Письмо

Front matter

Письмо, в котором содержится рассуждение о стихотворении, поныне на свет изданном от автора двух од, двух трагедий и двух эпистол, писанное от приятеля к приятелю

Критика XVIII века

М.: ООО «Издательство „Олимп“: ООО „Издательство ACT“, 2002. (Библиотека русской критики)

5

Да сверкнут молнии, гром Твой грянет,

И взыдет вихрь из земных недр;

Рази врага, и не восстанет;

Пронзи огнем ревущий ветр;

Смяти его пустивши стрелы;

И дай покой в мои пределы.

В сей что ни в самой нужной строфе, Автор как о должном и вящем движении, нежели каково оно есть у него, не поущался; так и нескланяемые частицы не сильные употребил. Всех бы она строф лучше могла быть, ежели б устремительнейшая была. Соузы его (и), и глаголы грянет, взыдет, превратившиеся по неволе в будущия времена, без по-велительныя или желательныя частицы да, почитай всю ея испортили. Я вас судиею теперь, государь мой, хочу иметь: ибо я утверждаю, что его самую строфу я лучшею сделал, так что дал ей все должное движение, и устремление, каких содержание требовало. В сем я ссылаюсь при том и на всех искусных совокупно при вас. Вот бы она как была вся жарчае и исправнее в частицах нескланяемых:

Да сверкнут молнии, гром да грянет;

Да взыдет вихрь из земных недр;

Рази врага, да не восстанет;

Пронзи огнем ревущий ветр;

Смяти его пустивши стрелы:

Но дай покой в мои пределы.

Прошу, благоволите судить по самой беспристрастной справедливости, чья строфа громче.

6

Простри с небес Свою зеницу,

Избавь мя от врагов моих;

Подай мне крепкую десницу,

Изми мя от сынов чужих.

Разрушь бунтующи народы,

И станут брань творящи воды.

Зеница есть славенское слово; а по нашему просто называется озарочко. Но никто еще толь дерзновенный и толь несвойственный фигуры не употреблял у нас: ибо говоря, распростперть озарочко, есть означать, что оно так простирается, как рука. Подлинно, можно сказать, что зрение далеко распростирается; однако чрез сие означается действие видения, а не орудие, которым зрим. Но зеница есть орудие видения, а не действие его. Следовательно, Авторово простри зеницу есть ложная мысль, и несвойственное зенице дело. В пятом стихе положил он разрушь народы; но глагол сей есть так же не приличен тут. Мы можем только говоря рассевать, развевать, раззорять, рассыпать, потреблять, истреблять народы; или так же можно нам говоря и разженуть народы: но разрушать умеем мы городы, и прочие здания; или иногда разрушаем мы и дружбу; но никогда не разрушаем народы. Что ж до последнего в сей строфе стиха; то он как сам в себе никакова разума не имеет, так и с прочими прежде положенными ни мало не соединяется темже. Ибо прошу, государь мой, сказать мне, что значит стать брань творящим водам! Стать водам, есть несвойственно; а стать водам брань творящим, и того несвойственнее. Но пускай станут брань творящи воды; только ж бы не останавливались оне от того, что разрушатся бунтующи народы: ибо сия Авторова логика весьма подобна есть следующему заключению: стоит сегодня палка в углу: того ради завтра дождь будет. Ибо как от сегодняшнего стояния палки в углу не следует завтрешний дождь; так от разрушения бунтующих народов не может последовать остановление брань творящих вод. Сими при том обоими стихами Автор еще и не изобразил царствующаго псалмопевца мысли, а сие значит, что он его не разумел. Ибо Давидова сего, избави мя от вод многих, из руки сынов чужих, есть сей разум; избавя мя как от превеликого и сильного наводнения из руки сынов чужих. Сия есть причина, что в средней сего ж псалма оде положено:

Род чужих, как буйн вод шум,

Быстро с воплем набегает.

Так же и в последней:

Меня объял чужой народ,

В пучине я погряз глубокой:

Ты с тверди длань простри высокой,

Избавь меня от многих вод.

Но разум сего четверостишия есть тот же, что и Давидов: так меня чужой народ объял, что я погряз как в глубокой пучине. Того ради, Ты мне с высокия тверди простри длань, и тем избавь меня от оных многих вод пучинных.

7

Не преклони к их ухо слову:

Дела их гнусны пред Тобой.

Я воспою Тебе песнь нову,

Взнесу до облак голос мой,

И восхвалю Тя песнью шумной

В моей Псалтире многострунной.

