Примечания к «Сатирам» (Кантемир) — ДО

Front matter

РУССКІЕ ПИСАТЕЛИ XVIII и XIX ст.

ИЗДАНІЕ И. И. ГЛАЗУНОВА.

ОБЩАЯ РЕДАКЦІЯ ВСЕГО ИЗДАНІЯ П. А. ЕФРЕМОВА.

ИЗЪ ПИСЬМА КАНТЕМИРА О СЛОЖЕНІИ СТИХОВЪ РУССКИХЪ..

«Тринадцатисложный стихъ долженъ состоять изъ двухъ полустишій. Первое полустишіе имѣетъ семь слоговъ, второе шесть. Слогіи перваго полустишія по четвертый могутъ быть долгіе и короткіе; какъ ни случатся; но неотмѣнно нужно, чтобъ или седьмой былъ долгій или пятый. И въ семъ послѣднемъ случаѣ, чтобъ шестой и седьмой были короткіе. Втораго полустишія предпослѣдній слогъ всегда долженъ быть долгій, такъ что ежели риѳмами пишется, то была бы она неотмѣнно двусложная....» (§§ 25, 27, 28, 29).

Въ нашемъ изданіи долгій слогъ перваго полустишія означенъ въ каждомъ стихѣ удареніемъ; если оно стоитъ на пятомъ слогѣ, то сѣченіе стиха слѣдуетъ черезъ два слога послѣ него. Во второмъ полустишіи мы не ставили ударенія, такъ какъ оно всегда падаетъ на предпослѣдній слогъ. Вотъ какъ читается стихъ Кантемира:

Уме недозрѣлый плодъ — недолгой науки!

Покойся, не понуждай — къ перу мои руки.

ПИСЬМО СТИХОТВОРЦА КЪ ПРІЯТЕЛЮ.

Государь мой!

За нѣсколько лѣтъ предъ симъ вы требовали отъ меня вѣдать, упражняюсь ли я еще въ сочиненіи стиховъ? и буде какіе вновь сочинилъ, желали, чтобъ я оные къ вамъ переслалъ. Истинно въ то время я вамъ отвѣтствовалъ, что, вступая въ новую должность, времени не имѣлъ къ такому дѣлу, къ которому только въ лишнихъ часахъ прилежать позволено. Потомъ удалось мнѣ три новыя сатиры, нѣсколько пѣсней и басней, и другія малыя творенійцы составить; но усмотрѣвая слогъ ихъ весьма различествовать отъ прежнихъ моихъ сочиненій, которыя до отъѣзда моего изъ отечества и кромѣ моей воли въ люди вышли, принялся сіи исправить. Много въ томъ труда я положилъ, находя въ нихъ многія несовершенства и пороки, много въ нихъ отмѣнилъ, много прибавилъ, больше же убавилъ; и могу сказать, что почти всѣ съизнова передѣлалъ. Понеже вамъ, государю моему, прежъ сего мои сочиненійцы явились отчасти угодны отваживаюся исправленныя и новыя, всѣ въ одну книжицу собранныя, при семъ къ вамъ отправить, больше для исправленія, чѣмъ для прочитанія, и «чтобъ лишнихъ моихъ часовъ употребленіе вамъ было извѣстно». Впрочемъ, неотмѣнно пребываю

Вашъ, государя моего, покорный слуга

Изъ Парижа 1743.

Марта.

P. S. Приложенныя подъ всякимъ стихомъ примѣчанійцы нужны для тѣхъ, кои въ стихотворствѣ никакого знанія не имѣютъ, и кромѣ того къ совершенному понятію моего намѣренія служатъ.

ПРИМѢЧАНІЯ.

ЕЛИСАВЕТѢ ПЕРВОЙ АВГУСТѢЙШЕЙ ИМПЕРАТРИЦѢ И САМОДЕРЖИЦѢ ВСЕРОССІЙСКОЙ, ГОСУДАРЫНѢ ВСЕМИЛОСТИВѢЙШЕЙ.

Стихи сіи, которыми сатирикъ посвящаетъ сатиры свои Императрицѣ Елисаветѣ, посланы отъ него къ пріятелю въ началѣ 1742 года, мало спустя по благополучномъ Ея Императорскаго Величества восшествія на престолъ.

Ст. 1 и 2. Его же сердцами звалъ больше, чѣмъ устами. То есть, котораго добровольно отцемъ и великимъ называлъ. Уста могутъ съ страху, или въ надеждѣ какой приносить хвалу; а внутреннее почтеніе основано на одной любви и на добродѣтеляхъ хвалимаго лица.

Ст. 4. Полкруга въ надежду земнаго. Въ надежду, сирѣчь, пространнаго Россійскаго Имперія, которое въ самомъ дѣлѣ обдержитъ почти половину круга земнаго, понеже отъ Риги до крайняго мыса Камчатки находится не меньше ста семидесяти пяти градусовъ.

Ст. 8. Въ пѣсняхъ твоихъ не буянитъ одна моя лира. То есть, ежели я не сочинялъ въ похвалу твою пѣсни. Древніе стихотворцы имѣли обыкновеніе пѣть стихи свои предъ народомъ, пріигрывая голосъ на лирѣ, которая была отчасти лютнѣ подобна, отъ того похвальные стихи и пѣсни высокаго слога названы лирическимъ стихотворствомъ.

Ст. 11. Трижды. Трижды вмѣсто многажды стихотворцамъ употребительно.

Ст. тотъ же. Лиру снастилъ. Готовился составлять тебѣ похвалу.

Ст. тотъ же. Дрожаши персты. Для того дрожаши (вмѣсто дрожашіе, чрезъ сокращеніе), что съ боязнію принимался хвалить столь высокое лицо.

Ст. 15. Бѣлокурый богъ. Аполлинъ съ италіанскаго il biondo Nume. См. объ немъ примѣч. подъ ст. 17-мъ, сат. 1.

