Литературная летопись (Чернышевский) — ДО

ЛИТЕРАТУРНАЯ ЛѢТОПИСЬ.

I. РУССКАЯ.

Журналы. — Вліяніе политики на литературу. Политико-литературные споры московскихъ и петербургскихъ журналовъ. Взглядъ на общину подъ вліяніемъ политики; взглядъ на «почву» съ политической точки зрѣнія. Вопросы объ университетскомъ преподаваніи и объ улучшеніи быта духовенства, рѣшаемые практически. Статьи гг. Писарева и Благовѣщенскаго. — Повѣсти и романы. — Споръ о достоинствахъ молодаго поколѣнія, рѣшаемый политиками и романистами. Молодое поколѣніе на взглядъ партіи г. Каткова и оно же въ повѣстяхъ нѣкоторыхъ писателей и въ романѣ г. Чернышевскаго преимущественно. Какія существенныя качества молодыхъ людей. — Новыя книги. — Литература. Стихотворенія г. Фета. Его замѣчательные переводы изъ Гафиза. Непростительная невнимательность критики и ярость враговъ г. Фета.

I.

ЖУРНАЛЫ.

Вездѣ политика, все для политики — таковъ девизъ нашей литературы послѣдняго времени. Даже г. Аскоченскій въ свою «Домашнюю Бесѣду», невыходившую изъ предѣловъ. Библіи и Евангелія, внесъ борьбу съ повстанцами и завелъ цѣлый отдѣлъ польскихъ дѣлъ. Все поглощено польскими дѣлами, и литература съ ея насущными интересами приняла роль смиренницы, точно монастырская затворница, которую забылъ даже г. Аскоченскій.

Такое уклоненіе общественнаго мнѣнія въ одну сторону, въ то время, когда у насъ на очереди рѣшеніе вопросовъ о земскихъ учрежденіяхъ и объ улучшеніи быта духовенства; когда публика ждетъ примѣненія къ дѣлу началъ новаго суда; когда открыты университеты на новыхъ основаніяхъ; когда гимназіи сдѣлались опять предметомъ спора между Москвой и Петербургомъ — такое усиленное напряженіе вниманія должно же чѣмъ нибудь вызываться. Нельзя же въ самомъ дѣлѣ читать до обморока газеты только для того, чтобъ прійти къ пріятелю и разсказать ему все вычитанное, хотя этотъ пріятель самъ вычиталъ все то же, и только ищетъ случая, кому бы разсказать благопріобрѣтенное. Конечно, Эмиль Жирарденъ — публицистъ перваго разряда и отдѣлываетъ редактора «Opinion Nationale» не хуже того, какъ нѣкогда и у насъ г. Гіероглифовъ отдѣлывалъ г. Курочкина, редактора «Искры»; конечно, Наполеонъ III и Пальмерстонъ — великіе хитрецы; конечно, императоръ Францъ-Іосифъ хочетъ съиграть съ Пруссіею плохую шутку, точь-въ-точь какъ «Москов. Вѣдомости» съ петербургскими газетами… Однакожь, всему есть мѣра. Эмиль Жирарденъ знаетъ, зачѣмъ онъ побиваетъ газету принца Наполеона; Наполеонъ и Пальмерстонъ понимаютъ, для чего они обманываютъ другъ друга и чего оба они хотятъ: это понялъ Францъ-Іосифъ, торопливо созвавъ во Франкфуртѣ независимыхъ владѣтелей Германіи; и Бисмаркъ очень хорошо понимаетъ, зачѣмъ ему нужно 300, а не 210 тысячъ войска, по сосѣдству съ Рейномъ. А вотъ я попросилъ бы нашу публику, одушевленную самыми лучшими политическими намѣреніями и самую усердную начетчицу русскихъ газетъ, разсказать мнѣ, какъ это въ русскихъ газетахъ могъ возникнуть такой споръ между Москвой и Петербургомъ, въ которомъ Москва видитъ въ петербургскихъ писателяхъ «интригу, сплетенную ловкими людьми»?

Что касается до меня, я очень хорошо понимаю все это, но не скажу. Пусть наши политики, воспитанные на «premiers-Moscou» и на «ргеmiers-St.-Petersbourg», ломаютъ голову. Вѣдь наши политики такъ любятъ дипломатическую переписку со всѣми ея тонкостями! Нуте-ка, ухитритесь понять, а я пока разскажу вамъ исповѣдь одного корреспондента, который повѣдалъ газетную тайну. Онъ говоритъ", будто эта тайна касается только августа и сентября мѣсяца; но онъ живетъ въ Лондонѣ и тамъ время идетъ навыворотъ, какъ извѣстно всѣмъ. Тамъ на дачу уѣзжаютъ, тогда, когда у насъ съѣзжаютъ съ дачъ; тамъ переселяются въ городъ тогда, когда у насъ начинаютъ рыть мостовыя и соединенныя общества водопроводовъ, газоваго освѣщенія и всякихъ подземныхъ трубъ, гонятъ мало-мальски зажиточнаго человѣка вонъ изъ города. Изъ этого слѣдуетъ, что слова одного искренняго корреспондента примѣняются нетолько къ августу и сентябрю мѣсяцу, а могутъ быть распространены ровно на шесть мѣсяцевъ нашей политической жизни.

