ и впослѣдствіи часто поговаривалъ о постриженіи и монашествѣ прежній воинъ и ветеранъ многихъ кампаній. За послѣдніе же годы капитанъ рѣшилъ окончательно, что какъ только выдастъ дочь замужъ, то немедленно пострижется въ виду своего давнишняго желанія, а равно и въ виду семейныхъ обстоятельствъ. Дѣло было въ томъ, что у степеннаго, честнаго, немного вспыльчиваго, но сердечнаго Андрея Романовича былъ сынъ, уже 26-лѣтній молодецъ, съ которымъ онъ не ладилъ. Вмѣсто утѣшенія старому отцу, молодой Григорій Андреевичъ былъ занозой въ сердцѣ.

Рѣдко отецъ и сынъ менѣе походили другъ на друга, чѣмъ двое Симеоновыхъ. Правда, оба были вспыльчивы, оба упрямы, но старикъ былъ все-таки добрый и чувствительный человѣкъ, а сынъ былъ извѣстенъ своимъ жестокосердіемъ, гордостью и неуживчивымъ нравомъ.

Даже простая, веселая, ко всѣмъ ласковая, еще очень юная Марья Андреевна — и та не любила брата и даже боялась его.

Нелады отца и сына дошли, наконецъ, до того, что жить вмѣстѣ стало мудрено и капитанъ предложилъ Григорію зажить самостоятельно. Онъ отдалъ сыну въ полное владѣніе большой хуторъ, почти имѣньице, верстахъ въ восьми отъ Романова.

Хуторъ, по прозвищу «Волчій Логъ», былъ среди лѣсовъ, въ глуши, почти въ дебряхъ, но молодой Симеоновъ съ радостью переселился туда на житье, взявъ собой восемь семей крестьянъ.

— Намъ, батюшка-родитель, вмѣстѣ и впрямь тѣсно, — сказалъ онъ. — А буду я жить особо, да къ вамъ наѣзжать въ гости, то, поглядите, мы ладить начнемъ.

Дѣйствительно, съ того дня, что молодой человѣкъ ушелъ изъ Романова и сдѣлался какъ-бы помѣщикомъ «Волчьяго Лога», отношенія отца съ сыномъ стали тотчасъ иныя, много лучше, тише и спокойнѣе. Черезъ годъ послѣ ухода Григорія Андреевича изъ дому, отношенія его къ отцу и сестрѣ стали совсѣмъ дружескія. Но вдругъ начались снова нелады, но уже по иной причинѣ.

IV.

Молодой Григорій Симеоновъ полюбилъ красавицу-дѣвушку, единственную дочь дворянина, человѣка чиновнаго, только что покинувшаго службу, но, однако, совсѣмъ небогатаго. Пожилой чиновникъ въ отставкѣ, по фамиліи Арцивашевъ, имѣлъ всего двадцать душъ крѣпостныхъ гдѣ-то въ Симбирскѣ и все продавалъ ихъ, но не находилъ покупателей. Существовалъ же онъ на пенсію и поселился на жительство въ городѣ той губерніи, гдѣ недавно еще былъ важной особой, т. е. губернаторскимъ товарищемъ.

Городъ этотъ, Муромъ, былъ ближайшимъ отъ «Волчьяго Лога» и если малъ и бѣденъ, то знаменитъ тѣмъ, что далъ свое имя непроходимѣйшимъ лѣсамъ всей имперіи. Довольно часто бывая въ Муромѣ, Григорій Симеоновъ встрѣтилъ Надежду Арцивашеву въ соборѣ, тотчасъ познакомился съ ея отцомъ, а черезъ недѣли двѣ уже посватался… и получилъ отказъ…

И то и другое было неудивительно.

Влюбиться сразу въ молодую дѣвушку было болѣе чѣмъ легко, и Григорій былъ не первый, быстро очарованный. Надежда Арцивашева была писаная красавица и уже многимъ женихамъ отказала…

Но на этотъ разъ не она отказала, а ея суровый отецъ, извѣстный своею гордостью и важностью.

— Дочь моя будетъ за богатымъ и чиновнымъ! — разъ навсегда рѣшилъ онъ и стоялъ на своемъ.

