Пятое колесо (Салиас) — ДО

ПЯТОЕ КОЛЕСО.

РОМАНЪ.

Худое колесо громче скрипитъ! (Пословица).

I.

На углу кривого, глухого переулка и площадки, скверно вымощенныхъ, противъ церкви Успенія Богородицы, убого пріютился маленькій деревяный сѣроватый домикъ. Обвалившіяся кое-гдѣ доски обнажили срубъ, черный и загнившій; окна покосились… Ворота съ калиткой и заборъ, покачнувшись и повиснувъ къ сторонѣ улицы, были подперты въ двухъ мѣстахъ толстыми бревнами. Двѣ желтыя жестянки на столбахъ воротъ гласили: одна — что этотъ домъ принадлежитъ мѣщанину Сивцову, другая — свободенъ отъ постоя.

Внутри ветхаго домика, въ трехъ комнатахъ, съ кисловато-дохлою атмосферой, жилъ Ѳедосѣй Иванычъ Сивцовъ, съ женой и двумя сыновьями, Петромъ и Павломъ.

Сивцовъ былъ высокій и худощавый блондинъ, съ просѣдью и маленькою плѣшью на маковкѣ, лѣтъ сорока, бывшій крѣпостной богатаго барина, вышедшій на волю въ качествѣ двороваго человѣка, не воспользовавшись при этомъ ни клокомъ земли. Крестьяне той деревни, изъ которой онъ былъ когда-то взятъ во дворъ, получили, по уставной грамотѣ, полторы десятины на душу, а «Ѳедошка» получилъ только, да и то случайно, барскіе сѣрые съ лампасами брюки изъ аглицкой матеріи и желтую фуляровую жилетку… На счастіе Ѳедошки, онъ, будучи взятъ «во дворъ», попалъ подъ команду стараго дворецкаго, который началъ кормить его ежедневно десятками колотушекъ и затрещинъ, но за то и обучилъ всему на свѣтѣ… Ѳедошка чрезъ десять лѣтъ умѣлъ читать и писать, умѣлъ орудовать въ оранжереяхъ съ цвѣтами и въ огородахъ съ овощами, умѣлъ играть на гитарѣ, умѣлъ пѣть на клиросѣ обѣдню и всенощную, и, кромѣ того, читать изрядно Апостола, и, наконецъ, главное — умѣлъ скроить и сшить всякое платье.

Наконецъ, этотъ Ѳедошка, когда сталъ Ѳедосѣемъ, умѣлъ — умѣть!.. Со дня и часа, когда онъ узналъ отъ станового пристава на деревнѣ и отъ батюшки въ храмѣ, что «вышла воля», онъ двинулся изъ деревни, имѣя только одно право неотъемлемое — итти въ барскихъ брюкахъ съ лампасами на всѣ четыре стороны. Но бѣда была въ томъ, что у вольнаго, но безземельнаго Ѳедосѣя уже была жена и двое мальчишекъ. Съ этого дня и часа онъ перепробовалъ вахлять все, что только даетъ въ руки и въ ротъ кусокъ хлѣба. Всякое дѣло онъ перенималъ быстро и вахлялъ изрядно, ни хорошо, ни дурно. Онъ былъ убѣжденъ, думалъ и говорилъ, что «все можно сдѣлать, только постараться».

И вотъ, занимаясь всѣмъ и ничѣмъ въ особенности, прежній Ѳедошка сталъ Ѳедосѣй Ивановичъ Сивцовъ, московскій мѣщанинъ и домовладѣлецъ. Его знакомая и пріятельница, просвирня приходской церкви Успенья, постригшаяся вдругъ въ монастырь, продала ему домикъ свой за тысячу рублей въ разсрочку на десять лѣтъ.

Хозяйка, жена его, маленькая, толстая, но легкая на подъемъ, орудовала по хозяйству и сновала по дому и по двору, переходя и зиму и лѣто въ одномъ и томъ же платьѣ, отъ полымя раскаленной русской печки, гдѣ варился обѣдъ, прямо на морозъ, въ ледникъ или въ сосѣднюю лавочку. Хозяинъ сидѣлъ въ углу горницы и сопѣлъ надъ починкой замка дверного, или гитары, или картуза.

Но это были минуты отдыха, а не работы. Работа, которою онъ теперь жилъ, было временное званіе причетника, за болѣзнью дьячка его прихода. До замѣны дьячка Сивцовъ жилъ исключительно портняжествомъ, но безъ вывѣски… «Такъ! Кто что дастъ сшить!» Въ день выздоровленія дьячка Сивцовъ предполагавъ наняться конторщикомъ въ магазинъ или поваромъ въ клубъ… А то опять портняжничать…

— Мы не пропадемъ, говорилъ онъ.

Жена изо всѣхъ занятій своего Ѳедосѣя Иваныча предпочитала портняжество, ибо отъ этого ремесла и двое ихъ мальчишекъ, Петька и Пашка, бывали одѣты. Правда, что у любимца отцова Петьки была суконная куртка черная съ зелеными рукавами. Да вѣдь даровому коню въ зубы не смотрятъ.

Два мальчугана, Петька и Пашка, были удивительно похожи. Многіе думали, что братья близнецы по рожденію. Оба одного роста, оба свѣтловолосые, бѣлые и румяные, что называется бѣлобрысые, пухлые въ щекахъ и съ полнотой въ тѣлѣ, свидѣтельствующею о попеченіи матери, выражавшемся всегда въ кормленіи. Какъ кормила она ихъ по рожденіи грудью до полутора года чуть не ситомъ, такъ кормила и теперь что называется «на убой», въ особенности Пашку-любимца.