Вотъ какъ онъ описываетъ горькое положеніе лондонскихъ газетъ:

«Забавно наблюдать различныя уловки, къ которымъ по необходимости должна прибѣгать лондонская пресса, въ августѣ и сентябрѣ, чтобы наполнять свои огромные листы матеріалами, удобными для чтенія, въ эту глухую пору политическаго застоя. Въ исходѣ іюля мѣсяца, каждая изъ главнѣйшихъ столичныхъ газетъ помѣщаетъ на своихъ столбцахъ письмо, будто бы полученное отъ настоящаго корреспондента, но въ сущности сочиненное однимъ изъ постоянныхъ сотрудниковъ газеты. Такое письмо затрогиваетъ какой нибудь предметъ изъ общественной жизни, по поводу котораго всякій въ состояніи выразить свое мнѣніе. Въ одинъ изъ прошедшихъ годовъ такая корреспонденція была облечена въ форму письма отъ одного джентльмена, который жаловался, что не можетъ жениться, потому что владѣетъ доходомъ, непревышающимъ 300 фунтовъ стерлинговъ — при чемъ онъ порицалъ возрастающее нерасположеніе отцовъ и матерей выдавать замужъ своихъ дочерей за людей, которыхъ финансовыя средства невполнѣ отвѣчаютъ средствамъ помянутыхъ родителей. Это былъ предметъ, о которомъ каждый имѣлъ какія-нибудь свѣдѣнія и по поводу котораго каждый могъ сказать что-нибудь, и послѣдствіемъ было то, что сотни писемъ полетѣли въ редакціи различныхъ газетъ. Въ этихъ письмахъ, одни защищали, другіе отрицали возможность жениться, имѣя 300 ф. дохода въ годъ; первые неопровержимыми статистическими цифрами доказывали, что при такомъ ежегодномъ доходѣ, женатые люди нетолько могутъ жить съ комфортомъ, но даже и въ роскоши; между тѣмъ какъ другіе, помощью столь же неопровержимыхъ статистическихъ доводовъ, доказывали, что горчайшее нищенство будетъ послѣдствіемъ брака, основаннаго на такомъ ничтожномъ доходѣ. Какъ бы то ни было, только эти споры съ избыткомъ наполняли столбцы Times’а, покамѣстъ не собрался парламентъ, и тогда, естественно, всѣ корреспонденціи тотчасъ были брошены за порогъ, чтобы дать мѣсто предметамъ дѣйствительной важности. Въ слѣдующемъ году, въ Times появилось письмо отъ господина, который жаловался на однообразіе кушаньевъ, подаваемыхъ въ Англіи за обѣдомъ. Онъ сожалѣлъ, что всѣ обѣденныя карты составлены но одному образцу и что излишняя угодливость національному вкусу лишаетъ обѣдъ всякой пріятности, и въ заключеніе рекомендовалъ обѣды по русски (diners à la russe), какъ чрезвычайно важное улучшеніе въ печальной англійской системѣ. Это письмо, хотя неимѣвшее такого успѣха, какъ предъидущее, по части наполненія газетъ, послужило, однако, благодаря словоохотливымъ корреспондентамъ, къ наполненію Times’а, впродолженіе нѣсколькихъ недѣль послѣ его помѣщенія. Еще черезъ годъ появилось письмо, исполненное негодованія, отъ имени «Семи матерей изъ Бельгравіи», жалующихся на то, что никто не беретъ замужъ ихъ дочерей. Это письмо также оказалось очень удачнымъ, и были помѣщены безчисленныя возраженія обиженныхъ корреспондентовъ, поставлявшихъ на видъ, что разорительные вкусы молодыхъ дѣвицъ нынѣшняго времени дѣлали совершенно невозможнымъ супружество для большинства молодыхъ людей. Затѣмъ, было напечатано письмо отъ туриста, жалующагося на возмутительныя цѣны, требуемыя въ гостиницахъ — и каждый туристъ, путешествующій дома или заграницей, которому его счетъ казался большимъ, чѣмъ онъ долженъ бы быть, отправлялъ его въ редакцію Times’а. Въ прошломъ году, возрастаніе проституціи представило богатѣйшій матеріалъ для длиннаго ряда писемъ (болѣе или менѣе соблазнительныхъ) но этому предмету. Впрочемъ, въ нынѣшнемъ году, обычное вызывающее письмо не повлекло желанныхъ послѣдствій. Оно было выдано за письмо любовника, которой незадолго до того былъ отвергнутъ дамой своего сердца, но той причинѣ, что не въ состояніи былъ ей предоставить 100 фунтовъ стерлинговъ въ годъ для расходовъ на туалетъ. Это письмо вызвало лишь одно возраженіе, и то отъ одной перезрѣлой дѣвицы, которая выражала свою готовность и готовность полдюжины своихъ подругъ одѣваться за половину этой суммы. Теперь остается подождать, не выпуститъ ли наша главнѣйшая газета — выражаясь техническимъ языкомъ — «другаго зайца, чтобы поохотиться корреспондентамъ-любителямъ».

Заяцъ этотъ, но нашему мнѣнію, и былъ споръ «Московскихъ Вѣдомостей» съ петербургскими газетами. Ловкій нашъ кремлевскій Times, бросилъ своимъ зложелателямъ, петербургскимъ газетамъ, такія строки, которыя стоютъ письма «Семи матерей изъ Бельгравіи». Это было въ октябрѣ, когда толки о рѣчи Наполеона не наполняли еще съ избыткомъ столбцовъ нашихъ газетъ:

«Въ заключеніе мы скажемъ ловкимъ господамъ (читай: редакторамъ петербургскихъ газетъ), пишущимъ и непишущимъ, что усилія ихъ напрасны, что какъ ни сильна у насъ интрига, но своихъ отдаленныхъ цѣлей она все-таки не достигнетъ, что ходы ея видны, что люди на Руси проснулись и стали зорки, что обмануть теперь русское общество довольно трудно…

«Какъ, наконецъ, эти господа не поймутъ, что никому и въ голову не пришло бы ратовать противъ сепаратизма, еслибы въ той атмосферѣ, гдѣ эти господа живутъ и пишутъ, было менѣе повадокъ къ этимъ направленіямъ».

Господа, читающіе наши газеты и совершенно увѣренные, что всѣ онѣ, и въ Москвѣ и въ Петербургѣ, говорятъ одно и то же, только разнымъ слогомъ — однѣ возвышеннымъ, другія среднимъ — рѣшительно удивятся, что въ Петербургѣ есть, вопервыхъ, ловкіе господа, вовторыхъ, что тамъ есть интрига, втретьихъ, что интрига эта имѣетъ какія-то отдаленныя дѣли; вчетвертыхъ, что у ловкихъ господъ есть идеи сепаратизма и, наконецъ, впятыхъ, что виновата этому петербургская атмосфера.