Ст. 16. Лиру нагу. Понеже съ нее струны сорваны.

Ст. 18. Въ свѣтломъ его лбу морщины грубы. Знакъ гнѣву морщины на лбу. Аполлинъ изобразуется съ лучами около головы; для того свѣтлый лобъ.

Ст. 23. Боговъ вышнихъ прославлять въ смертномъ тѣлѣ племя. Стихотворецъ, устами Аполлина, по стихотворчески говоритъ, вводя множество боговъ. Впрочемъ же не только древніе знаменитыхъ государей и храбрыхъ людей называли сыновьями божіими, но и въ святомъ писаніи не въ одномъ мѣстѣ то имя добронравнымъ приписано.

Ст. 27. Сердца на престолъ возводятъ.

Сердца народа, любовь, желаніе народное.

Ст. 28. Пустъ оставя Олимпъ. Оставя небо. Олимпъ есть гора въ островѣ Кипрѣ. У Виргилія и другихъ стихотворцевъ значитъ небо, понеже та гора гораздо высока.

Ст. 29. Три Благодати. Богини отъ свиты Венериной; можно еще и за дары душевные почитать.

Ст. 30. Видя ее, плачетъ любве мати. Венера, матерь любви, богиня красоты, плачетъ съ зависти, видя красоту лица Императрицына.

Ст. 33. Добродѣтели дѣлятъ съ нею царства бремя. Добродѣтели съ нею царство управляютъ. Тутъ добродѣтели богинями изображаются.

Ст. 34. Петрово время. Время царствованія Императора Петра Великаго, безсмертныя славы государя.

Ст. 38. Въ Еликонѣ чину. — Еликонъ, гора въ Беоціи, Музамъ посвященная.

Ст. 41. Августѣ. Императрицы греческія Августами называлися, какъ императоры имя Августа сирѣчь распространителя носили.

Ст. 42. Книжицу, которой пятнаешь. То есть, сатиры.

Ст. 45 и 46. Явно бо, книжку рабъ — - — - призналъ тую. Для того, что когда рабъ смѣетъ своей государынѣ подносить книгу, въ которой злонравія и злые обычаи обличаетъ, знатно весь свѣтъ признаетъ, что оной государынѣ ничего досаднаго въ той книгѣ не содержится, и слѣдовательно, что оная государыня совершенно добродѣтельми украшена.

Ст. 47. Парнасски палаты. Парнасъ, гора въ Фоцидѣ, провинціи греческой; см. примѣч. подъ ст. 20-мъ, сат. 1.

Ст. 48. Быстра воза колеса. А подлипъ обыкновенно пишется на золотой колесницѣ съ четырьмя лошадьми.

Ст. 49 и 50. Изъ устъ властелина девяти сестръ. То есть, изъ устъ Аполлиновыхъ, понеже нѣкакимъ образомъ есть начальникъ Музъ, которыхъ девяти сестрами стихотворцы называютъ, для того, что онѣ девять числомъ, одного отца и одной матери дочери. См. примѣч. подъ ст. 9-мъ, сат. 1.

Ст. 55. Многихъ лѣтъ бдѣнія и поты. Бдѣніе и потъ значутъ трудъ прилежный. Сатиры стихотворца нашего начаты въ концѣ 1729, а довершены въ концѣ 1742; такъ что десять лѣтъ онъ упражнялся въ ихъ сочиненіи и исправленіи.

— — Et nonum premantur in annum. (Горацій, Иск. стих. ст. 385.)

Ст. 56. Не пощадилъ, боязливъ. Боязливъ, не смѣлъ сочиненія свои выдавать, за страхъ многихъ неисправностей.

Ст. 60. Тихимъ сердцемъ ту прочтешь, зракъ не премѣняя. Ты прочтешь всю книгу и въ ней ничего не найдешь, чтобъ могло тебя прогнѣвить. Тихое сердце есть знакъ безгнѣвія, какъ внезапная лица премѣна есть знакъ сильной въ сердцѣ страсти.

ПРЕДИСЛОВІЕ.

Сатиру назвать можно такимъ сочиненіемъ, которое, забавнымъ слогомъ осмѣвая злонравіе, старается исправлять нравы человѣческіе. Потому она въ намѣреніи своемъ со всякимъ другимъ нравоучительнымъ сочиненіемъ сходна; но слогъ ея, будучи простъ и веселый, читается охотнѣе, а обличенія ея тѣмъ удачливѣе, что мы посмѣянія больше всякаго другаго наказанія боимся.

Сатира начало свое приняла на позорищахъ, гдѣ между дѣйствами трагедіи вводилися для увеселенія смотрителей смѣшныя явленія, въ которыхъ дѣйствители, въ образѣ сатиръ, грубыми и почти деревенскими шутками пятнали гражданъ злые нравы и обычаи. Такое изображеніе римляне, грекамъ послѣдуя, на своихъ позорищахъ завели; а потомъ и кромѣ зрѣлища порядочными стихами сатирическія творенія составлять стали. Луціусъ нѣкто въ томъ дорогу показалъ Горацію, Персію и Ювеналу, а сіи италіанскимъ, Французскимъ и прочихъ народовъ сатирикамъ.

Я, въ сочиненіи своихъ, наипаче Горацію и Боалу, Французу, послѣдовалъ, отъ которыхъ много занялъ, къ нашимъ обычаямъ присвоивъ. Читателямъ моимъ оставляю судить, сколько я въ семъ опытѣ новаго на нашемъ языкѣ сочиненія преуспѣлъ. Новость предпріятія, можетъ быть, извинитъ погрѣшенія слога; а осторожное обличеніе злонравія подлинно не осудятъ любители добродѣтели. Отъ злонравныхъ ничего не ожидаю, хуленіе и хвалу, гнѣвъ и любовь ихъ равно презирая.