Господин Автор изволит смеяться над теми, кои иногда в стихах прелагают части слова, бутто б наш язык так же был. связан тем как французской или немецкой. Но не преклонить к их ухо слову что иное, как не преложение осмехаемое Автором? Так же и в Хореве, действ. I, явл. III, стран. 15, говорит Оснельда: яви во мне печальный дух, жестокой в сей любви, не преложение ль за всей жестокой любви, или действ. И, явл. III, стран. 26, не преложение ль же говорит Кий, но в деле если нет свидетельства когда за но если когда в деле нет свидетельства! да и весьма сего у Автора много. Тщетно и несправедливо Автор осмехает, будучи сам тому больше всех подвержен. Того ради, в сей разбираемой мною строфе надобно по его: не приклонить ухо к их слову. Впрочем, сей его стих порочное имеет сочинение. Должно было ему знать, что винительные падежи утвердительныя речи переменяются в родительные, когда та речь есть отрицательная, например: пишу справедливую критику есть утвердительная речь, а справедливую критику есть, винительный падеж. Но не пишу справедливый критики есть отрицательная речь, а справедливы“ критики есть родительный падеж изменившийся из винительного. Но Авторова не приклони к их ухо слову есть отрицательная речь. Следовательно, надлежало ей быть:

Не приклони к их уха слову.

Но я присягну, что Автор о сем правиле, которое впрочем весьма общее, надобное, и сильное, никогда и не слыхивал. Последний стих сея строфы грешит родом: ибо Псалтир, как означающий музыкальный инструмент, есть мужеского рода, как то красен Псалтир с гусльми, а не женского: и потому, надлежало ему написать в моем Псалтире, а не в моей Псалтире. Хотя ж в простом языке Псалтирь есть женского рода; но сия Псалтирь значит книгу: ктож видал книгу с струнами? с другой стороны в сей оде; которая есть с псалма, необходимо надобно было для почтения, сходства и высокости употребить сие слово в мужеском роде, так как оно употреблено в псалмах.

8

Дающу области, державу,

И царский на главу венец,

Царем спасение и славу

Премудрый всех судеб Творец!

Ты грозного меча спасаешь,

Даешь победы, низлагаешь.

Строфа сия вся неисправная сочинением, и весьма порочная. Первое, к чему у него возносится слово дающу? ежели оно возносится предыдущия строфы к словам, а именно, к восхвалю Тя песнью шумной; то местоимение Тя есть винительный падеж; и следовательно надлежало написать: дающа. Буде ж оное его дающу принадлежит сея ж самая строфы к Творец, которое слово положено в четвертом стихе; то, хотя б оно было звательный падеж, хотя б именительный, в обоих случаях должно ему было быть дающий. Но не позволяет сам Автор возносить свое дающу к Творец: ибо после слов спасение и славу поставлена у него точка, и потому разум окончился, а каким глаголом окончился, Автор токмо знает. Однако, положим, что тут у него стоит не точка, но запятая; то, и при сем припинании строчном, надобно дающу переменить в дающий. Что ж, впрочем, Автора привело к дающу! Самое сочинение царствующего Пророка: ибо у него положено в дательном падеже, дающему спасение царем. Не великое ль оправдание господину Автору? То есть, непреоборимое доказательство незнания Авторова. Ибо Пророк говорит исправно, для того что после дательнаго Тебе, как то, Боже, песнь нову воспою Тебе, во Псалтири десятоструннем пою Тебе. Кому ж? Дающему спасение щрем, избавляющему Давида раба своего от меча люта. Второе, в пятом стихе сея строфы Автор положил глагол спасаю с родительным падежем без предлога от. Мы прочие все положили б сию речь так: Ты от грозного меча спасаешь, а не Ты грозного меча спасаешь. Но Автору угодно писать по новому. Впрочем, сколько его сие сочинение ни новое, и ни противное языку; однако он ясно о себе показал, что он мало читывал молебный канон называемый Параклис: ибо там точно, да и праведно, стоит: от тяшких и лютых мя спаси. Не лучше ль по сему Автору приняться за наши прежде книги, дабы научиться правильному сочинению? Расин научит токмо вздыхать по пустому; а Боало-Депро всех язвить и лучше себя: но оба сии, нашему языку не научат.

9

Как грозд росою напоенный,

Сыны их в юности своей;

И дщери их преукрашенны,

Подобьем красоты церьквей;

Богаты, славны, благородны:

Стада овец их многоплодны.

