Джеттатура (Салиас) — ДО

I.

Царица Адріатики, красавица Венеція переживала бурно-радостные дни…

Стояли іюльскіе жары 1574 года, но вопреки обычной тишинѣ, всегда бывавшей за это время, теперь Canal Grande, безчисленные малые каналы, площадь Св. Марка, Піацетта, набережная — «Рива Скіавони», главная улица Мерсеріа — все было особенно оживлено и шумно.

Толпы народа, простые citadini или горожане, пришлые contadini, а вмѣстѣ съ ними, запросто перемѣшавшись, и гордые патриціи республики — всѣ съ увлеченіемъ, весело, крикливо и суетливо сновали пѣшкомъ и въ гондолахъ по всѣмъ направленіямъ, отъ площади предъ базиликой Св. Марка и дворца Дожей, вплоть до дальнихъ лагунъ и до острововъ Лидо и Мурано.

Удивительная вѣсть подняла Венецію на ноги. Правительство республики, получивъ тайное извѣстіе отъ своего вѣнскаго посла о крупномъ событіи, продержало его подъ спудомъ цѣлую недѣлю въ силу важныхъ государственныхъ соображеній. Но затѣмъ оно отрядило герольдовъ въ сопровожденіи своихъ збировъ и наемныхъ швейцарцевъ или ландскнехтовъ, объявить о событіи во всѣхъ главныхъ центрахъ города.

И всюду пробилъ барабанъ ландскнехта и прозвучала труба герольда. Начавъ съ площади предъ базиликой и моста Ріальто, гдѣ вѣчно кишитъ, какъ муравейникъ, торговый людъ, аборигены и иностранцы — греки, турки и евреи, — герольды кончили островами, населенными простымъ людомъ, рыбаками или рабочими съ арсенала и со стеклянныхъ заводовъ, которыми славна и богата республика.

Вѣсть, взволновавшая патриціатъ и плебу Венеціи, волновала теперь и весь крещеный міръ.

Важное событіе совершилось въ Европѣ. Умеръ неожиданно и даже загадочно Французскій король Карлъ IX, и престолъ по праву переходилъ къ его брату, Генриху, послѣднему члену дома Валуа.

Но этотъ принцъ былъ уже монархомъ. Онъ былъ избранъ королемъ Польскимъ и былъ въ это время въ Краковѣ. Кто же будетъ теперь «христіаннѣйшимъ» королемъ? — спрашивала Европа.

Въ отвѣтъ на это пробѣжала вѣсть, что король Польскій тайно бросилъ чуждый ему тронъ и чуждую страну и, исчезнувъ, какъ бы пропалъ безъ вѣсти.

Было очевидно, что Генрихъ тайно и осторожно возвращается на родину, гдѣ ждетъ его мать-регентша, знаменитая Катерина Медичи, ревностная поборница ученій Лойолы и Макіавелли.

Но какое же дѣло патриціямъ и читалинамъ Венеціи до судебъ французскаго трона? — Событіе могло бы озабочивать только сенаторовъ и мудрецовъ республики, а затѣмъ высокочтимаго, но безвластнаго дожа.

Особое второстепенное обстоятельство, не имѣющее политическаго значенія, взволновало и подняло на ноги весь патриціатъ и плебеевъ. Скрывшійся изъ Кракова Польскій король уже объявилъ себя Французскимъ королемъ въ Вѣнѣ и спѣшитъ въ дорогое отечество, но… окольнымъ путемъ. И по пути Генрихъ III посѣтитъ Венецію!.. Ни одинъ монархъ Франціи еще никогда не бывалъ среди мраморныхъ стѣнъ водяного города, и поэтому понятно, что теперь Царицѣ Адріатики, вѣрной союзницѣ христіанскихъ королей и грозной соперницѣ султана, впервые предстоялъ случай при встрѣчѣ и пріемѣ такого высокаго гостя блеснуть своимъ могуществомъ и ослѣпить его своимъ богатствомъ и пышностью.

Прежде всего, всѣ правители многочисленныхъ провинцій и городовъ «Твердой земли» — какъ называла Венеція всѣ свои обширныя владѣнія — получили приказъ немедленно распорядиться и выслать въ столицу депутаціи и отрядъ мѣстныхъ наемныхъ войскъ для почетной встрѣчи короля. Затѣмъ всѣ галеры, галеассы и кокки — весь флотъ — сила и слава Венеціи — были снаряжены, вооружены и снабжены войсками какъ бы предъ началомъ новой борьбы съ султаномъ…

Одновременно главный государственный, но почетный и «мирный» корабль, служившій лишь во дни торжествъ, знаменитый «Буцентавръ» былъ отдѣланъ заново и весь вновь позолоченъ въ три дня. Всѣ мастера Венеціи трудились надъ нимъ отъ зари до зари.

Граціозный дворецъ Фоскари на срединѣ Canal Grande былъ избранъ и разукрашивался для пребыванія короля, а два сосѣдніе дворца Джустиніани предназначались для свиты его.

По полученіи извѣстія о томъ, что Генрихъ уже выѣхалъ изъ Вѣны, четыре сенатора съ многочисленной свитой отправились для встрѣчи его на самую границу республики. Вслѣдъ за ними Совѣтъ Десяти, въ полномъ составѣ, десять старѣйшихъ сенаторовъ и десять прозелиторовъ или главныхъ управителей отдѣльныхъ управленій выѣхали въ ближайшій пунктъ «Твердой земли» — мѣстечко Джуліано. Въ ихъ свитѣ было болѣе двухсотъ молодыхъ патриціевъ и тысячный отрядъ войска, чтобы пышнѣе проводить короля до Мурано, ближайшаго къ Венеціи большого острова. Наконецъ пришло въ городъ извѣстіе, что король благополучно достигъ Джуліано и переправился на Мурано, гдѣ проведетъ ночь, а на утро предстоитъ его торжественный въѣздъ въ Венецію.

