Место ссылки Овидия Назона

Место ссылки Овидия Назона

Вопрос о местности малоскифийского города Томи еще не решен определенно, потому именно, что никогда и никем не был строго исследован. Давние поверхностные суждения об этом предмете можно заключить Квиеном (Le Quien). В «Oriens Christianus» при упоминании о эпархии Томитанской в Скифии он говорит: «Caeterum hodie Tomi non extant, et perperam a quibbusdam pro Temiswar accipitur, et ab aliis pro Kiowia»1. Новейшие поиски Томи в соседстве Дуная сосредоточены в статье г. Беккера2. Его предположения останавливаются на месте Кюстенджи. Не опровергая этого мнения, я только полагаю, что фракийский Томи не Томи Овидия.

Томи, оглашавшийся покаянными мольбами Назона, был на отдаленных пределах Римской империи, известен в церковной истории со времен Константина Великого как митрополия обоих Скифии и, без сомнения, имеет существенное значение только для истории Русской Церкви.

Встретив в древних географах и в периплах Понта название Томаил на фракийском берегу, в 750 или 800 стадиях от Дуная, издатели Овидия и упоминающие о нем удовлетворились этим сведением, хотя оно во всем противоречит с его собственными словами, исключая неопределенного в понятиях современных ему географов слова Дунай. В отношении Овидия вопрос мог бы остаться нерешенным, как вопрос о месте рождения Гомера; для истории поэзии это ничего не значит; но для истории Церкви помещение русской первобытной Томитанской митрополии во Фракии есть несообразность, которую нельзя оставить без поверки. На этом только основании я обращаюсь к словам самого Назона о местности, климате, преданиях и упоминаемых им исторических лицах томитанской страны. Без соображения этих предметов его топография, потерпевшая от писцов и корректоров, кажется поэтическим вымыслом. Но в положении Овидия ему было не до вымыслов; он мог ошибаться, только искренне веруя в превратные сведения современных географов, для которых вся северная часть Понта была еще покрыта киммерийским мраком.

Вникая в смысл элегий и посланий Овидия и зная топографию Фракии, нельзя не искать иного Томи на иной местности, в стране более пустынной, лежащей, по его выражению, под созвездием Эриманфской медведицы. Г. Линовский в статье своей «Гробница Овидия»3 и переносит прах Назона за Дунай, в Бессарабию, и говорит, что там, по местным и древнейшим преданиям, память народная сохранила имя поэта в названии Овидиево озеро близ Аккермана. Эта находка принадлежит собственно Кантемиру. Я был близ Аккермана, искал знаменитого озера и нашел его; но оказалось, что маленькое озерцо, поросшее камышом, в вершине Днепровского лимана называется Лаку Дувыдулуй. Очень естественно, что не стоит справляться у народного воспоминания, кто такой был Дувыд и когда именно здесь стояла его одая4.

Но после сведения об Овидиевом озере5 г. Линовский сообщает иное сведение, отысканное им по наведению же Кантемира в записках D. Laurentium Muller «Jurstlichen Churlandischen Hoffrath», anno 1585, где между прочим говорится о «warhaften ort der exilii Ovidiani».

«B 1581 году, — пишет Мюллер, — во время праздников, когда черкесский староста Вишневецкий при помощи князя Острожского разбил татар, они осмотрели значительную часть этой страны (Заднепровской) и нашли там обширные пустыни… На шестой день пути от Днепра мы остановились на прекрасном месте, где был заглохший тиною колодец. Здесь Войнусский и указал нам в густой траве надгробный камень со следующей надписью:

„Hiс situs est vales, quem divi Caesaris ira Augusti Lacio cedere Jussit humo,

Saepe miser voluit patriis occumbere terris, Sed frustra: hune illi fata dedere locum“ {„Здесь находится долина, на которой гнев божественного Цезаря Августа заставил Лаций погибнуть,

Часто несчастный хотел вернуть отцовские земли, но вотще: гуннам здесь место сулила судьба“ (лат.).}».

Об этом камне сообщается и в летописи Сарницкого «Annales, seu de origine et rebus gestis Polonorum et Lituanorum», сведение со слов некоторого знаменитого русского боярина, что этот камень найден им в степи близ г. Азак6.

Г-н Линовский сомневался в достоверности сообщаемого сведения, но я невольно обратил на него внимание, потому что был убежден уже довольно подробным исследованием, что для Овидия не западный берег Черного моря был «Litus sinister Ponti», a восточный.