Во втором стихе слово сыны положено иамбом неправо: ибо оно есть хорей сыны, а по словенски сытее. Но Автор мало печется о наших ударениях, или лучше, не хочет их знать, для того что сие до букв, и из них до складов принадлежит: ему токмо надобны речи и не зная складов, а сие значит, и не зная азбуки. Впрочем, в сей строфе читаю я трижды местоимение их, а именно, при сынах их, при дщерях их, при овцах их. Однако, чьи сыны, дщери, и овцы, то как родителей так и стяжателей их не вижу, а не вижу ни в двух предыдущих строфах, ни в последующей. В двух предыдущих вижу токмо дающу, и не приклони к их ухо слову, а в последующей после овец, волов. И так Автор изволил поскупиться объявить нам, чьи сии дети и овцы: сие значит, что он не знает свойства местоимений. Четвертый стих сея ж строфы подл и смешон совсем. Первое, слово подобьем вместо подобием, так досадно нежному слуху, что невозможно ему никак стерпеть, равно как и имена его в Гамлете Офелью, Полония вместо Офелию, Полония. Но я оставляю сие нужде меры, или лучше нерадению Авторову. Второе, в сем же стихе употребил он словоцерквей. О! странного незнания: увидев, что в немецком переводе сего псалма стоит кирхе; а ныне у нас тоже самое называется церковь; то и угодно ему тотчас стало слово употребительное ныне. Но, государь мой; помнил ли он, что он Давидов псалом расцвечивает? Еуде помнил, то надобно ему было знать, что иудейского Храма не называем церковию, так как языческие капища называются иногда у нас храмами ж, а не церьквами. Слово Церьковь есть христианского стиля; а хотя в простом языке и называется здание святое церковию; однако Церковь в точном своем знаменовании не приемлется за здание, но за собрание верующих во Христе. Зная сие, прочие оба сочинители парафрастических своих псалмов положили исправно. Тот, которого ода в средине так:

Толь нет храмов испещренных;

А другой подобным же образом в последней:

Как златом испещренный храм.

Не могу удержаться, чтобы еще с удивлением не возопить; О! странного, а самолюбного и тщеславного незнания.

10

Волы в лугах благоуханных,

Во множестве сладчайших трав,

Спокоясь от трудов им данных,

И весь их скот пасомый здрав:

Нет вопля, слез, и нет печали,

Которы б их не миновали.

Здесь приемлю я смелость спросить вас, государь мой; что господина Автора волы в лугах благоуханных во множестве сладчайших трав, спокоясь от трудов им данных, делают? спят ли они? ходят ли? едят ли? мычат ли? играют ли? бегают ли? или стоят на одном месте повесивши губы? Ибо у Автора нет так называемого личного глагола, которым разум определяем быть долженствует. Но где нет личного глагола, там все искусные писатели, кроме Автора, знают, что нет разума. Толь превеликую Авторову погрешность не можно ни чем другим извинить, и то на великую силу, как токмо так называемую фигурою силлепсисом Автору неслыханною. Силлепсис есть то, когда чего недостает в речи, тогда оно от ближнего содержания заемлется, и тем разум дополняется, и еще применяя род, число, лице, падеж, или что другое. Так Цицерон пишучи к брату своему говорит: он с страха, а я с смехаупал, то есть, и он так же упал; но в латинском сие чувствительнее: он с страха, аяс смеха упадох; полный сего разум, он с страха упаде; а сего упаде в речи недоставало, и для того приразумевается оно от ближнего упадох с применением токмо лица. И так, взяв в помощь сию фигуру, так надобно разуметь Авторову сию строфу: волы в лугах благоуханных, во множестве сладчайших трав, спокоясь от трудов им данных здравы суть, и весь их скот пасомый здрав есть. Но по совести сказать, Автор ни во сне не думал о сей фигуре: а другого впрочем, для самого слабого одобрения своея строфы, никакова ему отнюдь невозможно сыскать убежища.

11

О! вы щастливые народы,

Имущи таковую часть!

Послушны вам земля и воды,

Над всем, что зрите, ваша власть:

Живущие ж по Творчей воле,

Еще стократ щастливы боле.

В Эпистоле своей о русском языке Автор не знаю над кем изволит сатирически смеяться говоря:

Один последуя не свойственному складу,

Влечет в Германию российскую Палладу.

Хотя и оба сии стиха, что до стоп, худы, для того что цезуры не означены иамбом; однако не до того здесь дело; а поговорим о сем после. Мне токмо хотелось бы знать, какую последним сея строфы стихом сам Автор влечет в Россию к нам Палладу: ибо еще стократ щастливы боле написано не по русски вместо еще стократ щастливее или щастливейшие. Видите, государь мой, что никому меньше, как Автору, по справедливости, можно смеяться над другими, и еще их несносно ругать, и язвить. Весьма ему приличны слова Христа Спасителя нашего: врачу, исцелися сам: сучец во очеси брата твоего зриши, у себя же бервна не чуеши. Генеральное определение на сию оду Автор сам по-тщался сделать в четырех стихах и именем своим закрепить: первые два положил он в Эпистоле о стихотворстве, а другие два ж в Эпистоле о русском языке.