Дѣйствительно, еслибы теперь былъ іюль, то такая статья была бы понятна. Русская публика, которая читаетъ русскія газеты, ровно ничего не поняла бы во всемъ этомъ, а потому, можетъ-быть, вдалась бы въ догадки, и это дало бы пищу нашимъ публицистамъ мѣсяца на два. Но кремлевскій Times не разсчиталъ времени: скоро должны были открыться палаты въ Парижѣ, Берлинѣ и Лондонѣ; слѣдовательно, туманы, кроющіеся въ вопросахъ, будутъ чѣмъ нибудь другимъ замѣщены. А самый вопросъ объ интригѣ довольно скученъ; мы полагаемъ, что «Московскія Вѣдомости» лучше бы напечатали письмо Семи матерей изъ Бельгравіи. Вопросъ семи матерей — вопросъ семейный, интересный — вопросъ, касающійся дороговизны, слѣдовательно соціальный. Отвѣты же могли бы кое-что разъяснить изъ науки семейнаго счастья въ Россіи.

Нельзя не сказать, что такое положеніе политическихъ интересовъ и нашихъ политическихъ споровъ крайне вредно для литературы. Посмотрите, куда дѣвались прежніе, нѣкогда оживленные споры? Куда заброшены интересы науки и литературы?

Былъ у насъ, напримѣръ, нѣкогда споръ объ общинѣ, въ которомъ принимали участіе всѣ литературныя партіи. Одни находили общинное владѣніе вреднымъ въ экономическомъ отношеніи; другіе считали его полезнымъ въ политическомъ отношеніи; третьи находили въ немъ общественную силу, ограждающую насъ отъ пролетаріата. Худо ли, хорошо ли, велись споры, но они были полезны, имѣли практическое примѣненіе и отразились на Положеніи 19-го февраля. Что же теперь сдѣлалось съ этимъ непорѣшеннымъ споромъ? А вотъ что. Недавно г. Тверитиновъ помѣстилъ въ «Днѣ» статью объ общинномъ владѣніи, въ которой защищаетъ этотъ способъ пользованія землею. Былъ ли какой-нибудь отвѣтъ въ нашей литературѣ на эту статью? Какъ не быть! Онъ былъ, но вотъ какого свойства.

Гг. Скарятинъ и Юматовъ, резюмировали споръ очень скоро и ясно. Вотъ какъ они выразились:

«Славянофилы говорятъ слѣдующее: Что такое земля, въ глазахъ и въ интересахъ частныхъ лицъ? Извѣстная поверхность земли, болѣе или менѣе плодородная, удобообитаемая; это плодородіе или удобство не заключается въ одной поверхности, и условливается дѣйствіемъ атмосферы и свѣта, и внутреннимъ составомъ подпочвы самой поверхности. Поверхность земли, на которую мы предъявляемъ свое право, есть собственно колба, реторта: не знаю, какой химическій сосудъ, въ которомъ, при дѣйствіи свѣта и воздуха, да подпочвенныхъ соковъ, совершается актъ производительности природы — это officina naturae, или, короче, извѣстнаго размѣра система производительныхъ силъ природы. И такъ наше притязаніе на землю есть вмѣстѣ съ тѣмъ притязаніе на свѣтъ солнца, на воздухъ и климатъ, на неизвѣстныя подземныя силы. Римляне дѣйствительно признавали за хозяиномъ участка въ землѣ право исключительной собственности на весь столбъ воздуха, пожалуй, неба, надъ участкомъ, и на всю массу и толщь земли, въ размѣрѣ участка, внизъ; но найдено вполнѣ неразумнымъ усвоять частнымъ лицамъ воздухъ и свѣтъ. Между тѣмъ мы знаемъ, что безъ воздуха, свѣта и подземныхъ или подпочвенныхъ силъ, участокъ обратится въ камень, песокъ, тундру, вообще во все, что неудобно и ненужно человѣку; стало быть или собственность въ участіи должна быть полною, съ обладаніемъ воздухомъ и свѣтомъ, или иначе собственность въ самомъ участкѣ невозможна.

«Таковъ оригинальный выводъ славянофильства. Публицистъ Дня снисходительно задаетъ себѣ вопросъ отъ имени противниковъ своего ученія, которые говорятъ, что оставляютъ свѣтъ и воздухъ въ общемъ пользованіи, а только поверхность желаютъ раздѣлить между частными лицами. На это онъ отвѣчаетъ:

«Думаю, что это не вполнѣ, не буквально вѣрно и возможно; вѣдь въ самомъ-то дѣлѣ не одна поверхность земли сама по себѣ нужна вамъ, а поверхность извѣстной толщи, съ извѣстнымъ содержаніемъ плодотворныхъ началъ и силъ. Какъ же вы раздѣлите, отдѣлите, разрозните эти силы, не уничтожая ихъ однѣхъ за другими? Попробуйте на самомъ дѣлѣ, вмѣсто межъ, или знаковъ владѣнія, буквально, вполнѣ разобщить участокъ отъ окружающей мѣстности, отъ всѣхъ покатостей въ одну, возвышеній въ другую сторону, и что получите въ вашемъ полевомъ участкѣ? Этимъ хотимъ мы сказать, что земля есть самый идеальный предметъ владѣнія, только повидимому раздѣляемый. Возможны отдѣлы на землѣ, каковы земли государствъ и народовъ — возможны такіе, которые составляютъ достояніе областей и общинъ — но ни въ теоріи, ни на самомъ дѣлѣ, безъ ущерба производительности, невозможны мелкіе участки по лицамъ гражданъ.