Я был на мнимом острове Певке, который, по Скимну Хиосскому, возвышался между рукавами Дуная и не уступал в величине острову Родосу. С моря отдельные высоты добрушской области в самом деле покажутся островом, если принять Черноводский берег, по которому тянется Кюстенджи, так называемый Траяновый вал7, за берег южного рукава Дуная.

Собственно в этих местах и прокладываются как г. Истр, так и искомый г. Томи, основанные по преданиям милетами, то есть лидянами области ионийской; следовательно, до покорения Лидии персами. Однако же по периплу Скилакса Кариандрского, которого Дарий Гистасп посылал осмотреть берега Индии черноморской, ни г. Истра, ни г. Томи на Фракийском берегу еще не существовало. «Следуя далее по Понту, — говорит Скилакс, — на Фракийском берегу следующие эллинские города: Апполония, Ми-симврия, Одиссоподис, Каллатис, а за тем река Истр».

Город Истр во Фракии неизвестен был и Геродоту и, без сомнения, не существовал еще и в его время. В сведениях Помпония Мелы между Истрополем и Каллатис нет Томи8. Истр является с соседом своим Томи первоначально у Страбона не городами, а городцами (городец — небольшое укрепленное место), следовательно, рассчитывать на них как на колониальные торговые пристани нельзя: этого значения им не придает ни один из древних географов. Это были не более как приморские станции и посты вроде Анапы. По периллу Аррианы, у которого означены расстояния прибрежных городов Фракии, можно определить Томи. Мера стадий в разные времена и в разных местностях была так различна, как и самые определения стадий по числу, заключавшемуся в градусе. Но на Фракийском берегу есть несколько неизменных точек, например оконечности Гема (Балкана), образующие мыс Эмине, мыс Тиристрия и местность Одиссы, ныне Варны9. Я определяю стадии Арриана по расстояниям этих точек, пользуясь картой театра войны 1828—1829 годов10. По этому размеру 1 верста заключает в себе около 7 стадий, и все древние местности набережной сходятся с соответственными им в настоящее время как нельзя более11.

Расстояния по верстам |

Вер.

|

Ст.

От мыса Эмине до Варны | ==== 51 ==== | ==== 357

От Варны до Бальчика | ==== 29 ==== | ==== 203

От Бальчика до Коварны | ==== 12 ==== | ==== 84

От Коварны до м. Желеграбурну | ==== 11 ==== | ==== 77

От мыса до места, где маяк | ==== 18 ==== | ==== 126

По Арриану |

В стадиях

От мыса окон. Гема до Одиссы | ==== 360

От Одиссы до Дионисиополя | ==== 200

От Дионисиополя до Визон | ==== 80

От Визон до м. Тетризиады (по Страб. — м. Тирица) | ==== 60

От Тетризиады до Карос (Фарос) | ==== 120

Далее в 28 верстах от Кюстенджи начинаются пересыпи Синего озера (коса Кутюк) и удобного места для помещения г. Истра в 300 стадиях (42 в.) от Томи — нет. Г. Беккер полагает, что пристань Истра следует поместить на гряде Кара-Урмань, при с. Кара-Урмань, т. е. в 800 стадиях или 114 верстах, а по его мере стадий — в 140 верстах; самый же город Истр искать внутри страны, к западу от озера Разельм, верстах в 20. Не постигая ни такого огромного расстояния пристани Истра от города Истра, ни помещения этой пристани в недрах плавней и гирл дунайских, я удовлетворяюсь определением местности фракийского г. Томи по Арриану — в 800 ст. (114 в.), а по Страбону — в 750 (107 в.) от южного гирла Дуная.

Во всяком случае, мы можем теперь судить об окрестностях этого Томи и о климате страны. Вместе с тем нам известно, что при Августе внутреннее спокойствие страны было обеспечено от набегов варваров заистрийских, и охраняемо войсковыми префектурами. Сверх того, Фракия уже имела сообщение с Римом и сухим путем, и Дунаем до устья, потому что Лентул занимал укреплениями и войсками левый, или северный, берег реки12.

При подобном положении Фракии сообразны ли жалобы Овидия на беззащитность Томи посреди скифов, сармат, гофов и грайев, забывших свой эллинский язык, in Scythibus finibus, куда только изредка достигает морем весть из Рима? Нет ли здесь географической ошибки, в которой Овидий, без сомнения, меньше виноват, нежели знаменитый географ Делил, который со слов Константина Багрянородного поместил Черную Булгарию вместо Придонья на Дунае, в Добрушской области?13

В чем же может заключаться эта ошибка?