Покуда вся властная и знатнѣйшая часть патриціата собиралась пышно встрѣчать «христіаннѣйшаго» короля, тайный Совѣтъ «Трехъ» засѣдалъ цѣлый день въ маленькой залѣ дворца Дожей, обсуждая важный вопросъ о предложеніи Генриху Ш новыхъ мѣръ и средствъ для совмѣстной борьбы съ общимъ, все усиливающимся, врагомъ…

Но врагъ этотъ не Турція, не Исламъ, не корсары и пираты, не дикія племена Африканскаго побережья…

Врагъ этотъ — исчадіе ада, ересь, обступающая Церковь!.. Наступаютъ очевидно страшныя времена, о которыхъ гласитъ Апокалипсисъ!.. Быть можетъ, скоро конецъ свѣта, такъ какъ пришествіе Антихриста уже чуется многими праведниками. Все чаще стали появляться люди, кощунственно относящіеся къ религіи, занимающіеся грѣховными науками, обладающіе какими-то таинственными талисманами, астрологи, кудесники, чернокнижники. А за ними еще цѣлый легіонъ — простые легкомысленные люди или безродные шатуны, продавшіе душу сатанѣ ради суетныхъ благъ міра сего.

Королева-регентша Франціи и покойный король Карлъ еще недавно доказали всему свѣту, что они твердо стоятъ на стражѣ Церкви Христовой. Одна ночь Св. Варѳоломея надолго укрѣпила вновь уже расшатанныя основы католичества и престола св. отца папы.

Генрихъ, конечно, останется вѣренъ традиціямъ своего дома и будетъ оплотомъ противъ врага Христова.

Такъ думали и разсуждали три властнѣйшихъ сановника.

Вѣдѣнію Совѣта или Суда «Трехъ» подлежали всѣ дѣла, требующія соблюденія тайны, какой бы области управленія они ни касались. Часто это были дѣла Sant Officio или инквизиціи, т. е. преслѣдованіе и судъ еретиковъ, колдуновъ, вѣдьмъ и вообще наперсниковъ сатаны, которыми переполнился крещеный міръ.

Три члена высшаго суда, тайно избираемые изъ среды Сорока судей или Кварантіи, оставались часто неизвѣстны даже многимъ сановникамъ республики, не говоря уже о членахъ патриціата. Засѣдали они всегда въ маскахъ, чтобы судимые не могли ихъ знать въ лицо. И часто чередуясь съ другими по выбору, эти трое стали грозой и страшилищемъ всякаго подданнаго республики. Бывали случаи, что самъ дожъ трепеталъ предъ этой невѣдомой и невидимой силой, а иногда становился жертвой ихъ тайнаго и мгновенно исполняемаго приговора.

Теперь Судъ Трехъ засѣдалъ весь день и, разойдясь ввечеру, постановилъ воспользоваться пребываніемъ Французскаго короля, чтобы заключить съ нимъ новый союзъ… Союзъ охранительной вѣры Христовой и истребителей слугъ Антихриста.

«Опираясь на могущественнаго монарха, инквизиціонный судъ въ республикѣ процвѣтетъ!» рѣшили они.

II.

Въ эти же дни радостной сумятицы и праздничнаго оживленія, появилось въ Венеціи много знатныхъ чужестранцевъ. Обыкновенно лишь турки да греки, почти завладѣвшіе внѣшней торговлей республики, навѣщали ее; гости изъ христіанскихъ странъ Европы бывали рѣже. Теперь же вдругъ въ гостинипахъ появилось очень большое число именитыхъ и важныхъ путешественниковъ. Оставивъ свои экипажи и лошадей на твердой землѣ, каждый прибылъ однако въ сопровожденіи цѣлой блестящей свиты.

Въ числѣ прочихъ явился, за два дня до прибытія Генриха Валуа, его придворный и вмѣстѣ съ тѣмъ наперсникъ и любимецъ виконтъ Сольксъ-Таваннъ. Онъ остановился въ гостиницѣ близъ набережной Рива Скіавони, но соблюдалъ покуда строгое инкогнито, именуясь простымъ торговцемъ изъ Тревизы.

Въ день его пріѣзда, ввечеру, въ гостиницу явился незнакомецъ и пожелалъ видѣться съ пріѣзжимъ по дѣлу. Виконтъ принялъ гостя, именуясь купцомъ, но незнакомецъ объяснилъ,: что хорошо знаетъ, съ кѣмъ имѣетъ дѣло. Таваннъ, никому не открывшій ни дорогой, ни въ Венеціи своего имени и положенія при дворѣ Генриха, былъ нѣсколько удивленъ.

— Не удивляйтесь, виконтъ, заявилъ гость на чистомъ французскомъ языкѣ. — Правительству республики извѣстно всегда многое, чего никто не знаетъ. Ему извѣстны, напримѣръ, всѣ подробности бѣгства короля изъ Польши. — И незнакомецъ, къ крайнему изумленію Таванна, разсказалъ ему, какъ Генрихъ покинулъ Краковъ. — Самыя важныя государственныя тайны разныхъ странъ Европы, мало даже извѣстныя на мѣстѣ, прибавилъ онъ, — хорошо извѣстны сенату Венеціи чрезъ его агентовъ. Что касается до Суда Трехъ, то каждый членъ его знаетъ все… Знаетъ даже то, что извѣстно одному сатанѣ.