Прежде красавица дочь находила, что отецъ правъ, и тоже ждала и желала суженаго, богатаго и чиновнаго… Но когда появился Григорій Семеоновичъ, посватался, получилъ отказъ и со стыда не показывался болѣе въ Муромѣ, то дѣвушка умная, бойкая, веселая, затосковала и тайно молила судьбу не посылать ей богатаго и чиновнаго жениха, такъ какъ ей тогда хоть руки на себя накладывать. Молодой Симеоновъ застрялъ занозой въ ея сердцѣ и въ головѣ. Арцивашевъ, замѣтивъ перемѣну въ дочери, опасаясь, что она отъ любовной тоски можетъ похудѣть и подурнѣть, пошелъ на хитрость. Онъ подалъ надежду дочери… Онъ объяснилъ, что отказывается отъ мечты имѣть чиновнаго зятя, но однако будетъ стоять на своемъ, чтобы у будущаго мужа его красавицы-дочери была, по крайней мѣрѣ, приличная для дворянина вотчина.

Дозволивъ Симеонову изрѣдка бывать у себя ради того, чтобы дочь менѣе убивалась, хитрый Арцивашевъ объяснилъ молодому человѣку:

— Проси отца отдѣлить тебя при жизни, дать хоть семьдесятъ душъ, тогда мы еще, можетъ быть, и порѣшимъ, и по рукамъ ударимъ.

Арцивашевъ, конечно, зналъ, что самъ стародавній обычай россійскій воспрещаетъ давать сыновьямъ якобы приданое при женитьбѣ. Сынъ, женатый, живетъ при отцѣ и все его будетъ, но послѣ отца. Однако, Григорій, малый хотя и умный, взглянулъ на дѣло иначе и тотчасъ обратился къ отцу съ просьбой устроить его счастье. Иначе говоря, онъ сталъ просить отца передать ему хуторъ по дарственной и прибавить или переселить съ Романова въ Волчій Логъ душъ хоть съ полсотни.

Андрей Романовичъ только обидѣлся и, обозвавъ Арцивашева дуракомъ, запретилъ сыну и заговаривать о томъ же въ другой разъ.

Съ этого времени между отцомъ и сыномъ снова начались дурныя отношенія и много худшія, чѣмъ прежде. Бывало они оба пылили одинъ на другого, но вскорѣ мирились… Теперь они видѣлись рѣже, но при свиданіи Андрей Романовичъ, бывшій безстрашный воинъ, не любилъ глядѣть сыну въ лицо, будто боялся его взгляда. Ненавистнически злобно глядѣлъ сынъ на старика отца, считая его причиной своей незадачи въ счастіи, помѣхой къ браку.

«Хоть-бы померъ скорѣе!» — говорили его глаза.

Эта несдача, невозможность тотчасъ жениться на красавицѣ, казалось, не угнетала, а озлобляла его. И всѣ замѣчали, что дѣйствительно Григорій Андреевичъ, всегда и прежде не добрый, надменный и дерзкій, сталъ теперь еще пуще человѣконенавистникомъ. Вмѣстѣ съ тѣмъ его снѣдала мысль, какъ-бы скорѣе выбраться изъ крутыхъ обстоятельствъ, какъ добиться цѣли назвать красавицу Надю — женой.

Однако это нравственное состояніе, особая озлобленность и угрюмость продолжались только около полугода, а затѣмъ Григорій Андреевичъ вдругъ перемѣнился, сталъ бодрѣе, веселѣе, сталъ дружелюбнѣе съ отцомъ и ласковѣе съ сестрой, сталъ менѣе суровъ и съ дворней Романова. Онъ даже особенно полюбилъ двухъ молодыхъ парней изъ этой дворни и выпросилъ ихъ у отца, одинъ изъ нихъ былъ сынъ старика Ардаліона.

— Утѣшился по своей зазнобѣ, — говорилъ Андрей Романовичъ дочери. — И хорошее дѣло. На счастье для обоихъ. Какой онъ мужъ, съ его нравомъ? Уходилъ-бы онъ эту Арцивашеву въ гробъ, а она, сказываютъ, дѣвушка хорошая, только шустра очень.