САТИРА I.

1) Чуждается. — Въ этихъ стихахъ?киво изображается тогдашнее русское общество, гдѣ писатель еще не пріобрѣлъ себѣ права гражданства.

2) Т. е. монарха, почитающаго свиту Аполлона (Музъ).

3) За страхъ, т. е., страшно, сильно.

4) Въ примѣчаніи къ этому стиху слышенъ отголосокъ Ѳеофана Прокоповича, написавшаго въ 1720 г. въ Духовномъ Регламентѣ въ защиту науки свое разсужденіе объ ученіи:

«Дурно многіе говорятъ, что ученіе виновное есть ересей: ибо кромѣ древнихъ, отъ гордаго глупства, а не отъ ученія бѣсновавшихся еретиковъ, Валентиновъ, Маніхеовъ, Каѳаровъ, Еуітовъ, Донатистовъ и прочихъ, которыхъ дурости описуютъ Іриней, ЕпіФаній, Аугустинъ, Ѳеодоритъ и иные, — наши же русскіе раскольники не отъ грубости ли и невѣжества толь жестоко возбѣсновалися? А хотя и отъ ученыхъ человѣкъ бываютъ ересіархи, яковый былъ Арій, Несторій и нѣцыи иныя; но ересь въ оныхъ родилась не отъ ученія, по отъ скуднаго священныхъ писаній разумѣнія, а возрасла и укрѣпилася отъ злобы и гордости, которая не попустила имъ перемѣнить дурное ихъ мнѣніе, уже и по познаніи истины, противъ совѣсти своей. И хотя отъ ученія своего имѣли они силу сочинять софизмы, сі-есть коварные мудрованій своихъ доводы: обаче кто бы сіе зло восписовалъ просто ученію, тотъ бы понужденъ былъ говорить, что когда и врачъ опоитъ кого отравою, того ученіе врачевское виновно есть; и когда ученый солдатъ хитро и силно разбиваетъ, того виновно есть ученіе воинское. И если посмотримъ чрезъ Історіи, аки чрезъ зрительныя трубки, на мимошедшые вѣки, увидимъ все худшее въ темныхъ, нежели въ свѣтлыхъ ученіемъ временахъ. Не спѣсивѣлись такъ епіскопи до четыресотнаго лѣта, какъ послѣ возгордѣлися, наипаче константинополскій и римскій; ибо тогда было ученіе, а послѣ оскудѣло. И аще бы ученіе церкви или государству было вредное, то не учились бы сами лучшія христіянстіи особы, и запрещали бы инымъ учитися; а то видимъ, что и учились вси древніи наши учители не токмо Священнаго Писанія, по и внѣшней философіи. И кромѣ многихъ иныхъ, славнѣйшіе столпы церковные поборствуютъ и о внѣшнемъ ученіи, а имянно: Василій Великій въ словѣ своемъ ко учащымся младенцамъ, Златоустыи въ книгахъ о монашествѣ, Григорій Богословъ въ словахъ своихъ на Іуліана Апостата».

5) Въ интерлюдіи, напечатанной въ 3-ей книжкѣ «Лѣтописей рус. литературы», выведенный на сцену раскольникъ такимъ образомъ сѣтуетъ на новое время:

И не токмо вѣру нашу стару, святу и Богомъ устроенну,

Стоглавьемъ Макарьевскимъ крѣпко утвержденну

Попрали, по и платье долгое ужъ примѣнили,

Еже апостоли святые и пророки носили:

Русскіе нынѣ ходятъ въ короткомъ платьѣ, якъ кургузы,

На главахъ же своихъ носятъ круглые картузы.

И тое они откуду взяли, ей недоумѣваемъ,

И сказать о томъ истинно не знаемъ.

Что законъ и правила святыхъ возбраняютъ:

Свои брады на голо желѣзомъ обриваютъ.

Человѣцы ходятъ якъ облезяны:

Вмѣсто главныхъ волосовъ носятъ паруки, будто нѣмцы поганы.

Эту-же интерлюдію мы нашли, вмѣстѣ съ сатирами Кантемира, въ одной изъ рукописей Публ. библіотеки (Q, XIV, 19).

6) Къ это время нѣкоторые русскіе стали знакомиться съ болѣе здравыми религіозными взглядами по иностраннымъ сочиненіямъ. Представителемъ ихъ вмѣстѣ съ Кантемиромъ можетъ служить извѣстный историкъ Татищевъ, отличающійся твердимъ логическимъ и практическимъ умомъ. Н. Поповь въ своей книгѣ «Татищевъ и его время» описываетъ его такимъ образомъ: «Богословскія г церковно-историческія свѣдѣнія почерпалъ онъ изъ Баронія; но будучи знакомъ съ сочиненіями Гоббеса и Веля, онъ постоянно относился критически къ догматическому направленія), за что его обвиняли въ духовномъ вольнодумствѣ. Какъ историкъ, Татищевъ смѣялся надъ властолюбіемъ папъ, надъ желаніемъ католиковъ дать твердыя основы ученію о панской власти, надъ поведеніемъ нѣкоторыхъ митрополитовъ и патріарховъ въ до-петровской Россіи, надъ собираніемъ богатствъ и поземельныхъ владѣній древнимъ русскимъ духовенствомъ, надъ внѣшнимъ пониманіемъ религіи, надъ обрядною стороною вѣрованій, боязнію дьявола, волшебствомъ, суевѣріемъ, провѣщателями, ворожеями, ложнымъ смиреніемъ» (стр. 464).