«Снова вопросъ изъ противоположнаго лагеря:

«Такъ неужели цѣлые народы, въ теченіе цѣлыхъ тысячелѣтіи, заблуждались на счетъ истиннаго отношенія своихъ гражданъ къ землѣ?»

— «Да, заблуждались, отвѣчаютъ сен-симоннсты, и теперь настала пора кончить съ этими тысячелѣтними заблужденіями; теперь слѣдуетъ воздать каждому свое: „A chacun suivant за capacité, à chaque capacité suivant ses oeuvres“. Старая организація была основана грубою силой, потворствовала праздности и порокамъ, унижала человѣчество; теперь она замѣнится мирною и дѣятельною организаціею работниковъ, распредѣленныхъ согласно особымъ іерархическимъ степенямъ. Мы, сен-симонисты, требуемъ, чтобы всѣ земли и капиталы, составляющіе раздробленный фондъ частныхъ собственностей, воздѣлывались и эксплоатировались посредствомъ ассоціаціи (общинъ) и іерархически, такъ чтобы обязанность каждаго выражала его способность, а богатство каждаго служило мѣриломъ его заслугъ» (Beylaud: Reform, social, modernes, t. I.).

«Славянофилы говорятъ:

«Собственность наша есть въ землѣ, только не земля — эта собственность, а трудъ нашъ, наше недвижимое да наше движимое, затраченныя въ эту производительную колбу, или реторту — трудъ, движимое и недвижимое, составляемое изъ труда и изъ движимаго — единственные предметы личной собственности, и единственные факторы производительности. Земля для человѣка есть только пространство, подлежащее оплодотворенію посредствомъ труда, сѣмянъ и удобренія, и, въ этомъ смыслѣ для трудящагося совершенно все равно, или можетъ сдѣлаться тожественнымъ, принадлежитъ ли земля ему въ собственность, или во владѣніе. И земля постоянно и вездѣ находится подъ сильнымъ вліяніемъ общества и его учрежденій, какъ solum itaiicum, res mancipi, ager romanus et publiais и possessio Рима, какъ предметъ Obereigenthum’s — германцевъ и т. д.».

«Потому-то законы разныхъ государствъ такъ разнообразно, многоразлично и могущественно видоизмѣняютъ, въ разныхъ странахъ, поземельное право, какъ говорятъ, во имя общаго блага, слѣдовательно безпредѣльно, и нигдѣ не допускаютъ частной, личной волѣ полнаго господства въ землѣ, употребляемой подъ дороги, — движущейся изъ рукъ въ руки по крѣпостнымъ актамъ, — опредѣляемой въ состояніи владѣнія по гипотечной системѣ, — подвергаемой общимъ распоряженіямъ, въ случаѣ введенія искусственнаго орошенія, лѣсоводства, и т. д. Какое же существенное основаніе найдете вы въ томъ, чтобы уступить право ограничивать вашу поземельную собственность центральному правительству, а не общинѣ, къ вамъ до того близкой, что вы сами участвуете въ ея дѣлахъ и начинаніяхъ, и что она вполнѣ знаетъ мѣстныя, постоянныя и временныя нужды?»

«Таковъ убійственный выводъ, который дѣлаютъ паши славянофилы.

«Итакъ, сен-симонизмъ и славянофильство, — можно ли сближать два эти ученія? — спрашиваютъ гг. Скарятинъ и Юматовъ — Мы желали бы ошибаться, но принуждены повторить еще разъ, что не видимъ существенной разницы между тѣмъ и другимъ. По нашему мнѣнію, оба эти направленія, если дать имъ полное примѣненіе, способны подорвать всѣ основы, на которыхъ зиждется общественный порядокъ просвѣщенныхъ государствъ. Недавно мы уже рѣшились высказать это. Личная собственность есть, конечно, главная основа, на которой зиждется общественный порядокъ и просвѣщеніе современныхъ государствъ, а нынѣшніе славянофилы отвергаютъ личную собственность. Для насъ не интересно, что за люди эти славянофилы, что они — люди наивные, или ловкіе люди? Мы считаемъ ихъ опасными людьми. День угрожаетъ намъ, что онъ не вступитъ съ нами въ полемику. Эти угрозы мы слышали и отъ Петербургскихъ Вѣдомостей, которыя, однако, пользуются всякимъ случаемъ, чтобъ обругать насъ. Подобныя обстоятельства не помѣшаютъ намъ высказать свои мысли, насколько это зависитъ отъ насъ. Мы будемъ заниматься славянофилами и „чиновниками-либералами“, на сколько то признаемъ полезнызгъ. А теперь повторимъ, что, по нашему скромному убѣжденію, День напрасно драпируется въ мантію православія и монархіи. Мы будемъ пользоваться всякимъ случаемъ, чтобъ доказать, что подъ этою заимствованною мантіею, онъ старается припрятать свой фригійскій костюмъ. Его мурмолка, въ особенности, не скроетъ отъ насъ» фригійскаго колпачка, который весьма часто выглядываетъ у него. Но объ этомъ послѣ".

Такъ говорятъ гг. Скарятинъ и Юматовъ редактору «Дня» — и подѣломъ ему! Зачѣмъ показывать дурную дорогу другимъ. Не самъ ли г. Аксаковъ говоритъ нѣчто подобное петербургскимъ газетамъ, когда онѣ возстали противъ адреса московскихъ студентовъ! Положимъ, газеты были неправы, но онъ тотчасъ же обвинилъ ихъ въ сообщничествѣ съ нехорошими людьми.

Вѣдь это было, г. Аксаковъ? — Ну, такъ и полюбуйтесь на плоды вашихъ политическихъ экстазовъ!

А вѣдь хорошо говорятъ гг. Скарятинъ и Юматовъ!! Что значатъ крѣпкія убѣжденія, которыя у насъ выработались съ нѣкоторыхъ норъ. Прежде была пора какого-то шатанія. Приводили чужое мнѣніе, обходились съ нимъ осторожно, опровергали его… Бывали, правда, случаи, что обзывали другъ друга «дуракомъ» — ну, да вѣдь этимъ еще иногда гордились! Каковы времена — въ иное время дураку и лучше, какъ напримѣръ, теперь! — Да теперь ужь мы бранимъ другъ друга иначе.