Однако Симеоновъ ошибался совершенно. Григорій продолжалъ часто бывать въ Муромѣ и былъ принятъ Арцивашевымъ, какъ хорошій знакомый. Казалось даже, что бывшій губернаторскій товарищъ, нѣсколько важный со всѣми, относится къ молодому человѣку исключительно ласково и даже по родственному.

Одновременно Григорій часто ѣздилъ въ противоположную сторону, городъ Ардатовъ, гдѣ у него завелся новый пріятель, хотя разница ихъ лѣтъ была очень большая. Пріятель былъ ровестникомъ Андрея Романовича, если не старше.

Это былъ очень богатый купецъ, торговавшій полотномъ и ситцемъ, обороты котораго были на столько обширны и велики, что имя его — Павловъ, было извѣстно въ трехъ намѣстничествахъ. Но называли его всегда и уже издавна: Павловъ Ардатовскій, въ отличіе отъ другихъ купцовъ, его однофамильцевъ.

Посѣщеніе Григорьемъ этого пріятеля, одинокаго, бездѣтнаго и старика, были настолько часты, а гощеніе на столько иногда продолжительно, что вскорѣ распространился слухъ, невѣдомо откуда и какъ, что старикъ богачъ весь свой большой капиталъ намѣренъ по смерти передать молодому дворянину Симеонову.

Когда эта вѣсть и толки доходили до Григорія, онъ странно ухмылялся, но не опровергалъ и не отрицалъ ничего. Когда однако тотъ же слухъ дошелъ до самого Павлова, то купецъ сильно разгнѣвался и заявилъ, что его завѣщаніе уже сдѣлано и все, что у него есть, вполнѣ оставляется въ сосѣдній монастырь, гдѣ похоронены его жена и братъ, и гдѣ онъ самъ будетъ преданъ землѣ.

— Да и слыханое-ли дѣло, — говорилъ Павловъ, — чтобъ купецъ дворянина наслѣдникомъ выбралъ? Люди надъ обоими смѣяться-бы стали.

На другой день послѣ появленія коннаго гонца изъ Москвы, капитанъ Андрей Романовичъ сѣлъ за трудное и мудреное дѣло, за такую задачу, которая была ему почти не по плечу.

Онъ-бы лучше согласился новую кампанію начать противъ турки, чѣмъ этакое дѣло начинать. Лучше-бы два-три мѣсяца въ походѣ быть и ноги натруживать, чѣмъ недѣлю цѣлую корпѣть, потѣть, сопѣть и мозгъ натруживать, да еще въ его годы.

Капитану приходилось, тяжело и тоскливо вздыхая, сѣсть за писаніе большого обстоятельнаго посланія въ отвѣтъ на письмо друга-генерала. Болѣе полутора, двухъ страницъ въ день Симеоновъ сочинить никакъ не могъ, потому что раза по три передѣлывалъ и переписывалъ на бѣло, то, что съ трудомъ выходило изъ-подъ огромнаго, длиннаго гусинаго пера. Да и многое множество перьевъ перемѣнилъ онъ за первые же два дня непосильной работы… Перья, которыя онъ чинилъ вмѣстѣ съ Ардашкой, были, точно на смѣхъ, одно хуже другого… Одно царапало, другое брызгало, третье скрипѣло — а это, извѣстно, худая примѣта — четвертое было будто гвоздь, пятое было «лапочкой». Вдобавокъ старый хрычъ Ардашка куда-то такъ запряталъ песокъ, что его поискали и бросили.. Песокъ былъ московскій, а можетъ быть и заграничный — французскій, золотистый… А по милости стараго «тетерева» — приходилось теперь посыпать свое писаніе простымъ пескомъ, а онъ былъ что тебѣ заячья дробь… Спасибо, однако, что Маша надоумила отца писаніе просто оставлять сохнуть.

V.

Однако на третій день Симеоновъ прекратилъ работу и далъ себѣ день отдыху, по той причинѣ, что пріѣхалъ въ гости въ Романово нареченный дочери вмѣстѣ со своей теткой.