— Если вамъ не только извѣстно, кто я, но даже подробности нашего путешествія, отозвался виконтъ Таваннъ, — то я, конечно, скрываться не стану. И тѣмъ болѣе не считаю это нужнымъ, что мое инкогнито должно продолжаться только до завтра… Позвольте узнать, съ кѣмъ я имѣю дѣло и что вамъ угодно?

— Я кавалеръ ди-Аволо… Съ честью ношу этотъ меньшій изъ титуловъ и фамилію, древнѣйшую изъ всѣхъ, какія только есть въ Италіи.

— Вашъ титулъ доказываетъ, что вы не венеціанецъ?

— Нѣтъ. Я родомъ изъ Португаліи. Но я нахожусь на службѣ при здѣшнемъ правительствѣ, и когда минетъ закономъ установленный срокъ давности мѣстожительства — я натурализуюсь и стану подданнымъ республики.

— Que désire donc Monsieur le chevalier Dі-Avolo? любезно, но нетерпѣливо выговорилъ Таваннъ, потому что незнакомецъ ему сильно не нравился своей внѣшностью и какъ бы хвастливо развязной манерой держаться и говорить.

Кавалеръ ди-Аволо былъ довольно высокаго роста, но казался еще выше отъ черезчуръ худощаваго стана и узкихъ плечей. Лицо его было оригинально, черты были нѣсколько рѣзки, выраженіе въ черныхъ глазахъ почти коварно хитрое, а орлиный носъ, сильно загнутый, и тонкія губы, едва замѣтно, но постоянно подернутыя недоброй, жесткой усмѣшкой, придавали его взгляду еще болѣе отталкивающее выраженіе. Худое и острое лицо казалось еще острѣе отъ маленькихъ, сильно вздернутыхъ вверхъ, усовъ и отъ бородки клиномъ, черныхъ, какъ смоль. Курчавая голова была не кругла, какъ у всѣхъ, а замѣтно продолговата… Руки и ноги казались тоже черезчуръ длинны сравнительно съ туловищемъ. Вдобавокъ, въ голосѣ ди-Аволо и въ особенности въ его смѣхѣ было тоже что-то жесткое и звенящее, будто металлическое. Костюмъ его, такой же, какъ у всѣхъ патриціевъ Венеціи, какъ и у всѣхъ дворянъ европейскихъ государствъ, былъ, однако, не цвѣтной, а изъ смѣси чернаго атласа и чернаго бархата.

На нетерпѣливый вопросъ Таванна его гость ухмыльнулся странно. Это была скорѣе гримаса, нежели улыбка.

«Какъ, однако, онъ дуренъ собой!» невольно замѣтилъ мысленно виконтъ и прибавилъ:

— Будьте столь любезны немедленно и кратко сообщить мнѣ, по какому дѣлу вы являетесь?

— Я посланъ къ вамъ отъ Совѣта Трехъ! выговорилъ гость нѣсколько важно.

— Зачѣмъ?

— Я долженъ по порученію трехъ тайныхъ членовъ Кварантіи, временно верховныхъ судей Венеціанской республики, состоять при его величествѣ королѣ, за все время его пребыванія здѣсь.

— Зачѣмъ?! повторилъ удивленно Таваннъ.

— Таковъ обычай Венеціи… При всѣхъ гостяхъ республики состоитъ одинъ уполномоченный Совѣта Трехъ.

— Я полагаю, что при королѣ будутъ состоять важные сановники, сенаторы, а не… не простые молодые люди, не имѣющіе высокаго званія… рѣзко замѣтилъ Таваннъ.

— Да. Явно будутъ состоять при королѣ наши главные и знатнѣйшіе патриціи. Всѣ шесть прокураторовъ Св. Марка и въ томъ числѣ знаменитый старецъ Антоніо Нани; затѣмъ старѣйшіе адмиралы флота, наши герои, Контарини и Веньеро… Кромѣ того назначенъ къ королю нашъ именитый патрицій да-Понтэ, который — какъ это всѣмъ извѣстно — почитается нашимъ будущимъ дожемъ, и наконецъ, вашъ хорошій знакомецъ, нашъ бывшій посолъ во Франціи, Маркъ-Антоній Варбаро… Его когда-то нынѣшній король Генрихъ, будучи еще принцемъ, очень любилъ.

— Все это совершенно вѣрно и мнѣ уже извѣстно! нетерпѣливо и досадливо отвѣтилъ Таваннъ. — Позвольте узнать…

— Всѣ эти лица будутъ явно сопровождать повсюду его величество, перебилъ кавалеръ виконта. — Что касается до меня, то я долженъ находиться въ свитѣ съ вами и другими дворянами — тайно… Иначе говоря: никому не будетъ извѣстно, что я агентъ правительства.

— Зачѣмъ?! въ третій разъ вскрикнулъ Таваннъ.

— Ради безопасности короля.

— Это совершенно излишне. Французская свита — вѣрные тѣлохранители его величества. И покуда мы живы — ни въ Венеціи, ни гдѣ-либо ничто не можетъ грозить Генриху III. Поэтому я нахожу излишними заботы членовъ Суда или Совѣта Трехъ…

— Ни вы, ни я не можемъ этого вопроса рѣшить, выговорилъ ди-Аволо холодно, и доставъ изъ картоннаго футляра свертокъ бумаги, подалъ его виконту. — Прочтите внимательно, — тихо прибавилъ онъ серьезно, а глаза его будто пронизывали Таванна.

Виконтъ Таваннъ зналъ хорошо итальянскій языкъ, какъ всѣ придворные послѣднихъ королей дома Валуа. Благодаря значенію и вліянію на дѣла Франціи Катерины Медичи, вся французская аристократія говорила на ея родномъ языкѣ. Быстро прочтя бумагу, Таваннъ задумался и насупился.