О боязни дьявола Татищевъ считалъ нужнымъ въ свое время замѣтить слѣдующее: «старинное реченіе, якобы діаволъ надъ всѣми власть имѣетъ, Евангеліе же сказуетъ ни надъ свиньями, то коль меньше надъ человѣки, хотябъ и невѣжды, развѣ бы сказать тако, вси же безумствуя служаху діаволу или идоломъ, имъ вѣковаху и покланяхуся, діаволъ же никоея власти не имѣетъ». О богатствѣ духовенства Татищевъ говоритъ по поводу устава о церковныхъ десятинахъ, который онъ считаетъ подложнымъ: «десятины на церковь, хотя въ четырехъ спискахъ древнихъ, но вездѣ равно находится и слогъ новой, мню, попами вымышленной, отличается; ибо есть ли сіе отъ всѣхъ доходовъ государевыхъ и народныхъ установлено было, тобъ конечно все не угасло, да и съ мудростію не согласно, чтобъ отъ всѣхъ доходовъ государственныхъ десятое на церковь давать, и тѣмъ содержанію войскъ и защитѣ и оборонѣ подданныхъ ущербъ чинить. Другое, смотрѣть нужно, на какую потребу и сколько церковь дохода требуетъ; главная того потребность содержаніе больницъ, богадѣленъ и училищъ, а не на роскошность, піянство и блудъ или великолѣпіе духовныхъ, какъ сіе царь Іоаннъ II въ письмѣ Гурію архіепископу Казанскому и Петръ Великій въ указѣ 1724 изъясняли. Однакожъ то доказательно, что отъ прибытковъ подданныхъ десятину платить у насъ положено, и увѣряетъ въ житіи Андрея Боголюбскаго, что онъ вмѣсто десятины земли и волости далъ, въ Кіевѣ же церковь оная доднесь Десятинная зовется, а ниже показано, что Полонное, мѣстечко въ Волыни, къ сей церкви въ десятину дано, потому можно разумѣть, что государи вмѣсто десятины, монастыри построй, великими доходы снабдили но отъ народа сбора доходовъ никакого знака нѣтъ. Архіереи отъ церквей каждой въ своей епархіи десятину берутъ, которую и дань именуютъ. Въ европейскихъ, иди паче сказать, едва не во всѣхъ ли христіанскихъ государствахъ, десятина на церкви собирается, и сіе есть частію должное, частію нуждное и полезное. Нуждно же сіе есть, дабы церковно-служнте.ты во первыхъ могли чѣмъ дѣтей своихъ въ наученіе отдавать, книги потребныя покупать, сами не о работѣ земской, но о наученіи народа прилѣжать; второе, чѣмъ училища для неимущихъ учениковъ, яко же для немощныхъ богадѣльны содержать, дабы оное конечно на то не на прихоти и роскошности вредныя и Богу противныя, а народу безполезныя употребляли, какъ выше упомянулъ».

Наконецъ, комментируя извѣстіе о посольствахъ Владиміра въ сосѣднія земли на счетъ разузнанія обрядовъ различныхъ вѣроисповѣданій, Татищевъ замѣчаетъ: «если сказать, что посылалъ токмо членовъ церковныхъ и убранство смотрѣть, то сіе весьма не прилично, ибо видѣніемъ вѣры истинной показать не можно, и вѣра не въ чинахъ и убранствахъ, какъ подлость разумѣетъ, но въ сущемъ признаніи истинъ недовѣдомыхъ состоитъ»

Подобныя мысли, которыя Татищевъ иногда высказывалъ и въ обществѣ, были причиною тѣхъ обвиненій его въ атеизмѣ, за которыя досталось ему отъ Петра, на которыя Татищевъ жаловался сыну въ духовномъ завѣщаніи, за которыя его исторія долго была неизданною. Мало того: такой взглядъ на духовенство и его общественную дѣятельность отразился лотомъ и на критикѣ Татищева. (Стр. 471—472).

7) Ѳеофанъ Прокоповичъ, современникъ Кантемира, о такихъ ханжахъ говоритъ слѣдующее: "Въ попеченіяхъ житейскихъ погрязше, ни о чемъ не помышляютъ, что къ животу вѣчному вѣдати и содержати нужно; а однако христіанскимъ именемъ украшаютъ себя, но именемъ токмо, а не дѣломъ. Ибо что видятъ Христіаномъ обычное, внѣшнее, церемоніи или обряды, ходити, на примѣръ, въ церковь, хранити посты у ставленные, весело проводити праздники, сжигати свѣщи, употребляти крестное знаменіе и прочая: то и сами они дѣлаютъ, но дѣлаютъ какъ мартышки, внѣшній видъ только христіанства изобразуя на себѣ, а внутренняго, духовнаго отнюдь не имѣя.

«И жалостно и смѣшно видѣть, когда человѣкъ перомъ только пачкати и нѣчто по книгамъ слѣпати навыкшій, въ богословскія дѣла вступивъ, учнетъ вракати и сказывати о Богѣ, о Ангелахъ, о бѣсахъ и что любо, и что нелюбо Богу, и что хранити надобно къ счастію, и что къ сбереженію отъ чаровъ, и кія дпи къ таковому, и кія къ другому дѣлу угодныя, и которыя псалмы или молитвы къ дѣлу сильнѣйшія и прочія безмѣстныя басни; да о всемъ томъ такъ смѣло и дерзновенно пустословитъ, будто онъ восхищенъ былъ до третьяго небесе, и тамо всему тому научился. Часто воспоминаетъ священное писаніе, а думаетъ о тетрадкахъ Аввакумовыхъ, или другихъ подобныхъ; часто на святыхъ отецъ шлется, хотя доселѣ и вѣдомости не получилъ, кто и гдѣ они; многажды въ раздорахъ бредивъ, довольно восклицаетъ: глубина богословіи! Великое дѣло богословія! А онъ такъ знаетъ ту богословію, какъ калмыки архитектуры. Какъ же разумному человѣку не смѣшно слышать подобныя погудки?»