Пашка, младшій сынъ, былъ немного прытче брата, развязнѣе, словоохотливѣе съ чужими, озорнѣе съ сосѣдними ребятами, и поэтому конечно больше куралесилъ и дома.

Петька былъ угрюмѣе, неповоротливѣе, будто степеннѣе и тише, но въ сущности лѣнивѣе и по нраву мечтатель. Онъ былъ любимцемъ отца потому только, что любилъ музыку. Когда отецъ игралъ на гитарѣ, Петька сидѣлъ смирно. Проворный Пашка, наоборотъ, никогда вынести не могъ музыки и спасался отъ нея вонъ изъ дому, а прежде, лѣтъ двухъ отъ роду, онъ даже начиналъ завывать отъ гитары отца благимъ матомъ, какъ собака воетъ отъ фортепіано.

Ѳедосѣй Иванычъ считалъ своего Петю умнѣе брата, глубокомысленнѣе, и возлагалъ на него всѣ свои надежды въ будущемъ. Ни слова не говоря женѣ, мѣщанинъ рѣшилъ, — что Петѣ не быть мѣщаниномъ.

«Есть такія двери, чрезъ которыя пройдя, всякій мужланъ выходитъ въ господа и генералы!» соображалъ и мечталъ Сивцовъ.

И вотъ въ эти-то двери онъ твердо рѣшилъ направить своего Петю, глубоко вѣря, что со временемъ будетъ у него сынъ баринъ; такой же, каковъ былъ его собственный баринъ, отъ котораго онъ при выхожденіи на волю получилъ аглицкіе брюки. Разумѣется, дѣло это отлагалось до того времени, когда Петѣ минетъ 11 или 12 лѣтъ. А пока Сивцовъ училъ уже сына грамотѣ, заставлялъ читать Апостола, — заставлялъ писать по линейкамъ.

Сначала мать не обращала вниманія на эти уроки и не думала о томъ, зачѣмъ собственно мужъ своего любимца пытаетъ грамотой, совсѣмъ человѣку не нужною «ли на какого дьявола». Самъ Петька не очень былъ радъ, что любовь или предпочтеніе къ нему отца выражается въ обученіи грамотѣ.. Къ тому же и усвоивалъ мальчуганъ грамоту туго и съ трудомъ. Пашка былъ очень доволенъ, что не учился, хотя, прислушиваясь въ зимніе вечера къ ученію брата и объясненіямъ отца, понемногу выучился тоже, и не хуже брата.

Однажды, когда Пашка случайно похвастался предъ матерью своими познаніями, прочитавъ ярлыкъ на банкѣ варенья, Сивцова диву далась и руками развела.

— Да какъ же это ты, Паша… Вѣдь тебя тятька не обучалъ.

— А я, мамка, про себя обучился… Слухаючи.

— Какъ про себя?.. Коли охота у тебя была, сказалъ бы, тятька бы и тебя сталъ учить… Скажись ему…

— Какая охота. Эвося! Что ты! воскликнулъ Пашка, отмахнувшись обѣими руками и даже шарахнувшись отъ матери.

— Такъ почему же обучился, коли охоты не было?

— Съ тоски! Отъ одури, что ль?..

И Пашка объяснилъ, что онъ волей-неволей выучился читать «про себя», ибо по цѣлымъ часамъ «слухаючи» то, что вколачивалъ отецъ братишкѣ, его такая одурь брала, что онъ нехотя все запоминалъ.

Это открытіе подѣйствовало на мать, но не имѣло никакого значенія въ глазахъ самого Сивцова. Онъ не повѣрилъ, что Пашка выучился «отъ одури» и «про себя», и провѣрять познаніе младшаго сына даже не сталъ…

— Гдѣ ему выучиться! Все вретъ. Ему бы вотъ въ бабки играть, да на заборахъ штаны рвать.

Наконецъ минуло Петькѣ 13 лѣтъ, а Пашкѣ 11, Пашку отецъ отдалъ въ обученіе, ради угомона, чтобы не свертѣлся мальчишка совсѣмъ отъ праздности и озорства. И сталъ Пашка паренькомъ въ мелочной лавкѣ, на побѣгушкахъ и на посылкахъ.

— Покудова! сказалъ Сивцовъ. — А тамъ видно будетъ, въ какое мастерство его опредѣлить.

Петькѣ, любимцу, выпала совсѣмъ иная доля.

Его свезли въ «емназію», сшили ему мундиръ со свѣтлыми пуговицами и съ серебрянымъ воротникомъ и форменную шапку. День, въ который Петя въ первый разъ облачился въ мундиръ и пошелъ въ гимназію — былъ одинъ изъ счастливѣйшихъ дней въ жизни Сивцова.

Онъ видѣлъ любимца-сынишку на той дорогѣ, гдѣ тѣ двери, чрезъ которыя проходятъ въ баре и генералы.

Мать вздыхала и молчала. Но если бъ у нея спросить, что она мыслитъ или чувствуетъ, то, вздохнувъ, она не съумѣла бы отвѣтить ничего.

Смутно ей казалось, что оба парня сына не на мѣстѣ. Отдать бы ихъ къ сапожнику, къ портному, ну, хоть вотъ поблагороднѣе, къ кондитеру, что ли, гдѣ и конфекты и пряники дѣлаютъ.