Сходственные названия Дона и Дуная были не раз причиной того, что события перемещались с азиатского берега Понта на европейский и обратно. Эллинское и римское ухо, зная Дунай за Данубиус, а Дон за Танаис, никак не могли различить народных названий, между которыми часто и не было различия. Дон также носил имя Дуная. Само название Танаис могло скорее произойти от Дуная, нежели от Дона. Северная русь (ругии) называла и северо-западную Двину Дунаем или вообще Доньем14, т. е. низовьем; а по древним это был Танаис, впадающий в Балтийское море15.

«Мы знаем только устье Танаиса, — говорит Страбон, — а истоки его и течение совершенно нам неизвестны. По мнению Феофана Митиленского, он истекает из гор Кавказа, течет на север и потом делает поворот и впадает в Меотическое озеро. По другим, верховье его там же, где и истоки Истра». Разумеется, что подобные понятия рождались от сходства названий. По периплу Скилакса, «после венетов следуют: народ Истры и река Истр, впадающая в Понт семью рукавами». Тут же рядом управляемые женами, как и в Придонье16, и остров Истр. По Иорнанду и периплу Понта и Меотиды р. Истр, или Дунай, называется также Днепром17; по географической поэме Скимна Хиосского пять рукавов Дуная впадают в Понт, а два — в Адриатическое море.

Подобные сведения древних географов перепутывали дислокацию народов и событий. Так, например, по Зосиму, победа Константина Великого над сарматами происходила на Дунае: «Император Константин, узнав, что сарматы, живущие близ Меотиды, переправясь через Дунай, напали на его области, двинул свое войско против них, и т. д.». Но это нашествие на греческие области, по Зосиму — сарматов, по Евсевию — скифов, а по Изидиру18 — гофов, совершилось в Босфорании и относится к войне против Савромата, который покушался возвратить отложившиеся от него области в Тавриде и которого Зосим или его переписчики называют Rausimodo.

Покорение Сарматии, или Малой Скифии, чему, должно полагать, особенно способствовало распространившееся в этой стране христианство, изобразилось на монетах надписью «Sarmatia devicta». Но жителей Тавриды и Босфорании греки и римляне в разные времена безразлично называли то скифами, то сарматами19, и даже гофами. Эти последние, как исконная промышленная община, родственная с ханаанами (финикийцами), расселялись по всем прибрежным городам эллинских колоний. Но усвоенная ими по преимуществу область на Кавказе была Халдея, гехти — к Армении, между реками Гебром (Курой) и Араксом20. Со времени преобладания гебров — халдеев или гофов в лице кагана Мифридата влияние их в Тавриде и Босфорании так усилилось, что они были представителями края, который и управлялся каганами до самого Константина Великого, или до покорения Сарматии. В латинской чеканке это событие выразилось и посредством «Victoria Gothi». Эккель в своем сочинении о древних монетах также замечает, что «римляне почти всегда смешивали имена варварских народов на севере Иллирии и в Азии и безразлично принимали скифов за гофов»21.

Чтобы объяснить возможность принимать Дон за Дунай и удобство, основываясь только на букве, давать преданиям противоположный смысл, мы обратимся к словам самого Овидия.

Несмотря на то что из Рима была открыта прямая дорога сухим путем по этапам легионов Иллирии и Мизии до Черного моря, что существовал и водный путь по Дунаю, которым римляне возили свои военные тяжести22, Овидия везут в Томи морем, как будто по обычаю ссылать преступников на острова. Куда же его везут?

Не посещать, как некогда, Афины для науки,

Не в азийские города и страны, которые я уже видел,

Не в славную Александрию, не на игривый Нил.

Куда же молю я о попутных ветрах? В Сарматию!

Молю, чтоб благополучно достигнуть до злополучных берегов Понта.

Ропщу, что удаляюсь медленно от отчизны:

Взываю, чтоб сократился путь изгнания в страну

Томитанскую, Неведомо где лежащую!…

(Trist. L. I, El. 2)

«Меня ссылают в Скифию!» — повторяет Овидий в 3-й элегии.