8) Здѣсь намекается на важный въ то время вопросъ, затронутый еще до Петра I и разрѣшенный только Екатериною II: объ отобраніи помѣстій у духовенства, которое сильно ихъ отстаивало въ свою пользу. Оно винило во всемъ, конечно, нѣмцевъ, и за то излило на нихъ весь накопившійся свой гнѣвъ въ то время, когда съ Елизаветой Петровной восторжествовала русская партія. Тогда почти всѣ проповѣдники возстали противъ вѣротерпимости, противъ нѣмцевъ и тѣхъ, которые были однихъ взглядовъ съ Кантемиромъ и Татищевымъ. Такъ московскій проповѣдникъ Кирилъ Флоринскій говоритъ: «Доселѣ дремахомъ, а нынѣ увидѣхомъ, что Остерманъ и Минихъ съ своимъ сонмищемъ влѣзли въ Россію, яко эмиссаріи діавольскіе, имъ же, попустившу Богу, богатства, слава и честь желанная приключишася, сія бо имъ обѣтова сатана, да подъ видомъ министерства и вѣрнаго услуженія государству Россійскому, еже первѣйшее и дражайшее всего въ Россіи правовѣріе и благочестіе не точію превратятъ, но и искореня истребятъ Что же Остерманъ и Минихъ съ своими спуздники таковыи эмиссаріи были, довлѣютъ сія доводы. Первый: яко законной наслѣдницы, правовѣрной благочестія хранительницы Елисаветы, престола отеческаго злодѣйскими тестамента укрывательствы наслѣдовать не допускли. Кто же не вѣсть, что таковой наслѣдницы до отеческаго престола не допущать есть правовѣріе и благочестіе, отъ апостоловъ Первозваннаго Андрея всѣянное, равноапостоломъ Владиміромъ разсѣянное, православными предками Петра и Екатерины, Петромъ и Екатериною по лицу всея земли расположенное, искоренять и въ конецъ истреблять?» «Вторый доводъ: Миниховы въ многобѣдствовавшей отъ него Украйнѣ зловѣрія его замышленныя и едваль не возстановленныя кирхи, да и сего царствующаго града въ зовомомъ Китаи на прельщеніе душъ неповинныхъ христіанскій рогъ, крестъ Христовъ вознесшая армянская церковь, не ихъ ли дѣло являетъ?» Проповѣдникъ призываетъ Іоанна Златоустаго, гремѣвшаго нѣкогда противъ аріанъ и армянъ, заградить Остерману и Миниху челюсти, пролившія коварнымъ образомъ многую кровь россіянъ, внушить государынѣ о безчестіи, какое наноситъ, по его мнѣнію, Москвѣ существованіе въ ней армянской церкви. «Думали армяне и ласкатели многи, продолжаетъ онъ отъ себя: кои слѣпымъ умомъ Остермана и Миниха’обманнымъ разсказамъ удивлятися часто за свое въ вѣрѣ поврежденіе и непостоянство принуждены бывали, — будто бы, какъ въ первенствующей церквѣ, два свѣтила и два новые апостолы возсіяли: одинъ бы отъ нихъ, яко Павелъ, будто насаждалъ, а другой яко Аполлосъ, напаивалъ: но осуетишася: видимъ бо, что сѣмя, еже Остерманъ насаждалъ, Минихъ напоялъ, Богъ того не токмо не возрастилъ, по и ихъ искореняетъ. Многи, думать надобно, о Остерманѣ и Минихѣ глаголаху: бози, уподобльшеся человѣкомъ, снидоша къ намъ, и нарицаху Остермана Діа, Миниха же Ермія; и во правду можно нарещи идолами: Остермана Діа, Миинха Ермія, яко же бо Діи и Ерміи въ языцѣхъ, тако Остерманъ и Минихъ были въ Россіи кумиры златыя, имже сосовѣтніи не устыдѣшася, яко болванамъ, и жрети, своя совѣсти воли ихъ закалающе въ жертву; но уже сокрушишася о камень Петровъ..... Гдѣ домъ, жертвенники, образы и Маоанъ жрецъ Вааловъ? истребимъ я!… Домъ Вааловъ? Совѣта не раскатнаго на сѣмя Петрово соборище; жертвенники, образы и жрецы Вааловы Остермапъ, Минихъ и спузники тѣхъ, ихъ же и кромѣ насъ, яко скудельніи идолы, самъ сокрушитъ Господь».