Лавочникъ, къ которому поступилъ Пашка, былъ пузатый и сдобный мѣщанинъ съ круглою русою бородою и ласковыми бѣлыми глазами. Онъ постоянно, безъ видимой причины, улыбался всему и всѣмъ, и знакомымъ, и покупателямъ, и даже полицейскимъ, которые забирали товаръ въ кредитъ, но безъ записи въ книжки.

Хозяинъ, Кузьма Ильичъ, обращался съ Пашкой серьезно, приказывалъ кратко, едва шевеля губами, односложно и однозвучно, но не замучивалъ зря, не дрался, даже и не ругался…

— Не зѣвать. Не зѣвать, паренекъ. Добѣги-т-ко, паренекъ… Отпусти-т-ко, два фунта, паренекъ… Погляди-т-ко, паренекъ, повторялъ хозяинъ однимъ и тѣмъ же тономъ день-деньской…

— Эхъ, паренекъ, опростоволосился, наболванилъ, сдурилъ, замѣчалъ хозяинъ, вздыхая, но даже не досадливо, и какъ бы обращаясь не къ Пашкѣ, а къ судьбѣ или велѣнію Божьему.

Только разъ перемѣнилось у хозяина лицо, измѣнился и толосъ, и онъ сказалъ Пашкѣ:

— Ну, паря, въ другой разъ я тебѣ за такое столько вихровъ надеру, что на волосяной матрацъ хватитъ.

Да и была причина. Пашка, отпуская керосинъ, пролилъ, поджогъ пролитое, чуть самъ не сгорѣлъ и чуть лавку съ товаромъ не спалилъ.

Когда Сивцовъ навѣдывался повидать Пашку, спросить, доволенъ ли имъ хозяинъ, что случалось рѣдко, то лавочникъ отзывался кратко…

— Ничего, навыкаетъ. Полагать надо, прочный парень.

«Прочный» означало, что въ Пашкѣ прокъ будетъ, что онъ выйдетъ въ прикащики, а тамъ гляди и свою лавку откроетъ, какъ завсегда бываетъ.

II.

Пашкѣ дѣло лавочное нравилось и онъ скоро совсѣмъ обошелся. Его подвижному и прыткому нраву было не мудрено проводить день-деньской на ногахъ, встрѣчать и провожать всякій народъ, отвѣшивать, отрѣзать, отмѣривать, отругиваться и отшучиваться, и вообще служить. Кормилъ его хозяинъ хорошо, въ волю, сколько влѣзетъ; всякую провизію, которая начинала портиться, хозяинъ позволялъ съѣдать, и самъ конечно помогалъ.

— Все равно собакамъ бросать. Упиши, паренекъ.

И Пашка уписывалъ за обѣ щеки и рыбу «съ духомъ», и; зелененькій творогъ, и медъ съ «отдачей», и ветчину съ червячкомъ, и все, что было не годно въ продажу, но было не смертельно.

За это же время Петька сидѣлъ на лавкѣ въ гимназіи, но его всѣ звали уже по фамиліи, и онъ скоро привыкъ отвѣчать на зовъ, хотя сначала ему казалось диковинно, что его уже зовутъ какъ отца его: Сивцовъ.

Уроки мальчуганъ училъ съ трудомъ, отецъ помочь много не могъ, ибо «пошла матерія», которой онъ и самъ не осиливалъ: Ѳедосѣй Иванычъ только наблюдалъ, чтобы сынишка зубрилъ уроки, но выучилъ ли онъ заданное, когда идетъ, въ гимназію, или нѣтъ, и какъ выучилъ — этого мѣщанинъ знать не могъ. Черезъ два мѣсяца Петька отсидѣлъ уже раза четыре въ карцерѣ.

Сивцовъ всполошился и сходилъ въ гимназію справиться, но объяснился онъ больше со швейцаромъ, а не съ начальствомъ. Швейцаръ, старый солдатъ, за двугривенный все разузналъ и разсказалъ Сивцову:

— Балы его совсѣмъ дрянные. Двоекъ много по всѣмъ предметамъ, есть и единицы. Вы его дома ожгите, совѣтовалъ швейцаръ. — Наши взысканья казенныя, только вѣдь для одного страха. Ими лѣниваго не проймешь. Вы дома розгами его жиганите разочка два въ мѣсяцъ. Вотъ и наладится все…

Но Сивцовъ, объяснившись съ сынишкой, не жиганулъ. его, а загрустилъ. Мальчикъ клялся, что не можетъ ничего сдѣлать. Выучитъ урокъ, идетъ, знаетъ, а начнетъ учитель спрашивать, выходитъ что онъ ничего не знаетъ.

— Придираются! думалъ Сивцовъ. — Будь дворянинъ, либо купца богатаго сынъ — была бы другая совсѣмъ матерія.

Петька увѣрялъ, однако; что его товарищи такого объ немъ мнѣнія, что онъ прилеженъ, да тупъ. Надзиратель это имъ и ему объяснилъ.

— Охота есть, да мозговъ мало! сказалъ Петька, передавая слова надзирателя. При этомъ онъ спросилъ у отца, что такое мозги?

— Въ головѣ они — мозги.

— Да что оно собственно… И сколько ихъ должно быть въ головѣ? Дюжина, что ль, аль болѣе…

Сивцовъ долго глядѣлъ сыну въ лицо, но ни слова не отвѣтилъ, а затѣмъ подумалъ и сказалъ:

— Ничего. Обойдется!