Женихъ Машеньки былъ нижегородскій помѣщикъ Неструевъ, недоросль изъ дворянъ, сирота круглый, малый двадцати одного года, умомъ не прыткій, но очень красивый лицомъ, а самое главное тихій и добрый… Изъ-за этого и сталъ онъ женихомъ Симеоновой.

Дворовые люди и свои и чужіе обожали молодого барина Ивана Захарыча за его обхожденіе съ ними, а это обстоятельство было лучшимъ доказательствомъ, что за человѣкъ молодой Неструевъ.

«Хочешь узнать человѣка, — говорилось обыкновенно, — опроси его крѣпостныхъ рабовъ».

И отзывъ этихъ рабовъ былъ всегда вѣрнымъ мѣриломъ нравственнаго облика всякаго молодого и стараго дворянина-помѣщика.

Ни одного бракосочетанія не совершалось на Руси безъ предварительнаго опроса людей той и другой стороны. Тайный «обыскъ» производился искусно и тщательно…

— Какова ваша барышня?

— Каковъ вашъ молодой баринъ?

Такъ допытывались стороны. Крѣпостные холопы, люди прямые и честные, по традиціи всегда отвѣчали правду. Закупить ихъ временной лаской было нельзя… Они будто сознавали свое священное участіе въ судьбѣ будущихъ нареченныхъ супруговъ и свою нравственную отвѣтственность предъ Богомъ и людьми.

Дурной отзывъ давался сдержанно и неохотно, но этой сдержанности знали цѣну, потому что когда можно было хоть немного въ чемъ похвалить своихъ господъ, то дѣлалось это въ сугубой степени. Мягкосердыя, богобоязненныя, незлобливыя, не мстительныя крѣпостныя «души» зла не помнили.

Это были темные люди, но свѣтлыя души. Слишкомъ много натерпѣлись они за двѣсти лѣтъ подъ игомъ барскимъ, и надо было или не въ мѣру озлобиться, или привыкнуть прощать. А за всепрощеніемъ всегда идетъ любовь.

Предстоявшее бракосочетаніе молодого Неструева и совсѣмъ юной пятнадцатилѣтней Симеоновой было устроено ихъ-же обоюдными холопами, дворовыми людьми обоего пола. И подобное приключалось и совершалось постоянно… Даже форма и способы сватоства были будто строго установлены преданіемъ и обычаемъ.

Разумѣется, большее или меньшее участіе и значеніе крѣпостныхъ холоповъ въ дѣлѣ бракосочетаній зависѣло отъ обстоятельствъ. И главное, выдвигавшее ихъ на первое мѣсто, было отсутствіе родителей у молодыхъ людей.

Въ данномъ случаѣ такъ и было.

Капитанъ Андрей Романовичъ сидѣлъ сидьмя дома, никуда не показывался въ люди, къ себѣ также не звалъ и въ качествѣ отца дѣвушки-невѣсты какъ-бы не существовалъ. Въ Романовѣ былъ тотъ-же монастырь, въ который капитанъ собирался поступить съ самаго дня смерти жены. Совѣты барину, понуканье и даже ворчанье главнаго лица въ Романовѣ, самого всѣми почитаемаго Ардаліона Матвѣевича, ни къ чему не вели.

— Чего ты смотришь, баринъ ты мой несуразный, — ворчалъ постоянно старикъ лакей, годами старше барина и всей дворни. — Что у тебя подъ носомъ-то? У тебя пташка, коей пора, пришла изъ гнѣздышка выпорхнуть, на свѣтъ Божій выглянуть, полетать, попѣть, да и свое гнѣздышко свить. А ты что? прихлопнулъ ее, будто-съ, обѣими ручками и держишь. Грѣхъ! Отвѣтишь Богу.

— Отвяжись, Ардашка! — былъ всегда тотъ-же отвѣтъ капитана. — Что на роду написано, того не минуешь. Суженаго тоже конемъ не объѣдешь. Погляди: все само собой для Машеньки благоустроится.

— На Бога надѣйся, а самъ не плошай! — отвѣчалъ всегда семидесятилѣтній, умный и дѣльный Ардаліонъ.