Первые:

Нельзя, чтоб тот себя письмом своим прославил,

Кто грамматических не знает свойств, ни правил.

А другие:

Кто пишет, должен мысль прочистить наперед,

И прежде самому себе подать в том свет.

Ясно уже вам, государь мой, теперь видеть можно и по сему первому делу, коль велико искусство в сочинении нашего Автора. Изволили вы чрез то познать, коль великий он грамматик, ретор, пиит, логик, философ, а при том, коль много он читает наши книги, и потому какое имеет знание в грамматическом составлении. Чего ради, давно уже-было пора ему опомниться, себя и свои силы осмотреть, а напоследок, тщеславия и самохвальства убавить. Поистинне, сими толь ясно видимыми в нем пороками, больше он себе вредит, нежели бесчестит тех, коих он ниже себя почитает, и прободает толь чувствительно и ненавистно. Не думает ли он, что все прочие того не видят, чем он заражен, чего он сам стоит, и что и каков тот, против которого он как с цепи спустил своевольную в лихости свою музу? Но впрочем, хотя б кто ему такое напоминание и дружески представил; однако б тот потерял свое время, труд и слова, а успеха б не имел в том ни малого. Затвердела уже в сердце его сия страсть: не может в нем ея ничто погасить, разве токмо некоторый род чуда или особливая благодать Господня. Сея ему христиански и желаю! А что ж принадлежит до нынешнего времени; то любы ему токмо те, которые ему дивятся, и его хвалят. Весьма б он был щастлив, ежели б по крайней мере мог усматривать, кто как и каким духом его хвалит. Ибо есть, как вероятно, кои сами не знают, что в сочинении его хвалят. Есть может быть, кои то делают льстя нарочно, дабы его приводить к большему себя оказанию, и чрез то б чаще иметь себе причину к смеху. Наконец, думаю, что есть и такие, кои ненавидя его похваляют, дабы ободряющею своею похвалою возбудить его еще к явнейшей нерассудности, и тем бы его или погубить, или по крайней мере привесть в напасть и бедство. Однако, до всего того, государь мой, мне нет дела: сам он возраст имеет, сам о себе да печется. Я токмо рассматриваю его стихотворение; а по предвосприятому мною намерению одну и первую его штуку уже рассмотрел. Теперь должно мне приняться за другую господина Автора оду. Ея рассматривать я буду тем же способом, как и первую: именно ж, каждую строфу порознь, и в каждой, что найдется достойного, то, нелицемерно похваляя, а какия несовершенства и погрешности явятся, те с довольною пощадою осуждая.

Следующая ода, ежели Автору верить, есть или самый верьх совершенства в сем роде, или, по крайней мере, выше всего того из од, что мы ни имеем похвального у себя поныне. Боже мой! Кому он ея писменныя еще не читал? Из смыслящих и незнающих, из знакомых и неведомых себе, словом, кто б к нему ни пришел, или к кому б он сам с нею ни прибежал, всех убивал ею. Был он тогда с нею точная Горациева пиавица, которая от тела не отпадает, пока вся кровью не наполнится. Завел ли б кто слово, о высоком при нем стиле? Тотчас он одну некоторую строфу из сея оды в пример ставил, и говорил необиновенно, что сия есть совершенный образец высокости; а прочее все или недостаточно, или пустошь. Продолжал он сам свою похвалу довольно чрез многое время; а надеюсь, что и ныне еще сего ж самого он при случае не оставляет. Удивительно было, видеть его к тому устремление и жар защищения, ежели б кто дерзнул сказать, что не токмо та? строфа, но и вся его ода есть из самых посредственных. Но я вам, государь мой, доношу, что она еще меньше посредственна, нежели сколько порочна: вы изволите увидеть то сами.

1

Оставим брани и победы,

Кровавый меч приял покой.

Покойтесь мирные соседы,

И защищайтесь сей рукой,

Которая единым взмахом

Сильна повергнуть грады прахом,

Как дерзость свой подымет рог,

Пускай Гомер богов умножит,

Сия рука их всех низложит

К подножию монарших ног.