Былъ у насъ споръ" о «почвѣ» и о вліяніи ея на развитіе, политическое и общественное. Долго тоже тянулся и этотъ споръ. Одни отрывались отъ почвы и летали въ воздухѣ, другіе садились на нее, какъ на мягкую траву. Но все какъ-то сходило благополучно, не вело къ дурнымъ послѣдствіямъ и никто не простужался, пока мы не занялись политикой. Какъ только политика выступила у насъ на первый планъ, сейчасъ же г. Катковъ счелъ долгомъ вооружиться противъ почвы и а какихъ-то народныхъ началъ". Мало ли прежде противъ нихъ вооружались, мало ли надъ ними глумились, но почему-жь въ то время г. Аскоченскій не касался этого спора: ни радовался ему, ни огорчался имъ? Не было политики. А теперь, не успѣлъ г. Катковъ вооружиться противъ «народныхъ началъ», какъ уже въ «Домашней Бесѣдѣ» является восторженная похвала г. Каткову. Г. Аскоченскій чуетъ, что пахнетъ… потираетъ руки при чтеніи статьи «Русскаго Вѣстника» и въ умиленіи душевномъ восклицаетъ:

«Итакъ (подъ видомъ толковъ о народности), къ жалкому невѣдѣнію своей страны присоединяется еще апатія и нелюбовь къ ней, отсутствіе патріотизма, замѣняемаго открыто проповѣдуемымъ космополитизмомъ».

Г. Аскоченскій растолковалъ публикѣ г. Каткова и сдѣлался самымъ рьянымъ его защитникомъ. Никто не смѣй теперь тронуть г. Каткова; сейчасъ на выручку является г. Аскоченскій. Всѣмъ журналамъ досталось, и наконецъ г. Аскоченскій такъ продолжаетъ свою рѣчь:

«А что подѣлываетъ на «томъ берегу» нашъ шутъ заграничный, нашъ неугомонный Елизарычъ? Время теперь такое, что ему никакимъ образомъ не можно оставаться спокойнымъ зрителемъ.

«Плохи дѣла нашего Елизарыча, очень плохи! Никто даже вниманія не обращаетъ на его осиплые крики; никто и слышать не хочетъ дребезжащихъ звуковъ его «Колокола»… Особенно вознегодовалъ нашъ Елизарычъ на журналистовъ русскихъ… а пуще всѣхъ недоволенъ «Московскими Вѣдомостями» — просто зубомъ грызетъ! Вотъ «Дню», сами не понимаемъ, почему-то онъ маленько мирволитъ, говоритъ, что это «журналъ независмый»… Какъ же это, восхваляя «День», Елизарычъ ничего не сказалъ въ пользу «Искры»? Ужъ она ли не старается! Нѣтъ ни одного нумера, гдѣ бы она не ругала въ стихахъ и прозѣ, не каррикатурила г. Каткова именно за то, за что поноситъ его господинъ Герценъ, гдѣ бы не бросала она призывныхъ своихъ возгласовъ на тотъ берегъ, простирая дружескія объятія къ заграничному печальнику нашего благоденствія. Конечно, «Искра» собственно не занимается политикой: но никто не станетъ отвергать, что подъ все, чѣмъ живетъ и движется всякое благоустроенное общество, она подводитъ свои мины и ставитъ камуфлеты. Какъ угодно, а Александръ Ивановичъ несправедливъ, очень несправедливъ къ своей сердечной союзницѣ, и мы увѣрены, что онъ не замедлитъ исправить свою ошибку и прислать въ редакцію «Искры» дипломъ на званіе «независимой».

«Смѣхъ, право, съ этимъ Елизарычемъ! Приходило жь ему когда-то въ голову, что имя его дорого для всякаго русскаго, что даже крестьяне читаютъ его издѣлія и ждутъ какъ своего избавителя. Каково жь теперь разочарованіе его, когда онъ видитъ, что, въ виду совершающихся событій, никто о немъ и ухомъ не ведетъ; что русская журналистика стала относиться о немъ съ открытымъ и свободнымъ пренебреженіемъ; что не только ему, но и поклонникамъ его нѣтъ возможности стать передъ русскимъ народомъ съ такимъ колокольнымъ звономъ, какимъ потѣшается онъ на томъ берегу. Убойся, однакожь, Россія! Елизарычъ намѣренъ протестовать противъ тебя и присоединить свой голосъ къ тремъ державамъ, предписывающимъ тебѣ законы.»

«Помѣшался, совсѣмъ таки помѣшался, бѣдненькій!»

Такимъ образомъ развитіе политическаго смысла въ обществѣ, всегда тѣсно связанное съ умноженіемъ газетъ, у насъ содѣйствовало только перенесенію политическихъ умысловъ, даже въ тѣ вопросы, гдѣ ихъ никогда не было.