Почти каждую субботу, вечеромъ, Петька ходилъ въ лавку за братомъ и оба шли ночевать домой. Воскресенье проводили они вмѣстѣ, передавая обоюдно впечатлѣнія недѣли. И въ итогѣ бесѣдъ была зависть одного брата къ другому.

Одинъ изъ двухъ смутно сознавалъ, что его доля хуже, что ему досталась по милости отца горькая чаша, которую онъ только началъ отпивать отъ краевъ, а дна ей не видно.

Этотъ завистникъ былъ «емназистъ», любимецъ отца. Разумѣется, Ѳедосѣй Ивановичъ, подслушивавшій говоръ сыновей и угадывавшій ихъ тайные помыслы, усмѣхался многозначительно и думалъ про себя:

«Будь у меня деньги, я бы васъ обоихъ въ люди направилъ, а не въ мужики».

Сивцовъ много и часто думалъ теперь о томъ, какъ выручить младшаго сына изъ «побѣгушекъ и лавочныхъ пареньковъ». Онъ не хотѣлъ, чтобы Павелъ оставался въ овощной лавкѣ, и ужъ если нельзя его опредѣлить въ гимназію по его малограмотности, то по крайней мѣрѣ отдать его въ обученье мастерству. Жена настаивала тоже на выборѣ болѣе благороднаго ремесла для сына — къ часовщику или къ кондитеру. Для нея почему-то часы и конфекты представлялись всегда особенно хорошими предметами… Особенно конфекты. Несомнѣнно, что Павелъ вышелъ бы изъ міра москательныхъ и бакалейныхъ товаровъ въ міръ сладкихъ печеній или часовой механики, но судьба не захотѣла этого.

Однажды не старый и никогда не болѣвшій въ жизни Ѳедосѣй Иванычъ пришелъ домой, жалуясь на страшную боль въ груди. Чрезъ три дня онъ былъ безъ памяти, и по совѣту сосѣдей жена рѣшила, скрепя сердце, свезти его въ больницу…

Черезъ двѣ недѣли послѣ этого, придя навѣстить мужа, женщина узнала, что ей предлагаютъ за мужа хорошія деньги, если она отдастъ его на взрѣзъ докторамъ.

— Оченно ужъ имъ любопытно его нутро! объяснилъ ей отставной солдатъ, прислуживавшій въ больницѣ.

— Да коли взрѣжутъ — да онъ помретъ? вопросила женщина.

— Да онъ ужъ у покойникъ! Что ты дура. Аль ты думала онъ жить можетъ? У него пречудная болѣзнь была. Другой бы въ одинъ день померъ, а онъ двѣ недѣли упирался…

Женщина не согласилась на взрѣзъ мужа. Поэтому его взрѣзали безъ ея вѣдома и прочитавъ надъ нимъ замѣчательную лекцію студентамъ, возвратили ей уже «потрошеннаго».

Смерть Сивцова поставила вдову съ дѣтьми въ трудное положеніе. Весь доходъ на прожитокъ состоялъ въ томъ, что онъ вырабатывалъ, будучи мастеромъ на всѣ руки. Прежде всего приходилось продавать не оплаченный еще вполнѣ домъ, брать старшаго сына изъ гимназіи и итти жить въ наемную квартиру.

Но судьба помогла… Бездѣтная вдова генеральша, жившая по сосѣдству, узнавъ объ участи семьи Сивцова, явилась на помощь, предложивъ взять къ себѣ Петю и платить за него въ гимназію. Вдова согласилась и, продавъ домикъ, переѣхала въ нанятый уголъ. Пашка, конечно, остался у лавочника, но уже и жилъ у него въ качествѣ настоящаго батрака, т. е. помимо прежняго дѣла мелъ полы и ѣздилъ съ бочкой за водой. Черезъ полгода барыня уѣхала въ Малороссію, но взяла съ собой и Петю, обѣщая не оставлять его, обучать и въ люди вывести.

Барыня была добрая. Помимо Пети, у нея была на воспитаніи дѣвочка изъ цыганокъ, были три удивительныя кошки, шесть собакъ, канарейки, бѣлки и попугай. Были и три компаніонки…

Сивцова прожила пять лѣтъ послѣ мужа и видѣла какъ изъ Пашки вышелъ отличный прикащикъ, смышленый, толковый, порядливый.

— Просто золото парень! говорилъ про него лавочникъ, и уже платилъ золоту десять рублей въ мѣсяцъ. Если бы Пашка былъ пожаднѣе, то потребовалъ бы у хозяина и получилъ бы вдвое больше.

Старшаго сына Сивцова уже не увидала. Она умерла, зная, однако, что ему не только не худо у генеральши, но даже отмѣнно хорошо какъ.

III.

Прошло всего восемь лѣтъ, и однажды осенью въ овощную лавку явился незнакомый молодой баринъ, въ сѣромъ пальто, худощавый и блѣдный, и спросилъ Павла Сивцова.

Прикащика въ лавкѣ не было; онъ отлучился по дѣлу на Козье Болото.

— Вамъ, господинъ, на что нуженъ Павелъ Ѳедосѣичъ? спросилъ у пришедшаго молодой парень изъ-за прилавка. — Нужно видѣть…

— По торговлѣ… Тамъ самъ хозяинъ дома.

— Нѣтъ. Мнѣ нужно по особому дѣлу, свысока отозвался баринъ. — Я зайду вечеромъ опять.

И онъ ушелъ.