Итак, по собственным словам Овидия, его везут не просто в городок Томи, а в Скифию, в Томитанский округ Сарматии. В 7 элегии 5-й книги он также говорит: «Turba regionis Tomitanae (томитанские жители округи)»; в других местах — «Urbs Tomitana (город Томи), Tomitana humo (томитанская земля), Tamitanus ager (томитанское поле), terra Tamitana (томитанские земли)»; следовательно, Томитанский город, и не во Фракии, не в Мизии, а в Сарматии. «Ut tangam laevi fera litora Ponti» не значит в смысле Овидия: «чтоб достигнуть левых диких берегов Понта», но — злосчастных берегов. Поэт употребляет слова Laevus, sinister не в простом их значении, но в значении злополучный, несчастный, в противоположность слову daxter — правый, счастливый, благополучный. Это можно понять из следующего его сближения άξενος, или άξεινος, с sinister, а έυξενος с dexter:

Quem tenet Euxini mendax cognomane litus (latus?)23

Et Scythici vere terra sinistrafreti*24.

Обманчивый берег, который омывает Эвксинский Понт

И надежный левый берег, омываемый скифским морем.

То есть как море Евксинское — благоприятное — ложно носит это имя вместо враждебного, так и берегу Скифского моря приличнее было бы название злосчастный, т. е. левый, берег, вместо правый — счастливый.

В логическом смысле сравнения иначе передать стихов невозможно, и, следовательно, дело касается до восточного, правого берега, Сарматского, а не западного, Фракийского.

Приближаясь к выходу из Фракийского Босфора в открытое море, Овидий говорит: «His locus est Gemini janua vasta maris…»

Смысл этого стиха не вполне изучен. Назар переводит, соображаясь и с другими переводчиками: «врата, отворяющиеся и в Понт и в Пропонтиду». Того же странного мнения и Lemaire. Но в этом значении — какие же ворота не Gemini? Дело в том, что при выходе из Босфора в Понт находятся Симплегады25, или Кианейские группы торчащих из воды по обе стороны пролива скал, между которыми по причине подводных камней проход был опасен. Кианеи Европейского берега вели к набережным Фракии, а Кианеи Азиатского берега — к набережным Азии. Эти-то скалистые островки, которые для приближающихся к ним со стороны казались движущимися и сливающимися в одну группу, и называет Овидий близнецами26. Но врата-близнецы вместе с тем были и врата близнецов — Кастора и Поллукса. Они вели к их знаменитому храму и городу — Диоскурии27. Смысл стиха, следовательно, простой: «Здесь врата близнецов в пространное море», и в то же время на два пути. Овидий и высчитывает на одном пути города Фракийского берега, а на другом — поселение ахеян, бежавших из Мегары (Алкатоя) на восточном берегу. Во вратах близнецов Овидий и обращается с обетом к Минерве и к близнецам Тиндаридам (Кастору и Поллуксу), покровителям мореходцев — «quos haes colit insula». Эти слова относятся к Symplegadas, a может быть, и к Miletida28. Овидий молит Тиндаридов охранять его на том или другом пути. Один путь через Симплегады открытым морем29, другой прорезывает воды берегов Вистонии30. Овидий как будто не уверен еще, какой путь предстоит ему. Эта неизвестность подтверждается предшествовавшим путем по Эгейскому морю, когда корабль Овидия, плывший мимо Трои, вместо того чтобы направиться в Геллеспонт, повернул к Лемносу и Самофракии, до Темпиры. Там, высадив своего хозяина, корабль возвратился на путь через Геллеспонт, и у Кианей перед Овидием открываются два пути — к населениям западного берега и прямо через море, к городу Милетиды, как выражается Овидий, или к колонии ахеян на восточном берегу31.

Может быть, в недоумении, который путь предстоит ему, Назон и обращается к Кастору и Поллуксу32: «Вас, братья Тиндариды, которым поклоняются в этой уединенной обители (храм Диоскуров близ азиатских Кианей), молю о покровительстве на предстоящих двух путях. Один ведет через открытое море, на другом пути корабль разрезывает Бистонские воды; благоволите, чтоб на том и другом из этих путей, ведущих в противоположные стороны, сопутствовали нам благоприятные ветры».

Но знатоки языка находят в этих стихах не два предстоящих пути на выбор, но два корабля, о благополучном следовании которых Овидий молит так пламенно, как будто на одном везут его плоть, а на другом — душу.

Где же наконец очутился Овидий?

«Близ стран, лежащих под созвездием Медведицы Эриманфской (пустынной) живу я, — говорит он, — окаменела земля от постоянного холода. Предо мной возникает Босфор, Танаис, Скифские болота (латинское название Азовского моря) и кой-какие безымянные и безызвестные страны. Далее нет ничего, кроме необитаемых льдов. О, как я близок от пределов земли!»33

«Проходит уже год, теплый ветер одолевает стужу; как длинна зима Меотиды в сравнении с былыми!»