Дмитрій Сѣченовъ въ присутствіи Елизаветы, между прочимъ, говорилъ: "Противницы наши добрую дорогу, добрый ко утѣсненію насъ сыскали способъ, показывали себе, аки бы они вѣрные государству слуги, аки бы они сберегатели здравія государей своихъ, аки бы они все къ пользѣ и исправленію Россіи промышляютъ: а какъ прибрали все отечество наше въ руки, коликій ядъ злобы на вѣрныхъ чадъ россійскихъ отрыгнули; коликое гоненіе на церковь Христову и на благочестивую вѣру возставши, ихъ была година и область темная: что хотѣли, то и дѣлали. А вопервыхъ тщалися благочестіе отнять, безъ котораго бы мы были горшіи турокъ, жидовъ и араповъ. А такъ то они думали, какъ де благочестіе у нихъ отымемъ, тогда де и сами къ намъ вѣру приложатъ, и сами въ слѣдъ намъ пойдутъ, и такъ по всей Россіи предтечей антихристовыхъ разослали, вездѣ плевельныя ученія разсѣвали, толико повредили, что мнози малодушніи возлюбиша тму паче свѣта, возлюбиша паче славу человѣческую, нежели славу Божію, ищущій въ нихъ милости. Отъ насъ изыдоша, но не бѣша отъ насъ — И что бѣдственнѣе: догматы христіанскіе, на которыхъ вѣчное спасеніе зависитъ, въ басни и ни во что поставляли; ходатайцу спасенія нашего неусыпную христіянскую помощницу, покровъ и прибѣжище, на помощь не призывали и заступленія ея не требовали; святыхъ угодниковъ Божіихъ не почитали; иконамъ святымъ не, кланялись; знаменіемъ креста святаго, его же бѣси трепещутъ, гнушалися; преданія апостольскія и святыхъ отецъ отвергали, добрыя дѣла, ими же вѣчная мзда снискуется, отметали, въ посты святые мясо пожирали, а о умерщвленіи плоти и слышать не хотѣли; поминовенію усопшихъ смѣялися; сами суще чада и наслѣдницы геенпы, гееннѣ быть не вѣрили.... И симъ лаяніемъ толико любителей міра сего въ безстрашіе и сластолюбіе привели, что мнози и въ епикурская мнѣнія впадали. Яждь, пій, веселися, но смерти никакого де утѣшенія нѣсть: и которые такъ бредили, таковые-то у враговъ нашихъ и въ милости были, таковые и въ чины производшгися; а которые такихъ прелестниковъ не слушали, коликія имъ руганія, поношенія врази благочестія чинили, мужиками грубіянами нарицали. Кто посты храпитъ, называли ханжа. Кто молитвою съ Богомъ бесѣдуетъ — пустосвятъ. Кто инокамъ кланяется — суевѣръ. Кто языкъ отъ суесловія воздерживаетъ — глупъ, говорить не умѣетъ. Кто милостыню неоскудно подаетъ — простъ, не умѣетъ, куды имѣнія: своего употребить, не къ рукамъ досталося. Кто въ церковь часто ходитъ, въ томъ де пути не будетъ. А наипаче коликое гоненіе на самыхъ благочестія защитителей, на самыхъ священныхъ тайнъ служителей, чинъ духовный. (Лѣтописи рус. лит., кн. III, статья Попова: Придворные проповѣдники въ царствованіе импер. Елиз. Петр., стр. 9—14).

9) Здѣсь слово чинъ употреблено въ его первоначальномъ значенія: порядокъ.

10) Первоначальное значеніе слова подлый не выражало ничего позорнаго; оно было противоположно слову благородный (дворянинъ), слѣд. относилось ко всѣмъ не-дворянамъ. Въ нынѣшнемъ отвлеченномъ значеніи и то и другое слово стали употребляться очень недавно.

11) Полно — довольно.

12) Испытываетъ.

13) Въ изд. 1762 г. было: пять. Яти — взять. Если будешь ему вѣрить.

14) Т. е., если быстрое кровообращеніе.

15) Т. е., хотя никто не видѣлъ внутренности живаго тѣла.

16) Т. е. не спать цѣлую ночь за однимъ пятномъ (въ солнцѣ или въ лунѣ).

17) Изъ любопытства.

18) Вкралось польское слово слично вмѣсто отлично, весьма.

19) Г. Галаховъ на все это замѣчаетъ: «Мнѣніе Сильвана, который вооружается противъ науки, какъ предмета, не дающаго денегъ, имѣло, между разными невѣжественными доводами, одно достаточное основаніе: въ его время пауками занимались отвлеченно, въ тиши кабинета, прилежа къ нимъ, какъ самъ Кантемиръ прилежалъ къ стихотворству, въ лишніе часы. Теперь науки приносятъ не одно удовольствіе, нужное себялюбивымъ диллетантамъ, но и деньги, необходимыя всѣмъ, и потому современный Сильванъ пошелъ бы на нихъ не съ аргументомъ безденежья, а съ новымъ упрекомъ». («Отеч. Зап.». 1848. XI. Сочин. Кант.)

20) Трожды — трижды.

21) Замѣчаніе г. Галахова: «Во времена Кантемира, ученые удалялись въ кабинетъ: онъ самъ любилъ уединеніе для наукъ. Ложное понятіе объ учености, которая будто бы не должна знать общества, было тогда въ большомъ обращеніи. Сатира вооружается противъ мнѣнія Луки потому, что онъ подъ сообществомъ разумѣетъ веселье и пиры, провожденіе времени съ кубкомъ въ рукахъ. Похвала пьянству, воспѣваемая Лукою, есть подражаніе Горацію, который въ пятомъ посланіи славитъ вино. Вотъ гимнъ латинскаго поэта дарамъ Бахуса: „Чего не производитъ вино? Оно разоблачаетъ тайны, осуществляетъ надежды, устремляетъ въ бой труса, снимаетъ съ души бремя безпокойствъ, учитъ всѣмъ искусствамъ. Кого полная чаша не дѣлала краснорѣчивымъ? Есть ли хоть одно сердце, стѣсненное бѣдностью, которое оно не растворило бы радостью?“ Горацій, поклонникъ изящнаго эпикуреизма, смотритъ на вино глазами поэта и видитъ эстетическую его сторону; его похвалы упоенію искренни, и эта искренность, выраженная поэтически, миритъ читателя съ тѣмъ мнѣніемъ, которое онъ, быть можетъ, осуждаетъ, какъ противное добропорядочному поведенію. Лука такъ же искренно хвалитъ вино, исчисляя добрыя его качества, тогда какъ цѣль автора была возвысить книги надъ чашей. Такая несоотвѣтственность между намѣреніемъ сатирика и его словами не объясняется даже ироніей, потому что Лука говоритъ вовсе не иронически: она объясняется только чистымъ подражаніемъ Горацію. Напротивъ, въ послѣднихъ шести стихахъ (100—100), видимъ черту русской жизни, современной Кантемиру: въ седьмой элегіи Овидія, изъ которой они взяты, нѣтъ и, разумѣется, не могло быть и помина о чернецѣ». («От. Зап.» 1848 г. XI).