Это была странная бумага… Полупредложеніе, полуприказъ, съ угрозой въ случаѣ несогласія и неисполненія…

Бумага гласила, что кавалеръ ди-Аволо, состоящій въ качествѣ секретаря при «Трехъ», назначается пребывать постоянно въ свитѣ короля въ силу тайнаго постановленія Совѣта, который надѣется и увѣренъ, что эта просьба будетъ доложена королю виконтомъ Сольксъ-Таванномъ и одобрена монархомъ. Въ противномъ случаѣ правительство не можетъ отвѣчать за безопасность Французскаго монарха на венеціанской территоріи, такъ какъ она, подобно многимъ другимъ странамъ, переполнена злодѣями-гугенотами и другими еретиками и отщепенцами Церкви Христовой.

Вмѣстѣ съ тѣмъ, члены суда Трехъ просятъ держать въ строжайшей тайнѣ это назначеніе кавалера ди-Аволо и даже не вступать объ этомъ въ объясненія съ дожемъ, прокураторами и вообще съ кѣмъ-либо изъ венеціанскаго правительства.

Послѣднее требованіе показалось Таванну страннымъ.

— Стало быть, мы должны, сказалъ онъ, — держать это въ тайнѣ настолько, что даже не говорить о васъ съ самими пославшими васъ?

— Его величество можетъ заговорить обо мнѣ съ старѣйшимъ сановникомъ республики, съ Антоніо Нани… Но не прямо…

— Намекомъ? Это не дурно. А кромѣ Нани никому даже не намекать?

— Никому! Кто долженъ это знать — будетъ видѣть меня самъ и будетъ молчать. Впрочемъ, это все такая мелочь, что стоитъ ли монарху Франціи обращать на это вниманіе.

— Совершенно вѣрно, но все-таки странно! воскликнулъ Таваннъ насмѣшливо.

— Согласны ли вы? почтительно, но сухо спросилъ ди-Аволо.

— Поневолѣ — да… Но по прибытіи его величества я дололожу… И тогда дамъ вамъ окончательный отвѣтъ

— Однако, при встрѣчѣ короля, при его торжественномъ въѣздѣ позвольте мнѣ уже находиться съ вами…

Таваннъ пожалъ плечами и отвѣтилъ:

— Soit!..

Кавалеръ ди-Аволо раскланялся и вышелъ.

«Отвратительная фигура!» мысленно проводилъ его виконтъ.

Выйдя отъ фаворита Генриха, кавалеръ ди-Аволо сталъ спускаться по лѣстницѣ, искоса озираясь по сторонамъ… Черезъ мгновеніе вслѣдъ за нимъ явился маленькій человѣкъ въ ливреѣ и нагналъ его. Это былъ главный камердинеръ виконта, по имени Этьенъ.

— Начало… шепнулъ онъ, идя вплотную за кавалеромъ и будто почтительно провожая гостя.

— Да, еще тише отозвался этотъ. — Что дальше?

— Пошли вамъ Богъ удачу.

— Нѣтъ. Не призывайте Его… Никогда не былъ Онъ милостивъ ко мнѣ.... Скажите, что костюмъ?

— Все тотъ же, отвѣтилъ Этьенъ едва слышно.

Кавалеръ вышелъ, сѣлъ въ свою гондолу и кратко приказалъ гондольеру:

— Какъ всегда…

Гондола быстро двинулась серединой Canal Grande, но достигнувъ мѣста, гдѣ направо возвышался извѣстный въ Венеціи дворецъ съ маленькой башней, она остановилась. Гондольеръ держалъ лодку на мѣстѣ, тихо гребя противъ теченія. Дворецъ этотъ принадлежалъ герою республики, славному своими подвигами противъ турокъ, адмиралу Контарини.

Прошла минута, и у окна второго этажа показалась замѣчательно красивая молодая дѣвушка, бѣлокурая, почти бѣловолосая, но съ серебристо-пепельнымъ оттѣнкомъ. Она нагнулась надъ цвѣтами у окна и начала будто поправлять ихъ, но ея большіе синіе глаза были робко устремлены на гондолу… Кавалеръ смотрѣлъ на дѣвушку, и лицо его сразу преобразилось, стало радостно взволнованное…

Дѣвушка скрылась, а гондола двинулась далѣе по каналу.

Между тѣмъ виконтъ Сольксъ-Таваннъ, послѣ визита тайнаго секретаря Совѣта Трехъ, сидѣлъ у себя озадаченный. Онъ былъ изумленъ тѣмъ, что этотъ секретарь передалъ ему многія подробности поспѣшнаго отъѣзда Генриха III изъ Польши. Какимъ образомъ кто-либо въ Венеціи могъ знать и донести правительству республики все то, что произошло нѣсколько дней передъ тѣмъ и могло быть извѣстно только свитѣ короля? А изъ всей этой свиты покуда лишь онъ одинъ, Таваннъ, явился сюда…

III.

Выѣздъ Генриха III изъ Польши былъ настоящій побѣгъ, отчасти комическій. Современная ему Европа не скоро узнала подробности этого эпизода исторіи Рѣчи Посполитой.

Генрихъ Валуа, такъ же, какъ его отецъ Генрихъ II, и такъ же, какъ его братья Карлъ и Францискъ, былъ подъ полнымъ вліяніемъ Катерины Медичи, яростной ханжи въ дѣлѣ религіи и коварной интригантки въ дѣлѣ политики. Управляя Франціей именемъ мужа и сыновей, замѣчательная своимъ умомъ и энергіей, женщина эта съумѣла заставить Польшу избрать ея сына Генриха на польскій престолъ и заставила его принять избраніе.