«В чем же здесь мое наслаждение с наступлением весны? Смотреть, как тает снег от весеннего солнца? Черпать воду, не проламывая льда?..»

«Прибавь ко всему этому наружность страны, где ни зелени, ни цветущего дерева, где вслед за зимой наступает новая зима!»34

Жить в умеренном климате Фракии и жаловаться на суровую льдистую зиму Меотиды, которая на 600 верст северо-восточнее, выходит даже из пределов свободы поэзии. Так могли жаловаться на климат только ссылаемые именно на берега Босфора Киммерийского, например Флавия Домитилла, племянница Тита и Домициана, или св. Климент, сосланный Траяном в этот конечный край преобладания римлян и здесь начавший проповедовать христианство сарматам и скифам.

Но Овидий и повторяет, что он жил на киммерийских, а не на фракийских берегах: «Вот уже шесть лет прошло с тех пор, как я на берегу Киммерийском, живу между гетами в шубах»35.

Кажется, совершенно и определительно означает он место своей ссылки: на границах Скифии, в Сарматии, в округе Томитанском, в Меотиде, на берегах Киммерийского Босфора. Откуда же является тут Истр, т. е. Дунай?

«Искупаю грехи свои: в Скифию, к пределам Истра сослан певец Амура колчаноносца!»36

«С тех пор, как я в Понте, три раза замерзал уже Истр»37.

«Море не оковано уже льдом, погонщик волов не тянет уже через Истр, как прежде, скрипучий сарматский воз»38.

В отношении Истра Геродот сказал: «Истр, величайшая из всех рек, нам известных, всегда равна сама себе, течет и летом и зимой».

Слова его совершенно справедливы в отношении Дуная, который редкую зиму замерзает при устьях на самое короткое время39, и не для езды на воловьих каруцах.

Что же касается до зимы Меотиды, то описание Овидия так сходно со словами Геродота и современника Страбона, что мы считаем не излишним выписать их для сравнения.

Страбон пишет: «Медные сосуды трескаются от замерзших в них жидкостей, но замерзание особенно сильно при самом устье Меотиды, ибо через пролив, разделяющий Фанагорию и Пантикапею, проезжают по льду, как по земле, на возах».

То же говорит и Геродот: «Во всей описанной стране (Скифии) бывает столь жестокая зима, что восемь месяцев продолжаются нестерпимые морозы, даже море и весь Киммерийский Босфор замерзает, и скифы переезжают через оный на возах».

Что сношения двух берегов пролива донского были свободны для скифов и сарматов — это понятно: они составляли одну и ту же босфоранскую область; но чтоб Овидий в Томи, в 800 стадиях от Дуная, мог видеть переплавляющиеся через замерзшую реку воловьи сарматские возы и слышать скрипы их — это непонятно. Дело другое, если бы он был на берегу Понта, при устье замерзающего Босфора Киммерийского — принимая его по туземному названию и азиатскому произношению за Танай40, или Танайский, беспечно смешивал по недоразумению самих современных ему географов с Дунаем и безразлично заменял его для стиха то греческим Ister, то латинским Danubius41.

По Апполонию Родосскому, σίνδοι жили близ устьев Истра, и, следовательно, он также смешивает устья Дона с Дунаем, или Истром.

Обратим внимание на соседство Овидия: «Я здесь один, заброшенный на берега семиустного Истра под влияние ледяной паррасийской девы! Воды Дуная едва защищают от языгов, колхидян, от Metereaque turba и гетов»42.

В отношении эпитета семиусшный поэт мог последовать примеру трагика Сенеки, который называет Танаис семиустным43.

Сарматы и языги жили по язам (болотистым местам придунайским по р. Тишь)44, жили и по всему берегу Меотиды45. Поселения гетов, или гофов, были и в Дакии, и в Босфорании. Но каким образом халдеи Колхиды, обрезывающие крайнюю плоть свою, могли попасть в дунайский стих и тревожить Овидия своими набегами с Кавказа, это понятно только переводчикам Овидия под руководством Низара. В своих «Notes des Pontiques» (L. I. Lettre IV) они сообщают как вещь всем известную, что «le Danube seul séparait Tomes de la Colchide».

Но кроме сарматов и гетов в следующей, III книге «Элегий» Овидий опасается и нашествия бессов из-за Дуная: «Меня окружают зверские сарматы, бессы и геты… Покуда длится лето, Истр ограждает нас: его светлые воды воздерживают их набеги»46.