Былъ у насъ, года два тому назадъ, большой споръ объ университетахъ, о профессорахъ, студентахъ, о преподаваніи. Теперь споры эти порѣшены; уставъ утвержденъ; изданы правила для студентовъ, и слѣд. все примирилось, потому что споръ замолкъ. Университетъ петербургскій открытъ, и нѣкоторые изъ профессоровъ, но назначенію начальства, заняли каѳедры. Они составляютъ совѣтъ университета и на будущее время уже имъ принадлежитъ иниціатива нововведеній. Тутъ литературѣ дѣлать нечего, какъ ограничиться ролью исторіографа. Этимъ она, кажется, и занялась. По крайней мѣрѣ статья г. Писарева: «Университетская наука» прекрасно восполняетъ это назначеніе. Рекомендуемъ ее всѣмъ, кого интересуетъ вопросъ объ университетахъ. — Но оговариваемся, что рекомендуемъ только первую часть статьи, гдѣ изображена интересная картина недавно прошедшаго. Вторая часть — умозрѣнія самаго г. Писарева — излагающая проектъ будущаго образованія, интересна только въ одномъ отношеніи. Г. Писаревъ, самъ филологъ, какъ видно изъ статьи, убѣдившись въ плохомъ преподаваніи у насъ классическихъ наукъ, дѣлаетъ такое заключеніе: «слѣдовательно единственно вѣрный путь къ спасенію пролагаютъ естественныя науки», которыми и слѣдуетъ замѣнить нетолько латинскій и греческій языкъ, но и литературу вообще, исторію, логику, однимъ словомъ, всѣ тѣ науки, гдѣ человѣкъ познаетъ человѣка, но стариному эпиграфу къ исторіи Кайданова." Требованіе г. Писарева неново и даже избито; новъ только научный методъ, съ помощью котораго онъ пришелъ къ такому заключенію. «Такъ-какъ курсъ наукъ философскихъ, историческихъ, филологическихъ преподавался дурно въ петербургскомъ университетѣ, то изъ этого слѣдуетъ, что юношество должно изучать вездѣ естественныя науки, которымъ самъ г. Писаревъ не учился.» Рекомендуемъ этотъ способъ доказательствъ; онъ теперь въ большомъ ходу.

Говорятъ, будто былъ у насъ вопросъ объ улучшеніи быта духовенства, но я его никогда не могъ нигдѣ найти, хотя искалъ усердно, и въ поискахъ наткнулся на описаніе «Аѳона», г. Благовѣщенскаго, и обителей аѳонскихъ. Къ вопросу объ улучшеніи быта духовенства, эта статья рѣшительно такъ же относится, какъ статья г. Писарева къ вопросу объ университетахъ. Тутъ нѣтъ разсужденій о бытѣ духовенства аѳонскаго; тутъ есть исторія, немного статистики и очень много наблюдательности, но наблюдательности истиннаго христіанина, который задумалъ вникнуть во всѣ подробности отшельнической жизни и описать ихъ съ добросовѣстностью, достойною предмета. Рекомендуемъ читателю эти статьи, вмѣсто всякихъ нашихъ разсужденій объ улучшеніи быта духовенства.

Былъ у насъ вопросъ о нигилистахъ, какъ говорили одни; о молодомъ поколѣніи, какъ говорили другіе; объ «Отцахъ и дѣтяхъ», какъ выражался г. Тургеневъ. — Споръ былъ яростный, но что вышло изъ него? Многое вышло. Большинство считаетъ споръ порѣшеннымъ, и къ такимъ людямъ принадлежатъ г. Катковъ, а слѣдовательно и г. Скарятинъ — эта петербургская тѣнь кремлевской зубчатой стѣны. Меньшинство думаетъ, что споръ этотъ живетъ и долженъ жить, потому что въ немъ много жизни. Я принадлежу къ послѣднимъ. Но гдѣ жь отъискать какія-нибудь нити этого спора? Трудно, очень трудно.

Господа, порѣшившіе споръ, говорятъ такъ:

«За послѣднее время у насъ въ обществѣ привыкли думать, что большинство современной русской молодёжи заражено космополитизмомъ, полнымъ равнодушіемъ къ родинѣ, полнымъ непониманіемъ интересовъ своего отечества, отсутствіемъ всякой національной гордости и чести. Но такъ ли все это въ дѣйствительности? Мы здѣсь, конечно, не имѣемъ въ виду защищать ту печально прославленную секту, которая была названа «нигилистами» и члены которой одно время рисовались при помощи всѣхъ эфектовъ своего безобразія. Напротивъ, наша цѣль должна состоять въ томъ, чтобъ, по возможности, разъяснить, что большинство нашего молодаго поколѣнія не состоитъ изъ тѣхъ только бурсаковъ санктпетербургскаго университета, которые прославились своими, ни чѣмъ неизвинительными скандалами. Наша цѣль — указать, что не вся же русская молодежь состоитъ изъ какихъ-то «дряблыхъ космополитовъ», неспособныхъ ни къ какимъ гражданскимъ обязанностямъ, ни къ какому полезному труду. Какое господствующее настроеніе молодёжи? спрашиваютъ нѣкоторые журнальные мыслители, и отвѣчаютъ, что это настроеніе выражено въ романѣ «Что дѣлать?» — Вотъ печальное заблужденіе! Не пора ли, наконецъ, понять, что русская молодежь не передавала своего права представительства тѣмъ выкидышамъ и недоноскамъ нашей общественной среды, которые въ пылу своего мальчишескаго азарта воображали, годъ тому назадъ, что не только Петербургъ, но и вся Россія, притаивъ дыханіе, смотритъ на нихъ, какъ на свою интеллигенцію, какъ на своихъ вождей и представителей. Имъ казалось — o sublime bêtise! — что Россія, притаивъ дыханіе, въ трепетѣ, слѣдитъ за ихъ дѣтскими фарсами и ждетъ своей судьбы. Нельзя отрицать, что извѣстная часть нашего прогресистскаго общества, нашихъ петербургскихъ канцеляристовъ и недоучившихся школьниковъ придавали значеніе, такъ называвшимся, студентскимъ манифестаціямъ. Это была комическая минута, которую припомнилъ недавно г. Писемскій въ своемъ новомъ романѣ. Прежде въ Петербургѣ, говорится у него, «были взрослые люди, которые имѣли передъ собой и не совсѣмъ, можетъ быть, чистыя, но очень ясныя и опредѣленныя цѣли, а тутъ — теперь — какіе-то мальчишки, съ безсмысленными, ребяческими стремленіями. Весь городъ обратился въ мальчишекъ… Разумѣется, не по числу, но все-таки на нихъ смотрятъ, въ нихъ видятъ что-то такое… думаютъ, наконецъ, что это сила…»

«Какое смѣшное было время, но вѣдь нельзя вспомнить о немъ безъ стыда! Маленькій кружокъ забракованныхъ семинаристовъ, людей безъ имени, безъ общественнаго положенія, людей ничтожныхъ во всѣхъ отношеніяхъ, покровительствуемыхъ однако извѣстною частью нашей журналистики — этотъ маленькій кружокъ очутился внезапно героемъ дня. Съ нимъ няньчились, на него были устремлены всѣ взоры. Сколько даже старичковъ растерялись до того, что, подъ вліяніемъ либеральнаго террора все той же пресловутой журналистики, изъ вчерашнихъ ворчливыхъ консерваторовъ мгновенно превращались въ самыхъ бурливыхъ либераловъ, плетясь за общимъ теченіемъ школьнаго и канцелярскаго санктпетербургскаго прогреса.