И наконецъ, однажды, видя, что Андрея Романовича ни съ какой стороны не возьмешь, старикъ заявилъ «своимъ» всѣмъ, по двору и даже по деревнѣ.

— Надо нашу барышню-касатушку просватать. Давай, добры-молодцы и бабье, за дѣло возьмемся и выищемъ Марьѣ Андреевнѣ хорошаго супруга.

И дѣло, поиски и хлопоты начались тотчасъ-же, но какъ-то все незамѣтно, неспѣшно, порядливо и будто само собой. Однако не прошло трехъ мѣсяцевъ, какъ въ Романово заѣхала «ненарокомъ» изъ-за дурака кучера, сбившагося съ дороги, барыня Анна Аѳанасьевна Неструева, старая дѣвица. Заѣхавъ, она согласилась отдохнуть часокъ у новаго знакомаго, капитана, но осталась и ночевать… А черезъ недѣлю она заѣхала вторично, уже въ гости, и привезла съ собой случайно племянника Ванюшу. Ѣхали они въ городъ Муромъ по его дѣлу и заѣхали по дорогѣ, но однако, пробывъ до вечера, поѣхали опять домой. Ночевать съ перваго-же разу въ гостяхъ молодому человѣку въ домѣ, гдѣ не было ему товарища, а была только дѣвица, не полагалось, хотя-бы и съ теткой.

Ваня и Маша, познакомившись, цѣлый день вмѣстѣ много и сердечно намолчались, а когда ввечеру разстались «до слѣдующей недѣли», то все уже было ими сказано глазами и рѣшено на душѣ безповоротно.

— Ну что, Машенька? — спросилъ Симеоновъ у дочери послѣ отъѣзда гостей. — Какъ тебѣ кажется молодецъ?

Маша только вспыхнула… Отвѣчать было нечего. Все какъ-то ужъ очень было само собой понятно.

— Ну что, Ванюша? — спросила Неструева племянника, сидя въ тарантасѣ и выѣзжая со двора капитана. — Дѣвица-то эта прелестница. Какъ посудишь?

— Тетушка! Голубушка! — воскликнулъ молодой человѣкъ и, обнявъ тетку, такъ началъ ее цѣловать, что и капоръ ея и чепецъ съ «робронами» съѣхалъ на бокъ.

Но взлохмаченная старая дѣвица, «подводившая» все дѣло, была, казалось, еще счастливѣе своего племянника.

А дворовые люди въ двухъ усадьбахъ, симеоновскіе и неструевскіе, многозначительно и даже важно улыбались въ лицо своихъ господъ. Вѣдь дѣло-то было ихъ рукъ.

А какъ дѣло это завелось и выгорѣло… Богъ его знаетъ. Само собой все вышло. Отъ своей судьбы кто-же уйдетъ! Правда, въ прошломъ мартѣ мѣсяцѣ романовская ключница Марфа Егоровна попала какъ-то въ усадьбу господъ Неструевыхъ… А тамъ ихній дворецкій тоже появился въ гостяхъ у Ардаліона Матвѣевича. А тамъ ужъ какъ-то все пошло по своему и кончилось тѣмъ, что барыня Анна Аѳанасьевна нечаянно «изъ-за дурака кучера» попала въ Романово и познакомилась съ капитаномъ и его дочкой. Просто судьба! И больше ничего…

VI.

Чрезъ три недѣли послѣ перваго посѣщенія Неструевыхъ состоялось сватовство. Со дня сватовства Неструевы стали пріѣзжать въ Романово по два и по три раза въ недѣлю. И только теперь, на этотъ разъ, пріѣздъ жениха заставилъ Андрея Романовича сморщить брови.

— Оторветъ отъ дѣла! — сказалъ онъ самъ себѣ. — Я и такъ себя пересилилъ за письмо садиться… И благо сѣлъ, такъ ужъ и писать-бы не отрываясь.

Но затѣмъ, какъ всѣ лѣнивые, Симеоновъ обрадовался, что есть поводъ отдохнуть отъ работы.

Когда молодой человѣкъ, еще и не совершеннолѣтній, еще не брѣющійся по дворянскому обычаю, вошелъ къ Симеонову, то капитанъ съ нѣкоторой важностью объяснилъ ему, за какимъ дѣломъ онъ его застаетъ.