Вторый стих окончен покоем, а третий начинается тем же самым звоном, а именно покойтесь: сие все знатные пииты почитают за порок, а особливо в одах. Но и кстати ль повелевать мирным соседам покоиться? Они, когда мирные, то тем самым давно уже в покое пребывают и без принуждения их к тому: лучше б было, если б Автор употребил слово дружные соседы вместо мирные. В четвертом стихе Автор соседам же говорит: и защищайтесь сей рукой. Но при том не изволил он нам изъяснить, сия рука есть чья, которая толь есть сильна: ибо нам самим невозможно никак догадаться. Местоимение указательное сей показывает токмо руку; но рука сия чья, того не объявляет. Выше имеем мы из имен брань, победу, меч: по сему, рука сия толь сильная долженствует быть или бранная, или победная, или мечная: соседней быть ей нельзя, для того что должно им ею защищаться. Но положим уже, что она монаршая; то и в сем разуме нескладно Автор употребил слова к подног жию монарших ног вместо к подножию своих ног или своих монарших ног. Да и к пожножию ног хорошо ль? всеконечно подножие есть не рук. А хотя и есть у нас, во псалмах: покланяйтеся подножию ногу его; но сие есть перевод, и может быть, что на еврейском языке имя подножие не производится от ног, как то и на латинском scabellum не от ног же. Низложить гордого к монаршескому подножию, и без приложения ног, есть весьма дело славное и героическое, а гордому чувствительное. Шестый стих есть неправильного сочинения, для того что не по свойству нашего языка повергаются грады прахом, но надобно в прах. Осмый, пускай Гомер богов умножит, есть как пустый, так и негодный. Что означает Автор чрез Гомера, и чрез умножение его богов? Гомер был пиит и описал баснословно Троянскую войну и похождения Уллисовы; а боги его были все ничто, то есть, не-было их в самой вещи. Какая ж хвала, что сия рука низложит таких, которых не бывало, и быть уже они не могут? Да и на что толь в важной оде, коею Автор благочестивейшую самодержицу нашу воспеть по достоинству тщался, баснословец Гомер [который впрочем од не писал, и потому брать его в образец неприлично] и ложные боги? В самом баснословии брань имели с сими богами Титаны и Гиганты, которые однако за злочестивых и там почитаются. Что больше? Стих сей, пускай Гомер богов умножит, есть и ложный по мысли, и нечестивый по разуму. Ежели б вместо его у Автора был такой, пусть зависть нам врагов: умножит; то б в строфе сей ложного и негодного быть ничего не могло. Впрочем, у Автора по седьмом стихе стоит, запятая, а должно стоять двоеточие.

2

О! дерзка мысль куды взлетаешь?

Куды возносишь пленный ум?

Елисавет изображаешь,

Ея дел славных громкий шум

Гремит во всех концах вселенны,

И тщетно мысли восхищенны.

Известны уж ея хвалы,

Уже и горы возвещают

Дела, что небеса пронзают,

Леса, и гордые валы.

Первые семь стихов в сей строфе все изрядны, кроме слова куды, вместо куда, и кроме взлетаешь за взлетаешь. Но Автора нашего такая участь, чтоб ему нигде без погрешностей не быть; ибо два последний стиха, первое, что темны и обоюдны, а другое, что противный намерению Авторову разум имеют. Можно догадываться, что Автор так хочет мысль свою показать, именно ж, что делами небеса пронзаются, и совокупно леса, я гордые валы. Но понеже как дела среднего рода, во множественном числе, и в винительном падеже, так и небеса; то чем он доказывает нам, что у него точно оный в сих двух стихах разум? Ибо равным образом можно разуметь, что небесами, лесами и валами, дела пронзаются, толь наипаче, что возносительное что, так же в винительном падеже, и во множественном числе. Вот коль ясно Автор наш сочиняет; или лучше, вот как он умеет сомнительный определять разум. При том, изволит ли он знать, что глагол пронзаю, есть тож что и прободаю? Итак, что то у нас за разум, когда дела прободают небо, лес и гордую волну? Но, скажет, что он взял пронзаю за французское percer; однако, метафора сия у французов употребительна, а у нас она странна и дика, еще и ни какия пошлыя в сем разуме не означает идеи.

Что очень хорошо на языки французском;

То может в точности быть скаредно на русском,

как то сам Автор говорит в Эпистоле о русском языке, хотя впрочем вторый его стих и неисправен в цезуре. Того ради, вот, государь мой, обоим его сим стихам надлежало быть каким:

Дела, что в небо проникают,

В леса, и в гордые валы.

Глагол проникаю есть точно то, что у французов pénétrer. С другой стороны, препинания и в сей строфе у Автора худы: ибо по третием стихе надлежит быть двоеточию, а не запятой; по пятой точке, а не запятой; по шестом двоеточию, а не точке.

3

Взгляни в концы твоей державы

Царица полунощных стран,

Весь север чтит твои уставы

До мест, что кончит Окиан,

До края областей безвестных

Исполнен радостей всеместных,

Что ты Петров воздвигла прах,

Дела его возобновила,

И дух его в себе вместила,

Являя свету прежний страх.