«О, какое это было шутовское imbroglio!

«Эти смѣшные львы тогдашняго сезона пустили въ ходъ свою жалкую болтовню о фаланстерахъ, о соціальныхъ казармахъ и конюшняхъ. Впрочемъ, эти маленькіе пигмеи, обращенные какою-то волшебною палочкою въ гигантовъ, рисовались недолго. Какъ быстро они были вознесены, такъ быстро они и упали. Повторяемъ, русская молодежь не передавала своего голоса тому кружку университетскихъ бурсаковъ, которые, получивъ даровое образованіе на общественный счетъ, въ благодарность за это слишкомъ сердобольному обществу, выдумали-было надъ нимъ же издѣваться. Мы желали бы спросить тѣхъ журнальныхъ мыслителей, которые въ наивности своей продолжаютъ неудачно повторять затверженные, но плохо понятые зады, и еще недавно увѣряли, что господствующее настроеніе нашего молодаго поколѣнія выразилось въ проектѣ „какихъ-то мастерскихъ“ и что молодежь наша на мучительный вопросъ „что дѣлать?“ — отвѣтила, будто бы, этимъ проектомъ; — мы желали бы спросить названныхъ мыслителей, какъ понимаютъ они слово молодежь? Что это, четырнадцатилѣтніе гимназисты, или это люди, которымъ уже исполнилось лѣтъ 20? — и потомъ довольно важно тоже спросить, заслуживаютъ ли титулъ молодежи только одни обитатели чердаковъ, обучающіеся на счетъ слишкомъ доброй русской казны, или подъ молодежью можно также разумѣть молодыхъ людей, поставленныхъ въ нѣсколько другія условія? Разумѣть ли подъ молодежью дѣтей и мальчиковъ, сидящихъ на школьныхъ скамейкахъ, или такихъ людей, которые, несмотря на молодость, уже принимаютъ дѣйствительное участіе въ общественной жизни и государственной дѣятельности?»

Другая партія молчитъ «бо благоденствуетъ».

Слѣдовательно мы волею-неволею должны обратиться къ роману г. Чернышевскаго «Что дѣлать?», о которомъ не хотѣли бы говорить по многимъ причинамъ.

Но переходя отъ политики къ роману, прощаясь съ этою областью жгучихъ вопросовъ — какъ привыкли называть всякую политику, и преимущественно русскую — мы хотѣли бы дать политикѣ одинъ совѣтъ. Какъ бы это сдѣлать, чтобы она не смѣшивала ученыхъ вопросовъ съ политическими, литературныхъ съ политическими, религіозныхъ съ политическими. Пора, казалось бы, припомнить это первое правило не только всякой литературы, но даже политической экономіи. И она вѣдь требуетъ раздѣленія труда. Зачѣмъ же наша политика все перемѣшала, все перепутала? Литературу пятидесятыхъ годовъ корили и корятъ «Рус. Вѣстникъ» и «Москов. Вѣдомости» за то, что она заводила у себя журнальныя «литературныя» обозрѣнія, которыя больше били по карману, чѣмъ по литературѣ. Но какой же послѣ этого упрекъ можно сдѣлать нынѣшнимъ «политическимъ» обозрѣніямъ нашихъ газетъ", которыя бьютъ уже не по карману, а по личности, въ юридическомъ и физическомъ смыслѣ этого слова?

И такъ, бѣжимъ отъ политики.

II.

ПОВѢСТИ И РОМАНЫ.

Почти въ это же время, въ прошломъ году, говоря о лѣтнихъ книгахъ журналовъ и пересчитывая немногое, что онѣ дали, мы замѣтили, что бельлетристика принимала складъ воспоминаній и обзоровъ прошедшаго. Эта наклонность въ ней какъ-будто поубавилась, но нельзя сказать, что ее замѣнило; опредѣленно ничто не выясняется. Жизнь общества разнохарактернѣе, разнообразнѣе день это дня; новыя понятія, новыя отношенія. Мы нетолько не тѣ, что были за два-три года назадъ, мы и съ прошлаго года замѣтно перемѣнились; самая пора для наблюдателя.