Это былъ Петръ Сивцовъ, прибывшій наканунѣ въ Москву.

Сивцовъ, окончивъ курсъ въ губернской гимназіи, пріѣхалъ въ Москву поступать въ университетъ. Благодѣтельница барыня, взявшая его на свое попеченіе, продолжала озабочиваться его судьбой неослабно и упрямо. Еслибы не эта женщина, добрая, простодушная и далеко не энергическая, но упрямая, то Петръ давно бы уже бросилъ ученіе. Еще въ четвертомъ классѣ его брало сомнѣніе, осилитъ ли онъ ту грамоту, чрезъ которую въ «люди» выходятъ. Онъ уже сознавалъ ясно, что много силъ потрачено имъ въ борьбѣ съ недающеюся наукой или дающеюся съ бою. Онъ видѣлъ, что его товарищи идутъ и подвигаются легко, гораздо легче, чѣмъ онъ. Иной товарищъ учитъ полчаса тотъ урокъ, надъ которымъ онъ, Петръ, сидитъ три и четыре часа. А знаетъ онъ его хуже товарища.

Въ пятомъ классѣ онъ остался на второй годъ, и затѣмъ, при переходѣ въ шестой, ему предлагалъ богатый помѣщикъ мѣсто управителя огромнаго имѣнія, съ большимъ жалованьемъ.

Когда Петръ заявилъ, что онъ въ сельскомъ хозяйствѣ отчего не смыслитъ, то помѣщикъ хохоталъ, говоря:

— То-то и дорого. Воровать не будешь. Ты знаешь ли, другъ любезный, что значитъ: а-гро-немъ?

— Знаю! Это греческое слово и…

— Ну тамъ греческое или персидское, мнѣ все едино. А знаешь ли, какъ его по-русски перевести надо?

— Нѣтъ. Дайте подумать.

— Зачѣмъ! Я тебѣ переведу. Агрономъ значитъ: разоритель. А ты коли ничего не смыслишь въ агрономіи, то, стало, воровать не будешь и мудрить не будешь и стало и меня не разоришь.

Петръ почти согласился… Но барыня благодѣтельница уперлась… Какъ же это? Шесть лѣтъ какъ она порѣшила и ждетъ, что Петръ будетъ студентомъ и на службу поступитъ, а тутъ вдругъ въ управители имѣнія онъ пойдетъ и съ званіемъ мѣщанина останется. И Сивцовъ продолжалъ лямку тянуть и дотянулъ ее до университета. Но эта лямка потерла ему бока, да и ни одни бока. А потерла разумъ и сердце.

За это же время братъ Пашка былъ уже давно въ лавкѣ Павломъ Ѳедосѣичемъ и уже не бѣгалъ на посылкахъ, а самъ гонялъ и за вихры дралъ двухъ мальчугановъ, взятыхъ хозяиномъ въ обученье. Павелъ былъ правая рука хозяина да и пожалуй «обѣ» руки, такъ какъ лавочникъ не въ мѣру раздобрѣлъ, облѣнился и улыбался на встрѣчу покупателю уже не добродушно, а сонливо. Извѣстный кушъ, скопленный и лежащій мирно въ банкѣ, сильно усыплялъ лавочника.

Павелъ Сивцовъ со своей стороны бойко, честно и со смѣкалкой велъ дѣло хозяина, но уже начиналъ подумывать и о себѣ… Онъ скопилъ изъ жалованья малую толику денегъ, да отъ покойной матери имѣлъ триста рублей. Всѣ поставщики лавочника его любили и уважали. Всѣ знали, что лавка облѣнившагося мѣщанина только и держится что прикащикомъ. И всѣ они, будто сговорясь, совѣтывали молодцу «отойти и свое заведеніе открыть», причемъ, конечно, обѣщали свой кредитъ въ волю… Но такъ прошло болѣе года… Павелъ Сивцовъ колебался. Мысль начать свое дѣло конечна пріятно щекотала самолюбіе, и ему не разъ слышалось во снѣ, что его будто кто-то называетъ «хозяинъ». Но боязнь почина брала верхъ. Павелъ по натурѣ ненавидѣлъ «журавля въ небѣ».

«А ну, прогоришь? Послѣднія деньжата ухнешь, и ступай опять въ прикащики къ новому хозяину, злому иль пьяному. Этотъ, по крайности, добрый и ласковый».

IV.

Прикащикъ, узнавъ теперь, что его спрашивалъ какой-то баринъ, котораго никто прежде въ лавкѣ не видалъ никогда, удивился.

— Худой такой! Не старый… Лѣтъ тридцать, а то и меньше. Изъ себя тощій и желтый. Словно изъ больницы выписался.

Такъ описали барина мальчуганы лавки.

— Не знаю, гадалъ прикащикъ. — Кто бы такой? Никакихъ, дѣловъ у меня въ Москвѣ съ господами нѣтъ. Зайдетъ опять — узнаемъ, а не зайдетъ — Богъ съ нимъ.

Однажды около полудня, Павелъ, перетаскавъ съ дрогъ въ лавку много мѣшковъ съ мукой, собирался уже обѣдать, въ сосѣдней съ лавкой горницѣ. Онъ ругалъ одного мальчугана за разсыпанный при отпускѣ покупателю крахмалъ, когда; въ лавку вошелъ тотъ же молодой, худощавый господинъ и спросилъ Павла Сивцова.