В отношении бессов опасение живущего в Томи Фракийском было излишне. Бессы, по географам — современникам Овидия, жили не за Дунаем, а с южной стороны Балкан, в верховье р. Стримона. В числе 50 войсковых округов Фракии у бессов была также охранительная претура47.

Если бы Овидий жил не на Дунае, а при устье Донского пролива, то ему действительно могли бы казаться страшны все перечисленные им народы, съезжавшиеся на Донской торг. Но между ними ближайшие соседи, разделяемые только Кубанью, были бы абхазы, а не бессы.

Обратим теперь внимание и на слова Овидия, что он сослан на «конечный предел империи», в страну вновь покоренную.

Эту часть Евксина, близкую к бастарнам и сарматам, держит левая рука Рима. Это страна новейшая из попавших под законы Авзонии, с трудом лепится на границах, охраняющих Империю48.

Эта, по-видимому, загадка насчет местности томитанской страны легко разрешается простым вопросом: какая часть Евксина во время Овидия составляла новейшее приобретение Рима, с трудом охраняемое на восточных границах империи? Европейский ли берег или азийский, придунайская ли часть Черного моря или придонская? Фракия ли едва лепилась к империи при Августе или вновь покоренная Помпеем Босфорания?49

Вероятно, что Овидий видел в храме Минервы иссеченную в честь победителя надпись, исчисляющую новые победы и приобретения Рима: «Помпеи великий, император, совершивший тридцатилетнюю войну, разбивший силы в 12 183 000 человек, потопивший и взявший 846 кораблей, приведший в подданство 1538 городов и крепостей, покоривший все страны от моря Меотического до моря Эритрейского, воздвигает, по обету Минерве»50.

Предельную часть берегов Понта Евксинского, покоренную Помпеем в 61 году Р.Х. и поступившую во власть Рима, населяли кольхи, иниохи (инды омириты, или, по Плинию, имереты), абхазы, эллино — скифы, ахеяне и синды — сарматы или скифы малые.

Несправедливо было бы смотреть на Овидия, даже с кафедры латинского красноречия, как на голого поэта, без всяких сведений. Смешивая Дунай с Доном по превратным понятиям современных ему географов, он, однако же, не смешивает Меотического берега с Фракийским, и во всяком случае не назвал даже угол Фракии страной, только что попавшей под власть Рима и едва державшийся на его границах.

Выпишем еще тираду в отношении местности томитанской области: «Кесарь не ведает, какова жизнь в этих далеких пределах… он не озаботится спросить, в какой части света находятся томитаны. Где эта едва известная краина гетов? Что делают сарматы и суровые языги? Что за поклонение богине Орестее51 в стране тавров? Какие там еще иные народы переносятся на легких конях через окаменелый от стужи Истр?»

«О мой прекрасный Рим! Все эти народы не хотят знать тебя, не боятся оружия ратующей Авзонии!»

Потом Овидий обращается с мольбой к Фабию Максиму, любимцу Августа, чтоб он умилосердил кесаря назначить ему изгнание в иной стране, «чтоб меч дикого гета не исторг его жизни, дарованной богами, и если умереть, чтоб кости его улеглись в земле более мирной, и прах не был подавлен землей скифской и притоптан копытами коней вистонских».

Новое недоразумение. Вистония, или Бистония, принимается по смыслу Овидия за Фракию, и следовательно, бистонские кони, по всем соображениям переводчиков, то же, что фракийские кони.

Упоминаемое Страбоном озеро Вистонское, а по Плинию, и народ, были на р. Стримон, в стране Синдов-Сапеян. Это далекое расстояние от Томи Фракийского и невозможность, чтоб вистонские кони топтали прах Овидия, заставили предполагать, что названием Вистонии он почтил всю Фракию. Предположение, как можно заметить, слишком смелое. Страна синдов-сапеян была, как увидим ниже, и в Придонье. Но поэт мало заботится о стране; ему нужны только мифические злые кони родоначальника сынов Марса — Вистона, которых Диомед откармливал человеческим мясом52.

Спросим теперь, к которой стороне Понта относятся мифические сказания, упоминаемые Овидием.

Посмотрим, сколько славы воздало потомство сыну Эзона (Язона) за то только, что он посетил эту страну53".

Какие отношения имеет поход Язона в Колхиду к противоположному берегу Понта, находящемуся от него наперерез в 1000 верстах? — «Le Danube séparait Tomis de la Colchide, ou Jason pénétra pour enlever la loison d’or», — отвечает переводчик Овидия.