Неструевъ былъ обрадованъ, узнавъ о гонцѣ и объ согласіи генерала Воложскаго быть посаженнымъ и пріѣхать къ бракосочетанію.

— Слава Богу! — воскликнулъ онъ. — Теперь дѣло за Ѳерапонтовымъ. За ненужнымъ дѣло…

— И Ѳерапонтовъ не запоздаетъ! — улыбнулся капитанъ. — Жду его ежедневно. Впрочемъ, если бы купчина и запоздалъ или отказался совсѣмъ, полагаю, Ваня, что мы дворяне… И ты, и я… Слово важно дворянское, а не что иное…

— Да хоть и совсѣмъ не надо, Андрей Романовичъ! — вдругъ вскрикнулъ молодой человѣкъ, махая руками. — Говорю вамъ не нужно совсѣмъ…

— Слышалъ я это отъ тебя! Молодъ ты еще и неопытенъ въ дѣлахъ. Любовь и пріязнь сами по себѣ, а казна сама по себѣ. Спроси тетушку…

Дѣло было въ томъ, что свадьба Машеньки отсрочена была по двумъ причинамъ. Первое, чего ждалъ Симеоновъ, было согласіе друга генерала прибыть на свадьбу. Второе было еще важнѣе. Симеоновъ, желая дать дочери приданое по своимъ средствамъ, «по мѣрѣ силъ», рѣшился продать на срубъ лѣсъ, которымъ владѣлъ около самаго города Мурома. Только такой лѣсъ могъ быть проданъ, стоилъ денегъ. Всѣ же лѣса, удаленные отъ города и Оки, почти не имѣли цѣны, то-есть не ставились ни въ грошъ.

— Въ нашихъ мѣстахъ, — шутили дворяне, — надо деньги платить тѣмъ, кто согласится лѣса рубить и свозить, чтобы дремучину очищать и отъ звѣря избавить.

На покупку лѣса около города, у самаго сплава, нашелся тотчасъ охотникъ, лѣсопромышленникъ Ѳерапонтовъ. Условившись въ цѣнѣ, купецъ обѣщалъ съѣздить во Владиміръ, получить съ должниковъ деньги и весь чистоганъ, восемь тысячъ, привезти капитану.

Конечно другой человѣкъ, менѣе добрый и снисходительный отецъ, чѣмъ Симеоновъ, быть можетъ продалъ-бы и часть вотчины, ради увеличенія приданаго любимицы дочери и въ обиду сыну, непослушному и неуживчивому. Но Симеоновъ искренно прощалъ сына и, кромѣ того, строго соблюдалъ малѣйшіе норовы и обычаи дворянскіе.

Обычай ихъ прямо указывалъ всю вотчину передать сыну, а для дочери «выискать», какъ дать четырнадцатую часть въ приданое.

Пока Симеоновъ разсуждалъ съ женихомъ, его тетка, дѣвица 55-ти лѣтъ, Анна Аѳанасьевна, сидѣла у Машеньки и трактовала о другой матеріи. Она привезла невѣстѣ радостное извѣстіе, что купецъ Огарковъ, торгующій краснымъ товаромъ, будетъ въ ихъ предѣлахъ чрезъ недѣлю, и Машенька можетъ не ѣздить въ городъ ради покупокъ и пополненія приданаго.

— Онъ все тебѣ доставитъ, — говорила Неструева. — Я ему объяснила: пойми, молъ, бородачъ, дѣвица Симеонова, капитанская дочка — невѣста. Стало быть, понимаешь, все требуется. Отъ шпилекъ и булавокъ до атласа и гро-де-тура. Ну, вотъ онъ все и навезетъ. Сказалъ, не съ одной, а съ тремя подводами въ путь-дорогу пустится. Огарковъ, моя дорогая, ужъ двадцать лѣтъ во всю нашу округу все поставляетъ. Удивительно, какъ у васъ никогда не бывалъ. Это оттого, полагаю, приключилось, что Андрей Романовичъ вдовъ, а ты малолѣтка. Будь жива твоя покойница матушка, то, конечно, Огарковъ бывалъ бы у васъ.