Павелъ вышелъ, глянулъ на вошедшаго господина и хотѣлъ уже сказать: Чего прикажете…

— Паша… выговорилъ господинъ и протянулъ руки.

Павелъ Сивцовъ стоялъ истуканомъ. Ему что-то мерещилось, чего онъ и понять не могъ. Что-то знакомое въ чемъ-то совсѣмъ не знакомомъ… А отъ слова «Паша» екнуло въ сердцѣ! Онъ еще ничего не сообразилъ, когда пришедшій уже обнялъ и цѣловалъ его.

— О-охъ… Петя… Господи! заоралъ прикащикъ на всю лавку и, обхвативъ брата въ свои здоровыя лапы, прижалъ, его крѣпко къ своему тулупу, забывъ, что онъ весь выпачканъ въ мукѣ.

— Охъ, измаралъ я тебя… забормоталъ онъ, краснѣя какъ дѣвица. — Иди. Иди сюда вотъ, въ горницу, затормошился онъ, потянувъ брата за руку.

Оба вошли въ маленькую горницу и мгновенье молча оглядывали другъ друга съ видимымъ любопытствомъ.

«Мужикъ совсѣмъ!» подумалъ одинъ.

«Бариномъ выглядитъ!» подумалъ другой.

— Ну какъ ты, Паша? Какъ поживаешь…

— Ничего. Слава Богу. Ты какъ? Откуда? На долго ли? Что дѣлаешь?

Братья усѣлись у столика и засыпали другъ друга вопросами. Наконецъ все было сказано, повѣдано, объяснено.

— Стало быть, будешь ты теперь въ новерситетъ ходить. такъ! Ну, а потомъ что же?..

— Потомъ? Не знаю… Видно будетъ…

— Отчего жъ ты такъ похудалъ? Хворалъ, что ль?

— Ни разу. За всѣ годы, что мы не видались, только разъ у меня нога болѣла, оступился и вытянулъ жилу. Голова вотъ болитъ часто.

— Голова. Отчего? Отъ ученья, небось.

— Нѣтъ, разсмѣялся Петръ Сивцовъ. — Просто мигрень… т. е. просто… какъ бы сказать… нервныя боли.

— Нерваны… Какъ то-ись?.. удивился Павелъ.

Петръ смолчалъ и потупился, затѣмъ, не отвѣтивъ брату, онъ выговорилъ:

— Ты когда свободенъ бываешь?..

— Къ полуночи, иногда и раньше.

— А утромъ какъ?..

— Утромъ мы со свѣтомъ отпираемъ.

— Какъ же намъ повидаться, на свободѣ? Въ воскресенье, — стало быть?

— Мы и въ воскресенье послѣ обѣдни торгуемъ.

— Когда жъ ты свободенъ?..

— То-ись какъ? Да и завсегда… Ты приходи какъ хоть…

— Знаю. Но ты ко мнѣ когда можешь зайти въ гости?

— Я отпрошусь. Хозяинъ всегда отпуститъ.

Петръ смолчалъ… А затѣмъ перевелъ рѣчь на другое.

— Вишь ты какой молодецъ. Толстый, румяный. Небось и силенъ?

— Нѣту-ти… Гдѣ силенъ!..

— Два пуда подымешь одною рукою.

— Два. Какъ два? У насъ мѣшки бываютъ и въ шесть пудовъ.

— И ты подымаешь ихъ?

— На спину взваливаютъ… А такъ подымать не пробовалъ. Пуда четыре. Можно.

— А я, Паша, два пуда съ трудомъ двигаю.

— Что жъ такъ?

— Да ужъ такъ…

Братья разстались, обѣщавъ другъ другу часто видаться.

V.

Петръ Сивцовъ, поступая въ университетъ, колебался между юридическимъ факультетомъ и медицинскимъ. Поступить на второй было выгоднѣе въ будущемъ. Онъ однако поступилъ на юридическій факультетъ, усердно началъ посѣщать лекціи, но дома заниматься совершенно не могъ, не имѣя времени. Приходилось давать уроки, чтобы существовать. Уроки эти, числомъ три, онъ досталъ легко, ибо условія его были болѣе чѣмъ скромныя — десять рублей въ мѣсяцъ. Однако эти уроки, его утомляли страшно и двояко. Тяжело было вбивать науку въ двѣ тупыя башки и третью не тупую, но блажную и разсѣянную голову одного маменькина баловня. Не менѣе тяжело было и ходить на эти уроки въ слякоть и сырость, а потомъ въ морозъ. Концы были дальніе. Съ одного урока на Арбатѣ приходилось итти къ Краснымъ воротамъ. Братья видались очень рѣдко, Петръ отдыхалъ въ воскресенье и праздники отъ непосильной работы и становился настолько угрюмъ и нелюдимъ, что ему не хотѣлось даже видѣть брата. Павелъ не могъ отлучаться среди недѣли изъ лавки, а въ воскресенье еще менѣе чѣмъ въ будни, такъ какъ въ эти дни мелочная торговля шла еще шибче, благодаря праздному люду. Однихъ подсолнуховъ продавалъ Павелъ въ праздникъ почти всегда на пять рублей, да и лисабонское вино, которое приготовлялось на Швивой горкѣ, тоже шибко шло. Запереть лавку, ради свиданія съ братомъ, Павелъ считалъ убыточнымъ и потому не честнымъ относительно хозяина. Самъ же лавочникъ настолько облѣнился, что въ праздничный день, придя отъ ранней обѣдни, уписывалъ наединѣ цѣлый пирогъ съ капустой и ложился отдыхать. Вставъ около часу, онъ обѣдалъ плотно и снова ложился отдыхать, затѣмъ, проснувшись часовъ въ семь, онъ пилъ квасъ и, посидѣвъ за воротами дома, шелъ ужинать, послѣ чего, конечно, съ трудовъ дня шелъ уже не отдыхать, а просто опочивать.