Оспаривать подобные толкования, основанные на промахе, нет необходимости; они доказывают только невнимание к истории или географии там, где все внимание обращено на красоты поэзии.

Исследуем колхидскую легенду о времени и месте построения г. Томи.

«Это место названо Томос потому, что здесь, как говорит предание, сестра изрубила своего брата на части»54.

Изложим вкратце содержание мифического предания, переданного Овидием и основанного на смысле слова Τομή — отсеченная часть, отсечение.

«Кто бы мог подумать, что здесь, между варварскими городами, есть и города греческие. Милетская колония основалась посреди ретов, но название местности гораздо древнее. Основание города относится ко времени убиения Абсирта. Нечестивая Медея, воспользовавшись кораблем, построенным воинственной Минервой, нарушила спокойные дотоле волны бегством своим от отца. В то время как веслы усиливали бег, вестовой вдруг увидел на высоте моря корабль. — Враги! — вскричала Медея. — Я узнаю колхидские паруса! — Встревоженные минийцы55 заторопились отвязывать канаты и вытаскивать якорь.... Между тем приближение колхидских парусов ужасало Медею. — Я погибла! — вопит она. — Как задержать отца? — Окинув взорами вокруг, она остановила их на брате своем. — О, мы спасены: сама смерть подает мне руку помощи! — И с этим словом Медея поражает невинного юношу мечом, рассекает его тело на части и разбрасывает по берегу. Бледные же руки и окровавленную голову выставляет на вершине скалы, чтобы отец узнал своего сына: чтобы, пораженный отчаянием и собирая разбросанные члены его, забыл о преследовании дочери».

Кому мог прийти в голову подобный вымысел, основанный на созвучии эллинского слова Томи с названием города, кроме ахеян-фессалийцев56, поселившихся в Синдике и гордившихся преданиями о своем соотечественнике Язоне, похитившем из соседней им Колхиды и Медею и Золотое руно? Очень естественно, что подобные народные рассказы применяются при сходстве названий к разным местностям57; но следует обращать внимание на ту местность, где вымысел имеет свое начало, основываясь на мифах страны.

Об Апсирте упоминает Арриан в своем «Перипле, или Плавании по набережным Черного моря». Следуя от Трапезонта по восточной стороне Понта, он пишет: «Прибыв в Апсар, который занимает пять когорт, мы выдали им жалование и осмотрели вооружение, стены, рвы, больницы и житницы.... Апсар, по преданию, назывался прежде Апсиртом, по имени убитого Медеей Апсирта, которого могилу здесь показывают…»

«За колхидянами живут в неприступных горах воинственные саны (сваны58), которые прежде платили дань римлянам, а теперь разбойничают… махелоны59 и гиниохи, у которых правителем Анхиал. Соседи их — хидриты, подвластные Фарасману; за ними лазы, управляемые Малассом, получившим власть от тебя. Лазам сопредельны апсилы. Над ними властвует Юлиан, обязанный престолом твоему отцу. Подле них абассы60 — абхазы. Владеющий ими Рисмаг поставлен тобою. За абассами сапиги, в стране которых Севастополь61. Их царь, Спадаг, получил царство от тебя. До Апсара мы плыли к востоку правым берегом Евксина. Апсар, по-моему мнению, крайняя восточная часть Понта. Отсюда до реки Ховон, от Ховон до Сигамы, плыли по направлению к северу. От Сигама же повернули к левой стороне моря — Από δέ Σνγάμου, έχάμπτομεν είς τλν λαιάν πλευράν τοῦ Πόντου».

Здесь нельзя не обратить внимания на разграничение правой и левой стороны моря в смысле древних географов.

Maris Euxini positos ad laeva,

Tomitas quaerere…*

Искать томийцев,

Обитающих по левой стороне Эвксинского Понта (лат.).

Древние представляли всякое море круглой или овальной чашей; по измерению окраин они делили ее диаметрально на две половины. Если ехать от Константинопольского пролива вправо, Азиатским берегом до Тамани, то переезд составит около 1600 верст; если же ехать влево, западным берегом к Днепру и окружая Тавриду, то расстояние переезда до Тамани только 1200 верст62. Сообразно этим расстояниям древние и определяли конечные точки длины моря — мыс Балкана (Эминебурну) и реку Фазис (Рион); а ширины — Синдику на Босфоре (Кимм.) и устье реки Алии. По Агафимену, в его землеописании (Geogr. antique. Jac.Cronovius): длина Понта от Эмоса до реки Фазиса — 6000 стадий (857 верст); ширина: от Фанагории до реки Алии (Halyos) — 2400 стадий (343 версты). Геродот измеряет ширину от Фемискиры (близ реки Алии) до Индии Черноморской, или Сандики (Азиатский берег Босфора), в 3300 стадий; таким образом, у того и другого поперечник, разделяющий море надвое, один и тот же, и Таманский полуостров, который по Плинию жители называли Eion, Eon63, мог быть ad laeva.