22) Вотъ что говоритъ Овидій:

«Глубокія рѣки потекутъ назадъ отъ моря къ своему источнику, солнце побѣжитъ назадъ, поворотивъ своихъ копей, земля понесетъ звѣзды, небо будетъ разрѣзаію плугомъ, волна загорится, а огонь дастъ воду».

Стихотвореніе свое Metaphrasis psal. 72, написанное, какъ надо полагать, прежде этой сатиры, Кантемиръ начинаетъ такимъ образомъ:

Аще изъ земли престанутъ рѣки

Истекати

И начнутъ моря брегъ свой велики

Престурати

А падше небо землю подлетъ

Всю звѣздами,

Воздухъ, во огнь пришедъ, возсвирѣпѣетъ

Молніями:

То ниже тогда благость Вышняго

Многомощна

Предастъ праведна въ руцѣ грѣшнаго

Безпомощна

23) Во время Кантемира была мода пудрить себѣ волосы.

24) Достойна..

25) Клуша (польск.) галка.

26) Не законъ.

27) Краткости ради.

28) Довольно-ль того.

29) И тѣ, которымъ Ѳемида ввѣрила золотые вѣсы, т. е. судьи.

30) Въ примѣчаніи по первоначальной рукописной редакціи Кантемиръ говоритъ: «Характеръ епископа хотя съ неизвѣстнаго лица авторомъ описанъ, однако много сходства имѣетъ съ Д, который въ наружныхъ церемоніяхъ поставлялъ всю преосвященства должность; а существенную, которая есть душеспасительными поученіями и добродѣтели наставлять паство свое, презиралъ». Въ одной изъ рукописей сатиръ Кантемира, хранящихся въ Ими. Публ. библіотекѣ, именно въ рукописи, означенной знаками XIV, 8, F, мы нашли противъ этого замѣчанія сбоку приписанное имя Егоръ Дашковъ. Въ исторіи Рос. іерархіи Амвросія (1807 г.): «Георгій Дашковъ изъ архимандритовъ Троицкой Сергіевой лавры посвященъ въ 1718 году въ епископа Ростовскаго, въ 1726 году пожалованъ саномъ архіепископа, а въ 1731 году лишенъ сана и посланъ въ заточеніе въ вологодскій Спасо-каменскій монастырь» (часть I, стр. 123). Другія свѣдѣнія о немъ см. въ біографіи Кантемира. На этого же Георгія Дашкова Кантемиръ дѣлаетъ намекъ въ своемъ стихотвореніи Epodos consolatoria, написанномъ какъ бы въ утѣшеніе Ѳеофана Прокоповича, который подъ видомъ пастушка оплакалъ въ стихахъ бѣдствіе своего стада отъ долгаго несчастья (см. въ біографіи Кант.).

31) Правѣ, но для рифмы нужно читать права.

32) Въ такихъ парикахъ изстари ходили судьи во Франціи, откуда и къ намъ зашла такая офиціальная форма.

33) Т. е. пусть твердое сердце презираетъ слезы бѣдныхъ.

34) Дьякъ — старинная должность, соотвѣтствующая нашему письмоводителю или секретарю.

35) Въ то время всѣ эти названія были для насъ новы и переводились изъ иностпанныхъ сочиненій, которыя читались немногими любознательными людьми, развивая въ нихъ болѣе здравыя политическія и юридическія понятія. Современникъ нашего стихотворца Татищевъ выражается уже такимъ образомъ: много законовъ — много смятеній, если же всѣ равныя на одномъ основаніи права естественнаго положены, и хотя законъ естественный не учитъ болѣе, какъ знать, что зло и добро, и что человѣкъ долженъ исполнять или оставлять, а гражданскіе точно повелѣваютъ и запрещаютъ, предписывая за преступленіе наказаніе; по правильные и порядочные законы гражданскіе почти всѣ могутъ изъ закона естественнаго изъясниться, если только судья оное разумѣетъ" (Татищевъ и его время, Попова, стр. 511, 512). «Достоинство судей состоитъ не въ чести породной или заслугами пріобрѣтенномъ чинѣ; но въ природномъ умѣ, благонравіи и чрезъ науку пріобрѣтенной мудрости, дабы чрезъ глупость и злонравіе иныхъ честь царская не нарушалася и въ судахъ невинные обидъ не терпѣли. И хотя у насъ въ наученіи великъ недостатокъ, то хотя бы смотря на природный умъ и благонравіе въ судьи выбирали. Кто не можетъ ужасаться или съ горестью удивляться, когда видитъ изъ войска за пьянство, воровство или иное непотребство и за лѣность изгнаннаго, судіею немалаго предѣла? Кто долженъ въ такихъ непотребствахъ отвѣтъ предъ Богомъ дать, кромѣ опредѣляющихъ неосмотрительно?» (стр. 517).

30) Подьячій — слово составл. изъ подъ-дьячій, т. е. помощникъ дьяка, въ послѣдствіи стало относиться ко всему мелкому чиновничеству, сдѣлавшись притомъ синонимомъ взяточника и крючкотворца.

37) Подписывать.

38) Т. е. гордость, лѣность, богатство одолѣли мудрость.

39) Т. е. сѣло на мѣсто высшее, взяло верхъ надъ наукою.

40) То — вмѣсто оно (невѣжество).

41) Т. е. въ вышитомъ придворномъ платьѣ.

42) То есть, какъ страдавшіе морскою болѣзнію бѣгутъ корабельной службы.

43) Играть въ карты.

44) Цвѣта.

45) Каждый высокій чинъ ужъ не великая награда.

46) Дьячокъ.

47) Не командуетъ.

48) Т. е. тужитъ о томъ, что онъ еще не судья.

49) Хоть и кажется тяжелымъ.

50) Т. е. не старайся объяснить ту пользу, потому что вмѣсто похвалъ, которыхъ ты ожидаешь, достанешь злую хулу.

ПРИМѢЧАНІЯ.