Принцъ отправился въ далекую и чуждую страну какъ въ ссылку, но взялъ съ собой многочисленную свиту молодыхъ людей, которымъ исторія дала вскорѣ особое наименованіе: mignons.

«Миньонъ» или фаворитъ, но равно «нѣжона», равно «прелестникъ», появился, такъ сказать, на свѣтъ въ Варшавѣ, но впослѣдствіи сталъ играть большую и видную роль во Франціи за все время правленія Генриха III.

Эти молодые придворные проводили время въ праздныхъ и глупыхъ забавахъ, въ ухаживаньи за женщинами ради похвальбы.

Между тѣмъ сами миньоны корчили изъ себя изнѣженныхъ, кичились женственностью и женоподобіемъ, и только одна ихъ особенность не соотвѣтствовала тому, что они изъ себя изображали. Это была пресловутая и прославленная исторіей страсть ихъ къ смертельнымъ поединкамъ, явившаяся послѣдствіемъ скуки отъ праздности и полнаго пресыщенія всѣмъ, а отсюда и искренняго презрѣнія къ жизни.

Всѣ миньоны были, конечно, замѣчательные поединщики или бреттёры, т. е. знали искусство владѣть шпагой въ совершенствѣ, и затѣмъ вскорѣ послѣ воцаренія Генриха III они какъ своего рода «опричники» Франціи, стали грозой общества и народа. Дерзко оскорбляя все и всѣхъ — людей, нравы и обычаи отечества, они зря, безъ смысла и безнаказанно, убивали всякаго подвернувшагося подъ руку… Поединки стали надолго заразой и карой Господней въ странѣ.

Вотъ именно подобнаго рода молодежь — будущіе миньоны Франціи — послѣдовали за принцемъ Валуа, отправившимся въ страну, гдѣ тоже всякій панъ-магнатъ «за словомъ въ карманъ не полѣзетъ», а за саблю хвататься то и дѣла привыкъ.

Краткое время правленія новаго Польскаго короля было мирное въ политическомъ отношеніи, но бурное въ иномъ смыслѣ. Вся столица, а затѣмъ все королевство вскорѣ же- возненавидѣло дерзкихъ чужеземцевъ, надменно относившихся къ «варварамъ» -полякамъ и распоряжавшихся какъ въ покоренной странѣ…

Ссорамъ, стычкамъ, поединкамъ не было конца, и скоро въ столицѣ явились уже два яростно враждебные лагеря… Однако паны-магнаты одолѣвали, спуску не давали, и толпа миньоновъ начала рѣдѣть, одни пали въ поединкахъ, другіе погибли на иной ладъ, мѣстный, «отъ батожья» приверженцевъ и слугъ соперника-магната, третьи были высланы на. родину королемъ за крайнее буйство, четвертые добровольно покинули Польшу, соскучившись по отечеству и семьямъ.

Послѣдніе были счастливцы!

Какъ былъ бы счастливъ самъ монархъ, самъ новый избранникъ польскаго народа, еслибъ онъ могъ тоже бросить фиктивныя бразды правленія самовольнаго народа и тоже возвратиться на родину!

Близкій человѣкъ, наперсникъ и историкъ краткаго царствованія короля Польскаго изъ французовъ, засвидѣтельствовалъ потомству, что Генрихъ Валуа носилъ эту польскую корону «comme un roc sur sa teste».

Пребываніе вдали отъ отечества истомило Генриха. Постоянно писалъ онъ матери, жалуясь на свою горькую участь, тоску, безвластіе и даже обиды, наносимыя ему его подданными.

Вмѣстѣ съ тѣмъ всѣ пальцы лѣвой руки короля носили слѣды уколовъ. Онъ оставилъ на родинѣ многихъ красавицъ, которыхъ любилъ и которыя его обожали. И теперь онъ ежедневно сочинялъ имъ страстныя посланія, писанныя «его» собственной кровью", выпускаемою иглой изъ руки.

И вдругъ однажды, когда король находился въ Краковѣ, рано утромъ явился къ нему австрійскій посланникъ при его Дворѣ и передалъ ему письмо отъ императора Максимиліана, съ извѣстіемъ о смерти его брата, Карла IX.

Черезъ часъ нарочный отъ Катерины Медичи, проскакавшій отъ Парижа до Кракова безъ остановки, вручилъ Генриху собственноручное письмо отъ матери, призывавшее его на престолъ Франціи, гдѣ она объявлена временно и уже вторично регентшей.

Въ сумерки явился другой гонецъ отъ регентши, посланный ранѣе перваго, но кружнымъ путемъ, и подтвердившій все то же извѣстіе и то же приглашеніе явиться скорѣе, въ отечество въ виду интригъ гугенотовъ и партизановъ короля Наваррскаго, Генриха.

Цѣлый день пробродилъ король Польскій какъ въ чаду отъ несказанно радостнаго извѣстія. Вечеромъ онъ созвалъ своихъ самыхъ близкихъ наперсниковъ и миньоновъ и заявилъ, что въ силу высшихъ государственныхъ соображеній надо покинуть предѣлы Польши немедленно…

— Когда же? спросили фавориты, въ числѣ десятка человѣкъ.

— Сегодня! отвѣчалъ Генрихъ.

И несмотря на увѣренія друзей, просьбы и совѣты ихъ не покидать государства, избравшаго его королемъ, Генрихъ стоялъ на своемъ.

— Если я сегодня не спасусь бѣгствомъ, то я никогда не буду королемъ Франціи, отвѣтилъ онъ. — Поляки задержатъ меня силой… надолго.

Генрихъ былъ правъ. Поляки, потерявшіе еще недавно много времени въ поискахъ короля, попадали снова въ трудное положеніе — искать новаго охотника занять престолъ.