Помнит ли почтенный Автор, что он оду сочинял, то есть самый высокий род стихотворения? Но положим, что он в твердой был памяти; то для чего ж не старался он о выборе слов? Ода не терпит обыкновенных народных речей: она совсем от тех удаляется и приемлет в себя токмо высокие и великолепные. По сему, чего б ради ему не положить воззри вместо взгляни? Видно, что ему звон лите ры (я) есть мил: ибо он вместо правильного клену пише-. смешным образом кляну, а для чего? Сам он не знает; да право не имеет твердого основания; но о сем после. Твоей державы вместо Твоея неправо и досадно нежному слуху Искусные никогда не напишут Океана Окианом. Окна ном выговаривают токмо такие люди, который подобно знанием Автору; а из знающих, что оно есть греческое ело; во, и что пишется wkeanos, никто не напишет Окианом; Петров прах, употребленный Автором в сей строфе, есть уничтожительное изображение. Надлежало-было ему не вносить такия низкости, когда б в нем находилось столько; благоразумия, чтоб он мог о сем рассудить. Всякому читателю, имеющему ревнительное сердце к бессмертной славе Государя нашего Петра Великого, жаль, что толикого монарха тело называется от Автора прахом. Благоразумный и богослов, и в приличной нравоучительной материи, назовет его или перстию, или мертвенностию, или останками, или как инак, только ж с почтением. Того ради, сим бы следующим образом лучше могло быть последнее его четверостишие

Что Ты Петра воздвигла нам,

Дела его возобновила,

И самый дух в себе вместила,

Являя прежний страх врагам.

Ясно вам, государь мой, что мысли все Авторовы, а подлости нет никакия в изображениях; и еще порочное и повторение, его его, выкинуто.

4

Стенал по нем сей град священный,

Ревел великий Окиан,

В последний облак восхищенный,

Лишен, кому он в область дан,

И в Норде флот его прославил,

В которых он три флота правил,

Своей рукой являя путь

Борей безстрашно дерзновенный

В воздушных узах заключенный

Не смел прервать оков, и дуть.

Не говоря уже ничего об Авторовом Окиане, желательно б мне было знать, кто в последний облак восхищенный, лишен? Град ли священный, или великий Окиан? Да и что значит, в последний облак восхищенный, лишен, кому он в область дан? Толь высоко Автор изволит писать, что уже и за разум залетает. 01 дерзка Авторова мысль, куда взлетаешь, не имея высокопарных крил и за тем не подымаясь от низких своих долов ни на вершок? Просим тебя, мысль дорогая, не летай толь высоко, да изображай себя пожалуй с надлежащею только ясностию; в чем поистинне и может тебе удаться, ежели твердо будешь знать грамматику и все ее свойства: ибо в сей же строфе шестый стих, в которых он три флота правил, порочное имеет правление, для того что глагол правлю, означающий повеление к правлению, а не действие самое правления, правит творительным падежем, а не винительным, чего ради и надлежало ему быть, в которых, он тремя флотами правил. Что ж возносительное в которых соединила ты с Нордом и флотом, то худо: ибо такие местоимения с одним предыдущим единственным или множественным соглашаются, о чем-было тебе знать должно было. Чего ради, надлежит вместо в которых поставить где. Но при всем том, здесь есть ложь и в самом бытии: ибо Петр Великий управлял в Норде четыре, а не три флота, а именно, российский, аглинский, дацкий и голландский. Но от сего ль нам пиита должно ожидать исправности, а особливо историческия? По первом стихе надлежало быть точке с запятою; а по четвертом должно было поставить двоеточие.

5

Ударом нестерпима Рока

Бунтует воин в страшный час.

Отдай Петра, о смерть жестока,

И воружись противу нас.

Хотя воздвигни все стихии,

И воружи против России,

Пойдем против громовых туч;

Но тщетно горесть гнев раждала,

И ярость воинов терзала:

Сокрыло солнце красный луч.

Нет, государыня мысль, кою Автор наш не умеет правильно изъяснять, не ударом нестерпима Рока бунтует воин, да или от удара, или с удара, или в ударе, или при ударе, или по ударе, или за удар, или напоследок ради удара. Впрочем, видно нам, государь мой, что строфа сия наполнена наглаголиями противу и прошив, да глаголами воружись и воружи. И понеже в ней нет различия в словах; того ради, не может и она названа быть одическою строфою. Могла б она быть исправняе и красняе сим образом:

В ударе нестерпима Рока

Бунтует воин в страшный час:

Отдай Петра, о! смерть жестока,

А воружись косой на нас:

Хотя ж воздвигнешь все стихии,

И встанешь ты против России;

Не устрашимся тройных туч.