Все торговое дѣло было въ рукахъ Павла Ѳедосѣича, какъ еслибъ онъ былъ самъ хозяинъ. Честный и немного наивный молодецъ неуклонно соблюдалъ интересы своего хозяина, простодушно полагая, что «завсегда всѣ прикащики такъ-то»…

— Вотъ буду когда самъ хозяиномъ, отдохну. А теперь гдѣ же, думалъ и говорилъ прикащикъ. — Наше дѣло такое. Поѣсть и помолиться времени почитай не урвешь, а не то чтобы гулять.

Разъ въ мѣсяцъ однако братья видались, или студентъ шелъ посидѣть съ братомъ въ горницѣ смежной съ лавкой, или лавочникъ ради большого двунадесятаго праздника запиралъ лавку, и прикащикъ могъ итти въ нумера къ брату.

Въ эти дни полной свободы Павелъ Сивцовъ, сидя у брата, бывалъ какъ самъ не свой. Онъ даже какъ-то особенно все взмахивалъ руками или возилъ ногами по полу… Привычка тсъ занятію, къ постоянному движенію, къ тому, что отъ зари до зари и голова занята и всѣ члены заняты, дошла у него до того, что праздность приводила его въ какое-то тревожное, болѣзненно-тоскливое состояніе.

— Эхъ кабы поскорѣе… звучало гдѣ-то на глубинѣ души. — Поскорѣе бы.

А «поскорѣе» искренно и безсознательно относилось къ празднику и праздному состоянію. Организмъ уставалъ отъ спокойствія и желалъ, чтобы поскорѣе этотъ пустой день миновалъ.

Бесѣды братьевъ бывали всякія, но не клеились. Студентъ не интересовался заботами, мечтами и всею жизнью брата лавочника. Даже то, что было событіемъ въ жизни Павла, не трогало Петра.

Однажды прикащикъ явился взволнованнымъ и повѣдалъ брату страшное приключеніе. Въ складѣ лисабонскаго на Швивой горкѣ побывала полиція. Приходилъ и къ нимъ въ лавку съ допросомъ самъ квартальный надзиратель. Павелъ не мало подивился, какъ холодно отнесся братъ къ этому происшествію. За то и жизнь студента не была любопытна ни капли для прикащика.

Однажды Петръ Сивцовъ былъ очень встревоженъ и блѣденъ, когда его навѣстилъ братъ. У нихъ въ университетѣ была сходка, вмѣшалась, конечно, полиція, да не помощникъ пристава, а самъ полицеймейстеръ. Петръ много и долго разсказывалъ брату всю исторію, но Павелъ понялъ только одно, что дѣло все происходило на дворѣ университета, что самое дѣло выѣденаго орѣха не стоитъ, и что братъ съ товарищами «безобразничаютъ».

«Съ жиру бѣсятся!» подумалъ прикащикъ, но, поглядѣвъ на худого, желтолицаго брата, долженъ былъ сознаться, что должно быть бѣсятся-то онъ и ему подобные не съ жиру, а съ чего-нибудь другого, ибо жиру и званья нѣтъ.

«Съ ученья», рѣшилъ Павелъ.

VI.

Прошелъ годъ жизни студенческой и прикащичьей.

Для Петра Сивцова годъ казался подъемомъ въ крутую гору… Подъемъ тяжелый, усиленный, который казался тѣмъ ужаснѣе ему, тѣмъ мудренѣе и даже безотраднѣе, что въ сердцѣ его не было увѣренности или вѣры въ необходимость этого подъема.

— Да зачѣмъ? звучалъ будто какой-то голосъ и больно отдавался на сердцѣ. Не остановиться ли и вернуться? Вѣдь это не нужно… Да, но вернуться не возможно.

Онъ переносился мыслью назадъ, на пройденный путь съ дѣтства, и говорилъ со злобой, съ ненавистью, будто обращаясь къ кому-то, кто невидимкой толкаетъ его впередъ…

— Ломоносовы удираютъ, бѣгутъ учиться, а мы движемся благодаря затрещинамъ сзади… А-то бы попятились. И сколько усилій, сколько труда. И зачѣмъ? Развѣ я счастливъ? И развѣ я буду счастливъ?

Вернувшись домой, обыкновенно къ семи часамъ вечера, въ холодную сѣрую горницу, послѣ не сытнаго по количеству и по качеству обѣда, Петръ чувствовалъ во всемъ тѣлѣ какую-то скверную болѣзненную истому, даже душу гнетущую. Тотчасъ, не зажигая огня, ложился онъ въ темнотѣ на кровать, но не спалъ, а глядѣлъ во тьму во всѣ глаза.

И въ этой тьмѣ ему рисовалась ужасная, безобразная картина… Его собственное существованіе!

Картина житья-бытья студента, бобыля, бѣдняка, безъ родни, безъ друзей, одиноко пробивающагося какъ сквозь густую чащу лѣса и выбивающагося изъ силъ, чтобы попасть изъ одного общественнаго положенія въ другое. Кто не знаетъ этой картины… Тысячи прошли чрезъ этотъ «пургаторій». Но былъ ли это прямой путь изъ ада въ рай… Вотъ вопросъ. Не наоборотъ ли?