Несмотря на искусное соблюденіе тайны, магнаты, окружающіе короля, будто чуяли что-то особенное въ воздухѣ. Генрихъ приказалъ всѣмъ главнымъ польскимъ сановникамъ, которые находились въ Краковѣ, собраться къ нему тотчасъ, несмотря на поздній часъ ночи. Выйдя къ собравшимся магнатамъ въ полномъ траурѣ, король объявилъ имъ о смерти брата Карла IX, но прибавилъ, что онъ, наслѣдникъ французскаго престола по праву и по закону, принадлежитъ сердцемъ и нравственно Польшѣ и ее не покинетъ.

И въ присутствіи всѣхъ обрадованныхъ этимъ рѣшеніемъ магнатовъ Генрихъ написалъ матери и отправилъ письмо, гдѣ узаконивалъ ея временное регенство и передавалъ свои права своему кузену, Генриху Наваррскому, изъ фамиліи Бурбоновъ.

Въ десять часовъ король, въ присутствіи многихъ лицъ, торжественно, съ обычнымъ церемоніаломъ, занялся своимъ туалетомъ, раздѣлся и удалился въ спальню, отходя ко сну. Два пажа, какъ это бывало всегда, задернули занавѣси его кровати и стали у дверей на часахъ.

Въ полночь Генрихъ и десятокъ ближайшихъ друзей его были уже за чертой города и скакали на коняхъ, какъ бѣгутъ развѣ только злодѣи, спасающіеся отъ суда и казни.

Съ этого мгновенія начался одинъ изъ самыхъ забавныхъ эпизодовъ исторіи.

Магнаты, будто чуявшіе игру и притворство короля, не дремали, т. е. не легли спать… Въ часъ ночи оберъ-камергеръ Двора, панъ Тенчинскій, пожелалъ, вопреки этикету, войти въ спальню, чтобы видѣть монарха въ постели… Дверь оказалось запертой, и на голосъ придворнаго монархъ не откликнулся. Тогда дверь была взломана…

Черезъ часъ оберъ-камергеръ, нѣсколько пановъ-магнатовъ, а съ ними отрядъ въ двѣсти человѣкъ всадниковъ изъ числа всякаго рода придворныхъ, офицеровъ, простыхъ шляхтичей и дворцовыхъ слугъ были тоже на коняхъ и помчались вдогонку за коронованнымъ бѣглецомъ по дорогѣ на Вѣну.

Съ зарей отрядъ въ пять тысячъ всадниковъ, уже цѣлое вооруженное войско, помчался тоже по слѣдамъ перваго отряда.

Подданные ловили монарха! Объятые ужасомъ предъ пустымъ трономъ, который было такъ трудно замѣщать, они рѣшились на насиліе надъ личностью Генриха.

«Догнать, привезти и посадить на тронъ подъ арестъ!»

Бѣгство, погоня и поиски продолжались на протяженіи почти трехсотъ верстъ.

Генрихъ со свитой скакалъ почти безъ отдыха, почти не думая о пищѣ и снѣ…

Въ Освѣцимѣ бѣглецы были настигнуты. Погоня показалась на холмѣ въ верстѣ отъ нихъ. Но они храбро перемахнули какую-то рѣчку вплавь и бросились въ лѣсъ… Здѣсь конь Генриха палъ, два коня изъ лицъ свиты пали тоже… Бѣжать, бросивъ трехъ своихъ на произволъ озлобленныхъ поляковъ, было невозможно…

Пока Генрихъ и его друзья замѣшкались, бродя въ чащѣ лѣса, Тенчинскій съ сотней своихъ всадниковъ тоже вплавь пересѣкъ рѣчку и, настигнувъ бѣглецовъ, окружилъ ихъ… И здѣсь, представъ предъ пойманнымъ королемъ, оберъ- камергеръ его съ отчаяніемъ воскликнулъ сохраненныя исторіей слова:

— «Serenissima Majestas, cur fugis?!»

Генрихъ отвѣчалъ, что бѣжитъ во Францію занять престолъ предковъ и что святой долгъ призываетъ его въ дорогое отечество, которое не промѣняетъ онъ на сто польскихъ коронъ, и что только одно насиліе заставитъ его вернуться.

Здѣсь подданные уже собирались было употребить насиліе и грозили войскомъ, которое йоказалось на горизонтѣ…

Но, увы! На горе пановъ, случайное появленіе двухъ солдатъ около нихъ, среди лѣса, разрѣшило вопросъ… Солдаты были не въ польскихъ, а въ нѣмецкихъ мундирахъ. Король Польскій былъ настигнутъ за границей своего королевства, на землѣ Силезіи, и находился уже подъ покровительствомъ императора Максимиліана. Пятитысячное войско изъ Кракова, конечно, не имѣло права переступать границу Австріи безъ нарушенія международнаго права.

И Генрихъ Валуа заявилъ, что, опираясь на личное желаніе и обѣщаніе заступничества императора Австрійскаго, онъ «здѣсь же, въ чащѣ лѣса», слагаетъ съ себя званіе Польскаго короля и объявляетъ себя королемъ Французскимъ.

Впрочемъ, еще долго послѣ того Генрихъ III именовался Rex Franciae et Poloniae.

Вскорѣ Генрихъ былъ уже въ Вѣнѣ въ качествѣ монарха Франціи и продолжалъ свой кружной путь, ради осторожности, чрезъ австрійскія и итальянскія владѣнія.

Виконтъ Таваннъ явился въ Венецію ранѣе своего короля и друга, чтобы приготовить многое для его дальнѣйшаго слѣдованія. Разумѣется, здѣсь, въ Венеціи, онъ одинъ могъ знать подробности всего, чрезъ что прошли они съ королемъ, покинувъ ночью краковскій дворецъ.