Но тщетно горесть гнев раждала,

И ярость воинов терзала:

Сокрыло солнце красный луч.

Вами, государь мой, свидетельствуюсь что моя строфа во всем его исправнее. Ибо сочинение в ней правильное; а при том, различие слов введено, и предыдущее с последующим сопряжено. По втором стихе у Автора стоит точка, a надобно быть двоеточию; так же и по четвертом вместо точки двоеточию ж. По шестом автор положил запятую, а надобна тут точка с занятою. По седьмом у него точка с запятою, но должно поставить точку.

6

Тобой восшел наш луч полдневный

На мрачный прежде горизонт,

Тобой разрушен облак гневный,

Свирепы звезды пали в Понт.

Ты днесь фортуну нам пленила,

И грозный Рок остановила,

В единый миг своей рукой

Объяла все свои границы.

Се дело днесь одной Девицы

Полсвету возвратить покой.

Автор предыдущую строфу окончил хотя лучем; однако сию последующую почитай непосредственно тем же лучем начинает. Сие значит, что он или мало наших слов знает или не чувствует в сем порока. Что мешало поставить ему здесь место луча сеет? Кто ударяет слово разрушен на у, как то здесь Автор; тот сказывает, что оно взято вместо разрезан; ибо вместо раззорен, как то и кажется, что Автор то означает, надобно ударить сие слово на шен, разрушен. Но прошу, государь мой, сказать мне, что значит, разрушен облак гневный, и свирепы звезды пали в Понт? Да и может ли кто быть толь великий Аполлон, который бы мог какой нибудь найти в сем разум? Сие точно самое называется сумбуром не означающим никакия мысли. В седьмом стихе слово миг есть подлое, и следовательно не одическое. Вместо его высоким стилем говорится мгновение ока. Может статься, что слово миг Автор, пред почитает мгновению по привычке своих очей. В нем же поставлено своей рукой вместо твоей рукой худо: ибо речь идет взывательная, и обращена она ко второму лицу. Для сея ж самыя причины и свои границы за твои границы худо ж и неправильно. Напоследок, по втором стихе Автор изволил положить запятую вместо точки с запятою; сие ж самое и по третием стихе. По четвертом не точке надобно стоять, но двоеточию. По шестой не запятой, но точке с запятой; так же и по седьмом. Последний стих окончен точкою; а надобно было его окончить удивительною: ибо тут так называемая фигура эпифонема, то есть, возглашение.

7

Отверзлась вечность, все герои

Предстали во уме моем,

Падут восточных стран днесь вой,

Скончавшись в мужестве своем,

Когда Беллона стрелы мещет,

И Александр в победах блещет

Идущ в Индийские страны,

И мнит достигнув край вселены

Направить мысли устремлены

Противу солнца и луны.

8

На Вавилон свой меч подъемлет

К стенам его идущий Кир,

Весь свет его законы внемлет,

Пленил Восток, и правит мир.

Се ищет Греция Елены,

И вержет Иллионски стены,

Покрыл брега Скамандры дым,

Помпеи едину жизнь спасает,

Когда Иулий смерть бросает,

И емлет в область свет и Рим.

9

Не вижу никакия славы,

Одна реками кровь течет.

Алчба всемирный державы

В своих перунах смерть несет,

Встают народы на народы,

И кроет месть Пергамски воды

Похвальный греков главный царь,

Чего гнушаются и звери,

Проливши кровь любезной дщери,

Для мщения багрит олтарь.