«Вѣдь я тоже не Ломоносовъ! часто бурчалъ въ темнотѣ студентъ Сивцовъ. Не только не буду имъ, но даже не былъ, ямъ. Да, я мальчишкой, на задворкѣ нашего домика, не былъ Ломоносовымъ. Ничто меня не манило и не влекло въ „храмъ, науки“… Прихоть отца толкнула на тернистый и долгій путь… Путь не по силамъ. Какое-то скитаніе въ ночи кромѣшной. И я не только не вижу разсвѣта, но даже не знаю когда и откуда его ждать. Ну вотъ четыре года пробьюсь, въ Москвѣ студентомъ. Можетъ быть, по слабосилію, и всѣ пять или шесть лѣтъ? И затѣмъ сойду… со студенческой скамьи и выйду на всѣ четыре стороны свѣта Божьяго. Въ какую же сторону я пойду… На службу государственную? Кто же это мнѣ дастъ? Тетушекъ и кумушекъ-покровительницъ нѣтъ. Собственное природное дарованіе? Или собственная благопріобрѣтенная дерзость. Ихъ тоже нѣтъ. Куда же итти? Въ учителя!? Не по профессіи, не по призванію, а за. неимѣніемъ лучшаго… А это вколачиваніе четырехъ правилъ ариѳметики, подлежащаго со сказуемымъ, склоненій и спряженій, городовъ и рѣкъ въ разныя деревянныя головы… Право, сваи вколачивать чугунною бабою съ пѣснью въ. гурьбѣ землекоповъ и плотниковъ веселѣе, пріятнѣе, легче, а главное… здоровѣе… Свѣтъ науки, сопричастіе къ интеллигентному слою, даютъ право быть смятымъ въ толпѣ разночинцевъ или случайно выскочить… Ужъ больно дорого оно стоитъ. Себѣ дороже!.. Мозги должны тоже, что кишки, работать изъ поколѣнія въ поколѣніе, чтобы навыкнуть, окрѣпнуть и осиливать легко всякую пищу… А когда отецъ орудовалъ „штрументомъ“ или хоть даже иглой и шиломъ, а всѣ прадѣды и прабабка сохой, косой и топоромъ, то въ роду навыкли дѣйствовать лапы и ступни, а мозги навыкли только смѣкать кой-что съ грѣхомъ пополамъ. А сердце, духъ, навыкли робѣть. Коли не людей, такъ мыслей, задачъ, цѣлей далекихъ… На этомъ пути, который меня надорвалъ и надрываетъ, что я узналъ и увидѣлъ? Увидѣлъ, что я одинъ, какъ перстъ среди ста милліоновъ людей и что есть многое на свѣтѣ очень желаемое и недостижимое. Узналъ я вѣрно только одно, что я ничего не знаю и не узнаю… Что самый свѣтлый разумъ видитъ кругомъ одну тьму и чѣмъ разумъ, свѣтлѣе, тѣмъ эта тьма для него сильнѣе. Узналъ, наконецъ, что счастье личное отъ положенія не зависитъ и что оно тѣмъ возможнѣе и достижимѣе, чѣмъ ниже человѣкъ стоитъ»..

Въ этихъ размышленіяхъ студентъ проводилъ цѣлые часы, какъ бы разглядывая себя и разбирая свое существованіе по ниточкамъ.

Для Павла Сивцова этотъ годъ прошелъ такъ же однообразно, какъ и прежніе, незамѣтно, въ мелкихъ заботахъ. Только одно случилось за это время пустое и мелкое, но Павла озадачило, удивило и заставило даже цѣлый день поохать наивно и добродушно.

Онъ пошелъ къ какому-то барину получить долгъ по книжкѣ. Его заставили ждать въ людской, а затѣмъ перевели въ лакейскую. И тутъ просидѣлъ онъ съ часъ и отъ тоски сталъ озираться внимательнѣе. Въ стѣнѣ было огромное зеркало до полу… Поглядѣлъ на него Павелъ Ѳедосѣевъ, видитъ — все оно удивительно чисто, будто не зеркало, а окошко или большая дверь, а за ней другая такая же лакейская и другой такой же… Павелъ Ѳедосѣевъ сидитъ въ нагольномъ тулупѣ и мнетъ шапку. И вдругъ захотѣлось Сивцову повнимательнѣе поглядѣть на этого «себя». Всталъ онъ, подошелъ поглядѣлъ себя съ головы до пятъ… Ну вотъ онъ живой стоитъ. Удивительно! Никогда не приходилось ему видѣть себя «эдакъ». Въ маленькое зеркальце онъ свое лицо видалъ, а всего себя разглядѣть, во весь ростъ, отъ головы остриженной въ кружокъ и до сапожищъ со сморщенными голенищами, никогда еще не приходилось. Некогда было, да и зеркала не было, и вдругъ увидѣлъ онъ теперь что «этотъ онъ», этотъ Павелъ Сивцевъ — совсѣмъ ужъ не таковъ, какъ онъ думалъ.

Это ужъ не мальчуганъ и не парень, а цѣлый мужикъ широкоплечій. А на лицѣ… удивительно!.. Усы и бородка… Онъ ихъ видалъ въ свое зеркальце, что виситъ у него въ горницѣ при лавкѣ… Видалъ и будто не замѣчалъ. Или замѣтилъ да не подумалъ о нихъ.