IV.

Вечеромъ того дня, когда кавалеръ ди-Аволо посѣтилъ и удивилъ Таванна, площадь св. Марка и всѣ улицы Венеціи были еще болѣе оживлены, шумны и переполнены толпами…

Казалось, венеціанцы — и патриціи, и простой народъ — рѣшили совсѣмъ не ложиться спать въ ожиданіи торжества появленія Французскаго короля.

На углу площади, предъ базиликой и близъ главной улицы, Мерсеріи, подъ самой башней, гдѣ громадная машина двигаетъ двумя стрѣлками по циферблату, отбиваетъ гулко часы и оглашаетъ всѣ улицы и лагуны звучными мелодіями и воинственными маршами, помѣщалась лучшая и любимѣйшая въ городѣ «confiteria», подъ вывѣской, т. е. подъ изображеніемъ большого золотого льва.

И днемъ, и ночью — всегда бывалъ «Золотой Левъ» переполненъ своими обычными и случайными посѣтителями. Здѣсь выпивалась всегда масса всякихъ питій, проглатывалось страшное количество льдистаго мороженаго и снѣгоподобнаго «granato». Здѣсь же всегда шла безостановочная борьба во всевозможныя игры.

Карты, домино, бирюльки, кости, шашки и шахматы — все имѣло здѣсь своихъ приверженцевъ, представителей и часто замѣчательныхъ искусниковъ, нерѣдко славившихся на всю Адріатику, на весь Аппенинскій полуостровъ и даже за предѣлами его…

На этотъ разъ «Золотой Левъ» былъ биткомъ-набитъ, а вокругъ него по площади большимъ полукружіемъ размѣстились гости на маленькихъ табуретахъ близъ маленькихъ столовъ… Нѣкоторые разсыпались просто по землѣ, сидя на коврахъ, по-турецки, поджавъ ноги…

Востокъ былъ не далеко, съ нимъ издавна сносилась Венеція, много враждовала и боролась часто, но мирилась, дружила вновь и невольно перенимала его обычаи.

Такъ, по отношенію къ женамъ и дочерямъ патриціи республики прямо подражали сынамъ полумѣсяца. Венеціанки сидѣли вѣчно во дворцахъ своихъ, показываясь только въ окнахъ и на балконахъ, а если появлялись въ гондолахъ, то всегда съ плотнымъ бѣлымъ вуалемъ на головѣ и лицѣ. Если же встрѣчались патриціанки пѣшкомъ въ улицахъ Венеціи, но лишь въ силу особо важнаго случая и крайней необходимости, какъ напримѣръ, ради присутствія на торжественномъ богослуженіи въ соборѣ св. Марка или ради посѣщенія супруги дожа — догарессы.

Конфитерія «Золотого Льва», ярко освѣщенная висячими съ потолка разноцвѣтными лампочками и фонариками, разставленными по столамъ, была окружена плотной толпой праздныхъ прохожихъ и зѣвакъ. Одни, наглядѣвшись до-сыта, отходили; другіе ихъ замѣщали .

Внутри конфитеріи и снаружи, равно, почти на всѣхъ столикахъ шла игра… Въ одномъ мѣстѣ стучали костями и домино, въ другомъ щелкали азартно картами… Лишь за нѣкоторыми столиками шла хотя упорная и страстная, но безмолвная и на видъ угрюмая игра. Это были игроки въ шахматы.

Вся Италія, вся Адріатическая республика, вся Венеція — любила и даже особо высоко чтила искусство шахматной игры.

«Игра мудрецовъ!»

Это было имя, присужденное древнѣйшей игрѣ.

На этотъ разъ въ одномъ изъ угловъ конфитеріи была кучка знатныхъ патриціевъ, сидѣвшихъ полукругомъ около столика, за которымъ два соперника углубились надъ доской съ квадратиками и фигурами изъ слоновой кости двухъ цвѣтовъ. Среди общаго шума, гула и движенія, они одни, человѣкъ семь, будто не замѣчали окружающаго и забыли даже, гдѣ они находятся… Казалось, что между ними совершается нѣчто важное, чуть не священнодѣйствіе.

На это была впрочемъ особая причина. Одинъ изъ игроковъ, углубленный теперь надъ шахматами, былъ рѣдкій и всегда желанный гость Венеціи, своего рода знаменитость на всемъ полуостровѣ.

Не только почти всѣ посѣтители «Золотого Льва» знали, кто въ этотъ вечеръ въ немъ пребываетъ, но даже нѣкоторые прохожіе изъ простонародья, останавливавшіеся предъ ярко освѣщенной конфитеріей, восклицали изрѣдка:

— Гляди, гляди, — Джіакомо пріѣхалъ… Вонъ онъ!

— Гдѣ?

— А вонъ, въ углу. Джіакомо Боббіо!

И ни разу не раздался ни одинъ голосъ съ вопросомъ: «кто такой Джіакомо Боббіо?» Если кто и не зналъ этого, то чувствовалъ, что опасно сдѣлать неумѣстный вопросъ. Стыдно. Всѣ, пожалуй, разсмѣются.

Дѣйствительно, толстый и низенькій человѣчекъ, съ круглымъ, красноватымъ лицомъ, совершенно лысый, на видъ лѣтъ пятидесяти, но въ дѣйствительности всего 30-ти-лѣтній, былъ всякому извѣстенъ въ Венеціи.

Джіакомо Боббіо, родомъ изъ Вероны и поэтому часто именуемый Giacomo il Veronese, былъ знаменитый шахматистъ.