Боже мой! сколько Автор положил в три сии строфы прямыя и баснословный истории! Да на что все сие толикое велеречие? Для изъявления, что во всем свете много войны бывало! Изрядно. Однако в седьмой строфе Автор прорицает о прошедшем, что у него падут восточных, стран днесь вой, которые давно уже пали, и говорит неправо, что ему отверзлась вечность: ибо ему отверзлась вместо ея древность, для того что все оные герои, коих Автор упоминает, были в древности в рассуждении нас, а не в вечности. Вечность единому токмо Богу свойственна, а не героям. Ежели б я не-был совершенно уверен, что Автор отнюдь не знает богословии; то б подумал, что он говорит о так называемой у богословов предней вечности, aeternitas a parte ante. Однако и сия вечность есть Божия, коея в средине, что до нашего разума, мир и все твари пребывают; а от сея, и так же по кончине тварей, пойдет задняя вечность; aeternitas a parte post. Но я еще повторяю, что сие вечности разделение есть токмо слабого нашего понятия: ибо свойство Божиея вечности есть в том, что она состоит вся и целая в одном пункте. А как? Превосходит сие пределы нашего ума: одно токмо мы знаем, что нет в ней ни начала, ни средины, ни конца. Есть и еще вечность, коя называется вековечностию; а имеет она начало, но не имеет конца. Сия принадлежит до умных и бессмертных тварей. Удивительно, что господин Автор, в ложной своей вечности, не нашел при толь многих походах и сражениях, так же и Тебанския, баснословныя ж войны. Однако он вместо ея наградил нас упоминовением пятью о Троянской, ведомой ему из Дациерина Гомера; а о Тебанской оной знатно что не слыхал он сам никогда! для того что Стаций не переведен на французской язык щ латинского. В осмой оде и четвертом стихе доставлено правит мир неправильным правлением за править миром, а в шестом стихе говорит Автор: и вержет Иллионские стены, неправо ж, для того что глагол вержет есть неупотребительный, а надобно было ему сказать повергает. Иллионски вместо Илионски неправо ж: ибо ἤλιος [солнце], от чего Илионом город Троя назван, пишется по гречески одною ламвдою, или нашим (л). В сей же самой строфе, каким дымом у Автора покрываются брега реки Скамандры? Ибо когда греки воевали против Трои, тогда как у них, так и у Троян не-было еще ни бомб, ни пушек, и ни какова огнестрельного оружия. Того ради, что чрез сей дым надобно разуметь того не знаю, разве только или мглу, или пыль, или уже подлинно оный дым, который был от огня, как греки жгли Трою: однако делали они сие тогда, когда уже всеконечно взяли город обманом, а не когда еще осаждали. Но в последнем стихе сея ж строфы,, что нам за диковинку Автор предлагает, когда Иулий емлет в область свет и Рим? Не великая поистинне штука, весь свет взявши, взять уже Рим город: Рим заемлет самую малую, и нечувствительную частицу вселенныя. Но превеликое дело то, чтоб Иулию, взяв Рим, покорить тем самым весь себе мир, как то и подлинно там тогда было. Автору не позволил Скамандрин дым положить прежде Рим, а потом свет. Но что нам нужды, что рифма привела к тому Автора? Нам надобен токмо эмфазис, то есть, сильное изображение. Надлежало-было стараться о том Автору, чтоб и эмфазис, и рифма были у него между собою согласны. В девятой строфе осмый стих, чего гнушаются и звери, долженствовал положен быть девятым вместо сего, проливши кровь любезной дщери; а сей вместо оного осмым: ибо так, как у Автора они расположены, смысл в нарочитом есть смешении. С другой стороны, любезной дщери вместо любезных дщери есть неправильно и досадно слуху, для того что существительного имени дщери есть полный родительный падеж, а прилагательного любезной есть сокращенный, или лучше, развращенный от народного незнания, а в самой вещи он есть дательный. Следовательно, в красном сочинении дательный падеж за родительный употреблять очень худо. Впрочем, о строчных препинаниях в сих трех строфах я уже не упоминаю, и упоминать больше нигде об них не буду: довольно токмо вобще сказать, что Автор их ни знает, ни ведает, и для того меньше ему сплеток. Да и как знать такому писателю, который не токмо не учивался периодологии и не слыхивал ни от кого о разности периодов, об их членах, и об их существенных частях, но и не сочинивал ни одного еще поныне правильного периода. Но кто всего того не смыслит; тому знать и препинания, как от сего единственно зависящия, очень трудно. Излишно уже говорить об общей сумесице в сих трех строфах: сам всякий читатель может то видеть с первого взгляда. Сперва у него Александр Великий воюет, потом Кир идет, который был прежде Александра, на Вавилон; после, тотчас Греция соглашается на Трою, и уже требует силою Елены, а сие было задолго прежде Кира. Но вот и конец Римекия республики непосредственно после Кира: Иулий с Помпеем междоусобно сражаются, так что Иулий смертию как мячом в Помпея бросает, хотя от Кира до сего времени и много лет прошло. Что ж еще? паки война при Трое, и месть как Одеялом кроет Пергамски воды. Что ж и напоследок? Так называемый, только ж впрочем не логический, круг порочный, то есть, Агамемнон еще не начал Троянския осады, хотя уже месть и кроет Троянские реки: ибо он приносит дщерь свою Ифигению в жертву богам прежде, нежели еще месть покрывала Пергамски воды. Не энтузиасм ли то, государь мой, нетрезвый? или лучше не сумбур ли то прямо сумбурный, где круглое с четвероугольным смешано? Надобно, чтоб наш Автор чрез чур хватил Гиппокренския воды, когда он сие сочинял.