Сатира сія, первый опытъ стихотворца въ семъ родѣ стиховъ, писана въ концѣ 1729 года, въ двадесятое лѣто его возраста. Насмѣваегся онъ ею невѣжамъ и презирателямъ наукъ, для чего и надписана была: на хулящихъ ученія. — Писалъ онъ ее для одного только провожденія своего времени, не намѣренъ будучи обнародить; но по случаю одинъ изъ его пріятелей, выпросивъ ее прочесть, сообщилъ Ѳеофану, архіепископу Новгородскому, который ее вездѣ съ похвалами стихотворцу разсѣялъ, и тѣмъ не доволенъ, возвращая ее, приложилъ похвальные сочинителю стихи, и въ даръ къ нему прислалъ книгу: Гиралдія о богахъ и стихотворцахъ. Тому архипастырю слѣдуя, архимадритъ Кроликъ многіе въ похвалу творцу стихи надписалъ (которые вмѣстѣ съ Ѳеофановыми въ началѣ книжки приложены, чѣмъ онъ ободренъ, сталъ далѣе прилежать къ сочиненію сатиръ.

ѲЕОФАНЪ,

АРХІЕПИСКОПЪ НОВГОРОДСКІЙ,

КЪ СОЧИНИТЕЛЮ САТИРЪ.

I.

Не знаю, кто ты, пророче рогатый;

Знаю, коликой достоинъ ты славы;

Да почто жъ было пмя укрывати?

Знать, тебѣ страшны сильныхъ глупцовъ правы.

Плюнь на ихъ грозы, ты блаженъ трикраты.

Благо, что далъ Богъ умъ тебѣ толь здравый;

Пусть весь міръ будетъ на тебя гнѣвливый,

Ты и безъ счастья довольно счастливый.

II.

Объемлетъ тебя Аполлинъ великій,

Любитъ всякъ, кто есть таинствъ его зритель;

О тебѣ поютъ парнасскіе лики,

Всѣмъ честнымъ сладка твоя добродѣтель,

И будетъ сладка въ будущіе вѣки;

А я и нынѣ сущій твой любитель:

Но сіе за верхъ твоей славы буди,

Что тебѣ злые ненавидятъ люди.

III.

А ты какъ началъ течи путь преславный,

Коимъ книжные текли исполины,

И перомъ смѣлымъ мещи порокъ явный

На нелюбящихъ ученой дружины,

И разрушай всякъ обычай злонравный,

Желая доброй въ людяхъ перемѣны,

Кой плодъ ученій не единъ искуситъ,

А дураковъ злость языкъ свой прикуситъ.

ѲЕОФИЛЪ КРОЛИКЪ,

АРХИМАНДРИТЪ НОВОСПАССКІЙ,

КЪ СОЧИНИТЕЛЮ САТИРЪ.

Ars est celebris stultitiæ genus

Pernosse, nævos carmine pungere

Cornuto, ut expungas nocens si

Fors animis dominetur error.

Non parva vir tus Stigmata turpium

Est nosse morum, versibus utile

Et miscere dulci sic, voluntas

Ut faciat meliora sponte.

Utrunique præstas' indole principis

Dignus latenti nomine quis quis es;

Yitabis at si, quæ reprehendis

Omne feres, venerande, punctum.

Quas tibi condignas referet Sapientia laudes,

Indole quam pulchra, scriptor acute, colis!

Si, quam dentato reprehendis carmine salsus,

Laudat & ingenium stultitia ipsa tuum.

Какъ тя мудрость похвалитъ достойно? Кто чаетъ,

Егда тя и хулена глупость похваляетъ.

Quæ contra doctos jactat convitia stultus

Numinis ignarus vel Curium simulans;

Scommata vel mollis quæ picta veste superbus

In studia assiduo parta labore jacit;

Dives & obtrectat congesto pauper in auro,

Ebris in doctos, quæ mala probra vomit;

Hæc tu cornuto ventitas carminé Scriptor,

Et quæ sint studiis commoda digna, doces.

Castalides, quid ni, te docta fronte revinctum

Dicant præsidium dulce decusque Deæ!

Si te pungo, tace, quia te non noroino; clamas?

Proditor es vit-ii (non ego culpa) tui.

Кольнулъ тя? молчи, ибо тя не именую:

Воплишъ? Не я, ты выдалъ свою злобу злую. (*)

(*) Приводимъ подстрочный переводъ изъ изданія 1836 года:

«Важно искусство распознавать людскія глупости, колоть пороки острымъ стихомъ, и истреблять вредные, господствующіе въ умахъ предразсудки.

«Не маловажна заслуга открывать слѣды дурныхъ нравовъ, и смѣшивать въ стихахъ полезное съ пріятнымъ такъ, чтобы воля сама собою стремилась къ лучшему.

«То и другое совершаешь ты, какъ мощный властелинъ, кто бы ты ни былъ подъ скрытымъ именемъ: по если ты самъ избѣгаешь того, въ чемъ укоряешь другихъ, то совершенно успѣешь въ своемъ намѣреніи.

«Какія достойныя почести воздастъ тебѣ мудрость, почтенная тобою столь лестнымъ образомъ, остроумный писатель, когда и самая глупость, уязвленная колкимъ стихомъ, восхваляетъ твой геній!

«Пусть невѣжда, чуждый всего священнаго и коснѣющій въ своемъ невѣдѣніи, порицаетъ мудраго; пусть празднолюбецъ, гордящійся своею блестящею одеждою, издѣвается надъ познаніями, пріобрѣтенными неусыпнымъ трудомъ; пусть сластолюбивый богачъ, бѣдный среди кучей золота, изрыгаетъ хулы на просвѣщеніе: все это развѣваешь ты, какъ вѣтромъ, своимъ стихотвореніемъ, и научаешь цѣнить достоинство наукъ.