Казалось бы, самая нора для большинства нашихъ бельлетристовъ, этихъ постоянныхъ списывателей насущнаго, скользящаго предъ глазами. Казалось бы, тутъ-то и уловлять рождающіеся и умирающіе типы, отмѣчать движенія, которымъ, судя по быстротѣ хода вещей, несуждено повториться, стенографировать рѣчи, которыхъ нетолько слѣдующее за нами поколѣніе, но и наше больше не услышитъ. Задача трудная и полезная. Ни отъ кого какъ отъ этого большинства, отъ этихъ талантовъ одного уровня, съ большимъ или меньшимъ успѣхомъ наполняющихъ въ журналахъ отдѣлъ бельлетристики, работающихъ скоро, много и неутомимо, ни отъ кого какъ отъ нихъ слѣдовало бы ожидать выполненія этой задачи. Но, сверхъ ожиданія, она не выполняется. Мы замѣтили однажды, что въ литературѣ, кромѣ весьма немногихъ исключеній, не осталось картины нашей общественной жизни за пятнадцать лѣтъ назадъ; судя по тому, что пишется теперь, съ настоящимъ временемъ будетъ то же самое. Наши бельлетристы повторяютъ варіаціи на старыя тэмы, воображая, кажется, что старое сдѣлается новымъ, когда его назовутъ новыми именами и прицѣпятъ къ нему лоскуты новыхъ фразъ. Они какъ-будто не замѣчаютъ перемѣнъ, движенія дѣйствительности: то, что происходитъ въ ихъ «современныхъ» повѣстяхъ, могло происходить десять, двадцать лѣтъ назадъ. Никто не требуетъ отъ нихъ запутанныхъ завязокъ и развязокъ, но все же дѣйствительность не такъ бѣдна характерами и обстоятельствами, а ея оттѣнки и подробности — неисчислимы. Невозможно предположить, чтобы, списывая эту живую дѣйствительность, пишущіе ей не сочувствовали, но торопливость или необдуманность работы дѣлаютъ то, что изъ дѣйствительности бываютъ схвачены однѣ общеизвѣстныя, избитыя черты, легко и скоро попадающіяся подъ руку, еще легче и скорѣе являющіяся на бумагѣ.

Постараемся доказать это примѣрами, на вопросѣ — о молодости и молодомъ поколѣніи. «Молодость есть сила», справедливо сказали мы и, въ увлеченіи, договорились даже, что «молодость непогрѣшима…» Дѣло бельлетристики — изображеніе этой молодой силы, ея трудовъ, ея борьбы, ея замысловъ и начинаній, ея отношеній къ обществу и семьѣ, ея мнѣній и понятій, подробностей житейскихъ, этой необходимой обстановки, безъ которой все неясно и расплывчиво. Въ молодомъ поколѣніи уже успѣли рѣзко опредѣлиться, между прочимъ, двѣ важныя черты: стремленіе къ труду общественному и стремленіе сблизиться съ народомъ. Молодое поколѣніе было почти дѣтьми и росло въ года отмѣненія крѣпостнаго права. Занятое ученьемъ, подвластное, оно не могло быть причастнымъ ни къ работамъ, ни къ недовольству старшихъ; войдя въ свой настоящій возрастъ, оно могло обратиться къ народу съ прямыми, опредѣленными отношеніями. Никто болѣе молодёжи не порадовался уничтоженію крѣпостнаго права; никто менѣе молодёжи не пожалѣлъ о его выгодахъ. Молодёжь принимаетъ къ сердцу нужды народа, благородно желаетъ ему образованія, готова посвятить ему всѣ свои силы — это черты существенныя. Понятно, что ихъ должна взять во вниманіе бельлетристика, и любопытно, какъ она къ нимъ относится. — Начнемъ обыденными явленіями — повѣстями, наполняющими наши журналы, и потомъ перейдемъ къ романамъ гг. Чернышевскаго и Писемскаго.

Бельлетристика напала на одну, единственную тэму и нейдетъ далѣе — бѣдное труженичество, среди котораго молодые люди погибаютъ. Объ этой печальной истинѣ не мѣшаетъ издать цѣлые томы статистическихъ изслѣдованій, но изслѣдованій исторически вѣрныхъ, съ именами и біографіями; въ этомъ случаѣ, какъ во всѣхъ другихъ, изслѣдованія могутъ повести къ изъисканію средствъ отвратить зло, слѣдовательно, принесутъ пользу и даже въ литературномъ отношеніи будутъ занимательнѣе, нежели сочиненія бельлетристовъ. Бельлетристы мало заботятся и о «сочиненіи»: они берутъ буквально одинакіе сюжеты, нетолько сходные по завязкѣ, но совершенно одинакіе по характерамъ, по обстановкѣ: утомительное одно и то же, къ довершенію неудачи неновое, а десятокъ лѣтъ извѣстное; съуживаютъ дѣйствительность, которая, можетъ быть, служила имъ образцомъ, и торопливой, рутинной отдѣлкой лишаютъ ее правдоподобія, а читателя — охоты ей сочувствовать…

Примѣръ — «Лотерея», повѣсть г. А. Плещеева, написанная, очевидно, даже безъ помышленія объ отдѣлкѣ. Юноша Знаменскій живетъ въ Петербургѣ, въ нумерахъ, въ четвертомъ этажѣ, ходитъ на лекціи, переписываетъ сочиненія бездарныхъ сочинителей, даетъ уроки, за которые не доплачиваютъ, и чахнетъ отъ бѣдности… Мы знаемъ, какъ это бываетъ еще съ сороковыхъ годовъ, съ «Записокъ Студента» Гребенки. — Жильцы въ нумерахъ, кромѣ Знаменскаго — все дураки и негодяи… Мы знаемъ, что всегда отбираются такія лица, чтобъ не хлопотать долго ихъ описывать. — Особенно гадокъ и грязенъ офицеръ Шалфеевъ, дневникъ котораго идетъ въ перемежку съ письмами Знаменскаго… Мы знаемъ, что для контраста юношѣ, чистому помыслами, трудящемуся и жаждущему знанія, всего удобнѣе приходится безграмотный и развратный бездѣльникъ. Есть дѣвочка Маша, племянница хозяйки, молча любящая Знаменскаго; ее, какъ слѣдовало ожидать, мучатъ, забиваютъ и насильно отдаютъ замужъ за писаря. Знаменскій умираетъ въ чахоткѣ. Повѣсть названа «Лотерея», потому что хозяйка разыгрываетъ лотерею и, принеся Знаменскому доставшіеся ему часы, застаетъ его ужь мертвымъ. Повѣсть написана для эфекта послѣдней строчки: «Бѣднякъ не нуждался больше въ часахъ. Время остановилось для него. Онъ былъ мертвый». — Передъ смертью, отыскивая средства къ жизни, онъ написалъ статейку и снесъ въ редакцію одного журнала, гдѣ ее потеряли.