Когда капитанъ, старая дѣвица и женихъ съ невѣстой собрались было садиться за столъ, на дворѣ зазвенѣлъ колокольчикъ и близился.

Симеоновъ да и всѣ дворовые узнали по звуку, кто ѣдетъ въ гости.

— Мой, — сказалъ капитанъ кратко.

И всѣ немного насупились.

Гость, нежданно теперь являющійся въ усадьбу, былъ молодой Симеоновъ.

У жениха и его тетки тоже сердце не лежало къ будущему шурину. Совсѣмъ они были разнаго поля ягоды. Иванъ Неструевъ былъ юный, кроткій, легко смущающійся недоросль, а Григорій былъ уже мужчиной подъ тридцать лѣтъ, рѣзкій, острый на слово, да въ добавокъ находилъ, что недоросльНеструевъ сестренкѣ не пара.

— Могла бы Машенька выйти замужъ и получше, — сказалъ онъ отцу. — Мало ли жениховъ у насъ въ намѣстничествѣ. Сказали-бы мнѣ. Я-бы разыскалъ чиновнаго. А этотъ Ванька — щенокъ.

Подъѣхавъ къ дому и узнавъ отъ дворни, что у отца женихъ съ теткой, Григорій усмѣхнулся презрительно.

— Здравствуй, хлѣбъ да соль! — сказалъ онъ, входя въ столовую, нѣсколько прихрамывая. — Я такъ и наровилъ, батюшка, къ твоему столу.

— Здравствуй, — отчасти холодно отвѣтилъ Симеоновъ.

Всѣ, помолясь на икону, сѣли за столъ, и Григорій тотчасъ-же заявилъ отцу, что пріѣхалъ по особо важному обстоятельству, а не просто лишь повидаться.

Молодой Симеоновъ былъ высокій, красивый чернобровый молодецъ. Особенно красивы, но и чудны, странны, были глаза его. Не только чужіе люди, знакомые его, но даже и холопы свои и чужіе не выносили упорнаго и проницательнаго взгляда. Григорія Андреевича. Въ этихъ глазахъ были и умъ, и отвага, но вмѣстѣ съ тѣмъ что-то недружелюбное, подчасъ чрезвычайно насмѣшливое и обидное.

Самъ Андрей Романовичъ не любилъ взгляда сына и называлъ его глаза ястребиными.

— Какое же такое важное у тебя дѣло? — спросилъ онъ сына. — До насъ или до тебя касающееся.

— До меня, батюшка… Твое согласіе требуется мнѣ.

— Согласіе? На что? — удивился старикъ. — Иль и ты бракосочетаться собрался. Уломалъ своего губернаторскаго товарища?

— Можетъ, и уломалъ! — шутливо отвѣтилъ Григорій, но тотчасъ прибавилъ: — нѣтъ, батюшка, бракосочетаніе мое хотя и не за горами, но все-таки не на носу. А это дѣло, важнѣющее, на носу. Надо его порѣшить спѣшно. А безъ твоего согласія я ничего не могу.

Симеоновъ насупился совсѣмъ, ожидая послѣ стола имѣть непріятную бесѣду и новую ссору съ сыномъ.

— Ладно, — сказалъ онъ. — Что можно, всегда родному сыну сдѣлаю… А чего нельзя — того нельзя.

И въ послѣднихъ словахъ старика-капитана прозвучала та твердость духа, которая и сдѣлала его храбрымъ воиномъ и героемъ многихъ кампаній.

Разговоръ за столомъ изъ-за присутствія молодого Симеонова не клеился. Неструевы — и молодой человѣкъ, и старая дѣвица — равно воздерживались говорить изъ опасенія рѣзкаго отвѣта или ехидной шутки, къ которымъ, однако, никогда придраться было нельзя. Григорій умѣлъ красно и ловко сказать, будто обухомъ ударить, но всегда «обинякомъ».

Увидя старика Ардаліона, Григорій Симеоновъ выговорилъ:

— Ардашка, твой парень валяется у меня третій день. Расшибся. Почитай голова совсѣмъ проломлена.