Уклоняясь несколько от Апсара, мы возвратимся к нему и к преданию о мифическом событии, совершившемся близ берегов Колхиды. Из всего предыдущего можно сообразить, что местность Томи и Апсирта, или Апсара, одна и та же и что на этой местности, как сообщает Страбон, поселились во время похода Язона пришедшие с ним ахеяне-фоиты64. По всем географам, Фанагория в Синдике; Горгипу признают столицей Синдии; по Страбону, между Фанагорией и Горгиппией живут аспургианы, известные только одному ему, а может быть только переписчикам его. Тут же, по Страбону, рядом с Горгиппией, и ахеяне. У Скилакса между Фанагорией и Пристанью, или столицей синдов, вместо аспургитан — Кипи (Κήποι, Κήπος); ниже пристани синдов (Σινδικός λιμήν) — πάτουσ; а у Плиния πάτουσ обращается в pitius и вместо Пристани синдов — Serri (т. е. Serbi) Cerhalotomi или Cerhalotomos65, что явно составляет ошибочное чтение в каком-нибудь греческом географе. Тут же вместо Τομεάται Скилакса Κερκεται, и вместо και πόλις Τομικός και λιμήι — πόλις Τοριχός, вместо Τομετικι άκρα -Τορετική άκρα (Ptol. V, 9). Но об этих изменениях мы упоминаем подробнее после; здесь же приводим их только для того, чтобы спросить, мог ли Овидий воплощенную легенду на Азиатском берегу переносить на Европейский берег, в угол Фракии, в какой-то сомнительный Томи.

Допытываясь из слов Овидия о климате, топографии, туземном населении и народных легендах Томитанской области, обратимся теперь к сообщаемым им историческим сведениям о Катисе, которого он умоляет, как скептуха, или державца, этой области, о заступничестве перед Августом66.

«Потомок царей, Котис, которого происхождение восходит до Евмолпа, если молва дошла до твоего слуха, что я заброшен в границы твоей земли, то, прошу тебя, не отвергни мольбу и помоги изгнаннику — тебе это возможно. Я не обвиняю судьбу, которая передала меня в твои руки: впервые, и только в этом случае, она не была враждебна мне. Прими благосклонно разбитую ладью мою, и да не будут берега твои столь же жестоки, как волны моря.... Блеск твоего происхождения возлагает на тебя обязанность великодушия: оно есть наследие рода божественного, в чем убеждают — Евмолп, знаменитый родоначальник твой, и предок его Эрихфоний… Ты также достойный сын знаменитого отца, Котис; будь покровом изгнанника, который изнемогает в пределах твоего стана!»

Имя Котис несколько известно истории, а более известно нумизматике Босфора Киммерийского. Как и имена Риметалк, Рискупорис, Фарнак, оно созвучно именам индийским, халдейским или гофским и относится к той эпохе, когда римляне, победив Митридата, кагана понтийского, и овладев странами Восточного берега Черного моря, предоставили духовно-гражданскую власть над ними тому же роду гебров-магов, от которого происходит и Митридат. Имя Котиса повторяется часто в эпоху предания гофов в Босфорании на монетах, которые продолжали, по обычаю, чеканить каганы, утверждаемые императорами и преклонявшиеся пред их истуканами как пред богами земли.

Овидий льстит самолюбию Котиса, сравнивает его с магом Орфеем и называет его вещим — vates, что в древнем смысле значило собственно волхв, прорицатель, чарующий гимнами, как Gauli, прозвище кагана Одена, северного гофского Орфея67.

«Нет царя, который бы более тебя познал науку, который бы более тебя посвящал время мифам68 или познанию. То свидетельствуют твои гимны, и если бы ты скрыл свое имя, я бы не поверил, что их слагал воин Фракии. Не один Орфей песнотворец этих стран: страна Вистона (сына Марса) гордится твоим именем».

Из Вифинии ли Фракийской или из Фракии Вифинской был Котис родом — это трудно разгадать. В послании Овидия важно только сведение, что он сослан в пределы страны, где Rex-Pontifex — Котис.