Уже лѣтъ съ десять никто никогда нигдѣ, не только во владѣніяхъ Венеціи, на Твердой землѣ, но нигдѣ на всемъ протяженіи полуострова, не могъ побѣдить Боббіо въ шахматахъ. Онъ игралъ часто противъ десятерыхъ, игралъ съ завязанными глазами, держа партію въ памяти или воображеніи, и всегда побѣждалъ.

На этотъ разъ знаменитый Джіакомо пріѣхалъ изъ Модены наканунѣ, чтобы поглядѣть на Французскаго короля, быть можетъ, и сразиться съ кѣмъ-либо изъ его свиты, а затѣмъ получить лестное приглашеніе во Францію.

Около полуночи всѣ посѣтители оторвались на минуту отъ своихъ занятій, бесѣдъ, споровъ или питій и мороженаго. Всѣ взоры обратились на новаго посѣтителя.

Въ конфитерію, медленно и гордо выступая, вошелъ высокій господинъ, элегантно одѣтый въ полный черный костюмъ. За нимъ шли два молоденькихъ пажа и несли — одинъ его шпагу и перчатки, другой — небольшой ларецъ изъ перламутра, окованный серебромъ. Вошедшій былъ въ маскѣ…

Обычай, долго сохранявшійся въ Венеціи, носить маску на улицѣ, уже начиналъ выходить изъ употребленія, и замаскированные прохожіе появлялись все рѣже… За то всѣ знатные и высокопоставленные иностранцы, посѣщавшіе Венецію, строго придерживались этого обычая, когда имъ приходилось появляться на гуляньяхъ, въ театрахъ, кофейняхъ или разныхъ ridotto и другихъ увеселительныхъ мѣстахъ.

Вошедшій былъ очевидно важный иностранецъ. Въ конфитеріи тотчасъ же распространился слухъ — простая догадка, что гость, по всей вѣроятности, изъ свиты ожидаемаго на утро короля Франціи.

Незнакомецъ сѣлъ за одинъ изъ столиковъ, а пажи стали за его стуломъ. Онъ спросилъ себѣ турецкаго шербета, льду и мятной воды и составилъ себѣ питье. Затѣмъ онъ яркими глазами, блестѣвшими чрезъ дырочки черной бархатной маски, зорко и внимательно осмотрѣлся и оглядѣлъ всѣхъ присутствующихъ. Маска скрывала его лицо лишь наполовину и постоянная тонкая усмѣшка подъ вздернутыми усами, надменная и презрительная, невольно бросалась всѣмъ въ глаза. И всѣмъ равно не понравился этотъ замаскированный. Посидѣвъ молча съ четверть часа, незнакомецъ вымолвилъ рѣзкимъ голосомъ:

— Синьоръ Даль-Вермэ!..

Одинъ изъ сидѣвшихъ около Джіакомо Боббіо и съ увлеченіемъ слѣдившій за партіей поднялъ голову и, какъ бы очнувшись отъ сна, не зналъ, назвали ли его дѣйствительно, или онъ ослышался.

— Illustrissimo, signor Dal-Verme! снова повторилъ замаскированный посѣтитель громче и какъ бы подсмѣиваясь. Таковъ былъ оттѣнокъ его голоса.

Названный обернулся, всталъ и приблизился. Это былъ одинъ изъ самыхъ извѣстныхъ и богатыхъ патриціевъ республики, молодой человѣкъ двадцати шести лѣтъ, только-что зачисленный на службу республики и назначенный секретаремъ венеціанскаго посольства, вскорѣ отправлявшагося ко Двору Испанскаго короля.

Даль-Вермэ остановился передъ незнакомцемъ, смѣрилъ его съ головы до пятъ, и вдругъ непріятное чувство охватило его всего… Ему чувствовалось нѣчто необъяснимо гадкое и страшное, какъ будто онъ наступилъ на ядовитую змѣю.

— Что вамъ угодно? спросилъ онъ, будто оторопѣвъ.

— Я хочу вамъ сказать, что аллокуція, которую вы сочиняете теперь, очень недурна и вы напрасно тревожитесь. Она понравится и сенатору Джустиніани, и затѣмъ королю и всему Двору Мадрида.

Даль-Вермэ широко раскрылъ глаза.

Его занимала и смущала въ эти дни работа, данная ему посломъ, съ которымъ онъ собирался выѣзжать. Но никто кромѣ него самого и его прямого начальства не зналъ объ этомъ. Какъ же могъ говорить объ этомъ незнакомецъ?

Онъ уже хотѣлъ задать ему этотъ вопросъ, когда замаскированный какъ бы бросилъ ему нѣсколько словъ, отъ которыхъ тотъ вспыхнулъ.

— Какая неосторожность и даже наивность уѣзжать и отправляться въ дальній путь человѣку, у котораго такая красавица жена… Мало ли что можетъ случиться, въ отсутствіе мужа, съ молодой женщиной.

— Съ синьорой Сильвіей Даль-Вермэ ничего случиться не можетъ! холодно отозвался молодой патрицій и, съ презрѣніемъ смѣривъ взглядомъ своего невѣдомаго собесѣдника, хотѣлъ отойти.

— Можетъ быть… Не угодно ли вамъ сыграть со мной въ домино? вдругъ вымолвилъ этотъ.

— Зачѣмъ? Вы замаскированы, и я нахожу, что играть…

— Я обѣщаюсь снять маску и даже назваться послѣ первой же выигранной вами пассы. Игра — шесть пассъ.

Даль-Вермэ не хотѣлось отрываться отъ наблюденій за игрой въ шахматы, но любопытство узнать, кто этотъ незнакомецъ, имѣющій свѣдѣнія о тайно сочиняемой имъ аллокуціи, т. е. обладающій даромъ провидѣнія, взяло верхъ. Молодой патрицій сѣлъ за его столикъ и приказалъ подать домино.